Тишину субботнего утра нарушал лишь шелест страниц в руках Саши и мерный стук спиц в руках Дарьи Матвеевны.
Мужчина погрузился в свежий детектив, наслаждаясь редкими минутами покоя, пока жена Ева спала.
Дарья Матвеевна, тёща Саши, была женщиной с закаленным сибирским характером.
Её визиты к супругам, недавно вступившим в брак, всегда были событием: она наполняла квартиру энергией, наводила идеальный порядок и неизменно привносила лёгкое смятение в их размеренную жизнь.
Сегодня, однако, она была необычно тиха. Спицы постукивали монотонно, а её взгляд был устремлен куда-то вдаль, за окно, где беззаботно щебетали воробьи.
— Сашенька, — нарушила она молчание своим звучным, низким голосом. — А ты не находишь, что у Евочки в последнее время глаза какие-то… грустные, полные материнской скорби?
Саша медленно опустил книгу, посмотрев поверх очков. Вопрос застал его врасплох.
— Материнской скорби? — переспросил он, постаравшись, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме легкого любопытства. — Дарья Матвеевна, она же с детьми работает. Педагог. У всех воспитателей, наверное, такой взгляд — тёплый, понимающий.
— Нет, ты меня не так понял, — тёща покачала головой, и седые волосы, уложенные в тугой пучок, колыхнулись. — Я не про профессиональное. Я про настоящее, глубинное, как у меня было, когда она была маленькой.
— Ну, вы даёте. Фантазируете. Мы с Евой об этом… мы пока не планировали. Работа, ипотека… — Саша нервно рассмеялся.
— Кто сказал, что планируя, получаешь? — философски изрекла Дарья Матвеевна и снова уткнулась в своё вязание, давая понять, что разговор окончен.
Но семя сомнения было брошено. Саша попытался вернуться к книге, но буквы расплывались перед глазами.
Он отложил её и подошёл к окну. «Материнские глаза» — что это вообще значит? Он вспомнил, как Ева, действительно, в последние месяцы стала более задумчивой, нежной.
Она часто замирала, глядя на играющих во дворе детей. Он списывал это на усталость или природную женственность.
А теперь? Беспокойство, маленькое и противное, шевельнулось где-то под ложечкой.
В этот момент из спальни вышла Ева. В растянутой футболке, с растрёпанными волосами, она выглядела юной и беззащитной.
— Вы тут так тихо… Я аж проспала, — она зевнула и потянулась. Её взгляд упал на Сашу, и она улыбнулась.
Мужчина тут же отогнал от себя нелепые мысли. Какие дети могут быть? Чушь собачья.
День прошёл как по маслу. Завтрак, неспешные разговоры, поход в магазин. Но Саша ловил себя на том, что наблюдает за женой.
Как та разговаривала с капризным ребёнком в очереди — нежно, опустившись на корточки, глядя ему прямо в глаза, как поправила на молодой маме слинги, из которого выглядывало довольное личико младенца.
Мужчина нахмурился. Но это же невозможно. Они были вместе пять лет, женаты три. Он знал о ней всё. Или не всё?
Вечером Дарья Матвеевна собралась уезжать. Надевая пальто в прихожей, она вдруг обернулась к Саше.
— Будь осторожен с ней. Она у меня… хрупкая. Больше, чем кажется. Сердце у неё стальное, но в нём есть трещины.
— Дарья Матвеевна, вы о чём? — спросил Саша, почувствовав, как тревога нарастала с новой силой.
— Ни о чём, старуха бредит, — махнула она рукой. — Ладно, вы меня не провожайте.
Дверь закрылась, и в квартире воцарилась тишина. Саша вернулся в гостиную. Ева убирала со стола, её движения были плавными и грациозными.
— Что это мама сегодня такая загадочная? — заметила она. — То про глаза, то про трещины в сердце. Начиталась, наверное, своих душещипательных романов.
— Ева, — начал Саша, подбирая слова. — А у тебя… не было ли раньше… ну… серьёзных отношений до меня?
Она замерла с тарелкой в руках. Спина женщины напряглась.
— Саш, мы же всё обсуждали. Был Максим, институтская любовь. Ты же знаешь…
— Да, знаю, — Саша подошёл ближе. — Но может, что-то… более серьёзное? О чём ты, может, не хотела вспоминать?
Ева медленно повернулась к мужу. На её лице была тень усталости и растерянности.
— У каждого есть вещи, о которых не хочется говорить. Это было давно. И это не имеет никакого отношения к нашей с тобой жизни.
Её тон был настолько твёрдым, что почти отрезал дальнейшие расспросы. Но именно это нежелание делиться прошлым, которое, как он считал, они уже давно обсудили, и стало последней каплей.
Саша видел — она явно что-то скрывает. На следующее утро Ева ушла на работу.
Мужчина, воспользовавшись своим выходным, нервно ходил по квартире. Он пытался заняться делами, но мысли возвращались к вчерашнему разговору, к словам Дарьи Матвеевны и к уклончивым ответам Евы.
Он подошел к кладовой и взял с верхней полки шкафа, запылённую и забытую картонную коробку с надписью «Ева. Старое».
Саша знал о её существовании, но никогда не заглядывал внутрь — уважал её личное пространство.
