— Ты надолго?
Вопрос прозвучал тихо, почти буднично, но заставил Марину замереть с кисточкой для туши у самых ресниц. Она посмотрела на отражение Стаса в зеркале трюмо. Он сидел на краю их кровати — вернее, её кровати — в одних спортивных штанах и смотрел, как она собирается. Неделю назад этот взгляд казался ей полным обожания. Сейчас в нём было что-то другое, тяжёлое и выжидающее, как у таможенника, разглядывающего подозрительный багаж.
— Как пойдёт, — она постаралась ответить легко, возвращаясь к своему макияжу. — Пару часов посидим, может, в кино сходим, если что-то будет. Мы ещё не решили.
— Просто я думал, мы вечер вместе проведём. У нас же теперь… ну, совместная жизнь.
Марина положила кисточку и медленно повернулась к нему. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён в пол. Весь вечер он просидел с ноутбуком, почти не разговаривая, и вот теперь, когда она уже была на полпути к выходу, он вдруг вспомнил про «совместную жизнь».
— Стас, мы же договаривались. Я ещё во вторник сказала, что в пятницу иду с девочками. Ты сказал «хорошо, без проблем».
— Ну, сказал. А сейчас я думаю по-другому. Зачем тебе к ним? Мы же не виделись толком весь день. Я пришёл с работы, ты пришла. Разве тебе меня недостаточно?
Его тон был мягким, почти вкрадчивым, но именно эта мягкость и настораживала. Это не было похоже на обычную мужскую обиду. Это было похоже на лекцию, на установку правил, о которых её забыли предупредить. Она обвела взглядом свою комнату. Всё было на своих местах: стопка книг по искусству на подоконнике, её дурацкий плед с лисами, который он в первый же день назвал «детским садом», её две фиалки на полке. И посреди всего этого — его вещи, как инородные тела, вторгшиеся в устоявшийся мир. Огромная чёрная спортивная сумка в углу, похожая на спящего хищника. Его ноутбук на её кухонном столе, вытеснивший вазу с цветами. Его кружка с глупой надписью «Босс», стоящая рядом с её любимой, с трещинкой на ручке. Он не просто переехал. Он начал медленно, сантиметр за сантиметром, захватывать территорию.
— Дело не в том, достаточно мне тебя или нет, — ответила она, стараясь сохранять спокойствие. — Лена и Катя — мои подруги. Мы встречаемся так каждую вторую пятницу уже лет пять. Это традиция.
— Традиции нужно менять, когда меняется жизнь, — он поднял на неё глаза, и в них не было и тени шутки. Он говорил абсолютно серьёзно. — Раньше ты была одна. Теперь у тебя есть я. Теперь есть «мы». И интересы «нас» должны быть важнее, чем старые привычки. Пойми, я не запрещаю. Я просто объясняю, как будет лучше для наших отношений. Эти вот посиделки, сплетни… это всё прошлое.
Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он не кричал, не требовал. Он поучал. Как отец, объясняющий неразумному ребёнку, почему нельзя трогать спички. Он говорил о «наших отношениях», но она отчётливо слышала только «я», «мои правила», «моё видение». Вся лёгкость и предвкушение весёлого вечера испарились, оставив после себя горький привкус недоумения и зарождающегося гнева.
— Это не прошлое, — отчеканила она, вставая. — Это моя жизнь. И она не закончилась, потому что ты перевёз сюда свою сумку и две пары носков. Я иду к подругам.
Она намеренно не сказала «мы идём», чтобы не дать ему повода для дальнейших дискуссий. Она взяла с кресла маленькую сумочку, проверила телефон. Он молча следил за каждым её движением. Когда она уже была в коридоре, обуваясь, он вышел из комнаты и прислонился к косяку.
— Хорошо. Иди, — сказал он ровно, почти безразлично. — Развлекайся.
Но в этом ровном тоне было столько холодного осуждения, что он прозвучал хуже любой пощёчины. Это было не разрешение, а отсрочка приговора. Марина выпрямилась и посмотрела на него. Он больше не казался ей уставшим или обиженным. Он смотрел на неё как на свою вещь, которая впервые проявила неповиновение.
Она молча открыла дверь и вышла на лестничную клетку. Щелчок замка за её спиной прозвучал как-то окончательно. Уже спускаясь по лестнице, она поняла, что вечер безнадёжно испорчен. Радости не было. Было только давящее чувство, будто она сбежала из тюрьмы, но надзиратель точно знает, куда она пошла, и просто ждёт её возвращения, чтобы ужесточить режим. И этот неприятный, металлический вкус во рту, вкус ржавчины, предвещал, что это только начало.
Выходные подкрались незаметно, принеся с собой не расслабление, а густое, тягучее напряжение, которое можно было резать ножом. Они почти не разговаривали после того вечера. Передвигались по квартире, как два посторонних человека, случайно оказавшихся в одном купе поезда: короткие, функциональные фразы о еде или быте, и больше ничего. Стас демонстративно игнорировал её, проводя всё время с ноутбуком или в телефоне, создавая вокруг себя кокон отчуждения. Марина, в свою очередь, чувствовала, как внутри неё растёт холодное, твёрдое раздражение. Это была не обида, а злость на саму себя за слепоту.
В субботу утром она, как обычно, варила кофе. Аромат заполнял маленькую кухню, но не создавал уюта. Стас вошёл, налил себе воды из фильтра и сел за стол, не говоря ни слова.
— Я в субботу к родителям поеду. С утра, — сказала Марина в спину, её голос прозвучал нарочито ровно. Это был не вопрос и не предложение. Это был факт.
Он медленно повернулся на стуле. На его лице не отразилось ни удивления, ни радости. Только деловая сосредоточенность.
— Хорошо. Во сколько выезжаем?
Ключевое слово «выезжаем» повисло в воздухе. Марина поставила турку на подставку и посмотрела на него в упор.
— Я поеду одна.
— Как это одна? — он слегка нахмурился, словно она сказала какую-то несусветную глупость. — Марина, я вообще-то твой мужчина. Наверное, мне пора познакомиться с твоими родителями нормально, а не на бегу. Это же логично.
Его логика была железной, но какой-то чужой, неживой. Как параграф из устава, который он теперь пытался применить к её жизни. Он не спрашивал, хочет ли она этого. Он констатировал, как должно быть.
— Сейчас не лучшее время, — ответила она холодно. — Я хочу просто съездить к маме, помочь ей с рассадой. Без официальных знакомств.
— А что подумают твои родители? — он подался вперёд, и его голос приобрёл те самые поучающие нотки. — Что они подумают, если ты приедешь одна, когда мы уже неделю как живём вместе? Что у нас проблемы? Что ты меня скрываешь? Ты хочешь поставить меня в глупое положение? Их, себя, меня? Это же элементарные вещи, так принято в нормальных семьях.
«Нормальные семьи». Эта фраза ударила её, как хлыстом. Он, проживший в её квартире семь дней, уже решал, что здесь «нормально», а что — нет. И в этот момент что-то в её голове окончательно встало на место. Все эти разрозненные кусочки