Сегодня это уважение пошатнулось. С замиранием сердца Саша снял коробку и открыл ее.
Внутри лежали старые фотографии со студенческих лет, потрёпанные тетради, несколько безделушек.
От сердца отлегло. Он уже хотел закрыть крышку, как вдруг его взгляд упал на толстый конверт, засунутый в самый низ, между страниц старого дневника.
Сашины руки задрожали, и он аккуратно вскрыл конверт. Оттуда выпала пачка старых, глянцевых фотографий.
На первой был снят парк. На скамейке сидела молодая, очень юная Ева. Ему было странно видеть её такой — почти девочкой, с ещё не сформировавшимися чертами лица.
На её коленях лежал… ребёнок. Маленький, пухленький, со смешными кудряшками.
Ева смотрела на него с таким обожанием, с такой безграничной нежностью, что у Саши похолодело внутри.
Он лихорадочно перебирал снимки. Вот Ева катит коляску, вот кормит малыша с ложечки, смеясь, вот они вместе на качелях.
На последней фотографии была надпись на обороте корявым почерком: «Леночке 1 год и 3 месяца. Август 2015».
2015 год. За два года до их знакомства. Леночка… Дочь? Саша опустился на пол и прислонился к шкафу.
Он сидел так, не зная, сколько прошло времени, пока не услышал щелчок ключа в замке.
— Саш, я дома! — послышался голос Евы из прихожей.
Он не ответил, не смог. Мужчина продолжал сидеть на месте, сжимая в руках фотографию, где Ева держала на руках своего ребёнка.
Девушка заглянула в кладовую. Увидев его бледное лицо, разбросанные вокруг фото и открытый конверт в руках, она замерла на пороге.
— Саша… — прошептала она. — Ты… зачем?
— Это кто? — он показал пальцем на фотографию.
Ева медленно опустилась на пол напротив него. Она не плакала, просто посмотрела на него с бесконечной печалью.
— Лена — моя дочь.
— Почему? — это было всё, что он смог выжать из себя. — Почему ты мне ничего не сказала?
Ева прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Когда она заговорила, голос её был ровным, но очень тихим.
— Мне было восемнадцать. Это была ошибка, юношеская глупость. Её отец… он ушёл, едва узнав о беременности. Родители были в шоке, но поддержали. Мама стала моей опорой. Потом родилась Леночка. Я её безумно любила, но я была ребёнком сама, Саш… Не спала ночами, училась на заочном, работала на трёх работах. Мама помогала, как могла, но…
Она сделала паузу, глотая воздух.
— Когда Леночке было два года, она серьёзно заболела. Очень серьёзно. Нужна была дорогостоящая операция, которую мы не могли позволить. Ни я, ни мама. И тогда… тогда объявился её отец. К тому времени он женился на богатой женщине, уехал в Германию. Он сказал, что возьмёт всё на себя, оплатит лечение, даст ей всё, о чём я не могла и мечтать, но при одном условии… Он потребовал, чтобы я отказалась от нее и она стала его законной дочерью и дочерью его новой жены.
Саша слушал, не в силах вымолвить ни слова.
— Я не хотела, Саша! Клянусь тебе! Но смотреть, как твой ребёнок угасает, и знать, что у тебя нет денег ему помочь… Это ломает. Мама уговаривала меня не соглашаться, говорила, что мы как-нибудь справимся. Но я видела страх в её глазах. Видела, как она тает на глазах от бессилия. И я… я подписала бумаги. Лена уехала с ними в Германию. Операция прошла успешно. Она жива, здорова. Я знаю это, потому что её… её приёмная мать, та самая женщина, раз в год присылает мне фотографии. Анонимно. Вот эти фото — это всё, что у меня осталось, — она показала на конверт. — Когда мы с тобой встретились, я была разбита. Я только начала приходить в себя. Эта рана была такой свежей… Я боялась тебя потерять. Боялась, что ты не захочешь связываться с женщиной, у которой такое прошлое. Потом время шло, и сказать становилось всё сложнее. Как подойти и сказать: «О, кстати, у меня есть дочь в другой стране»? Это звучало бы как безумие. Я хотела забыть это все. И мама… мама молчала, потому что я её умоляла. Она всегда считала, что я должна была сказать тебе правду. Вот почему она вчера завела эти разговоры. Она не выдержала…
Саша посмотрел на жену, которая пронесла через годы такое страшное бремя в одиночку.
Его гнев, обида и шок медленно начали уступать место жалости и пониманию.
— И… и ты с ней больше не виделась? Ни разу?
— Нет, — прошептала Ева, и слёзы потекли по её щекам. — Это было условие. Полный разрыв. Она даже не знает, что я существую. Для неё есть папа и мама в Германии..
Она разрыдалась, закрыв лицо руками. Саша, не говоря ни слова, подполз к ней и обнял.
— Прости меня, Саша. Я так боялась тебя потерять, — прошептала Ева.
— Молчи, — тихо сказал он. — Просто молчи, — Саша обнял ее и добавил. — Нам нужно завести своего ребенка. Пришла пора.
— Вон из моей квартиры! Все! Немедленно! — закричала Катя, когда увидела, как свекровь копается в её буфете, а чужие дети бегают по комнате»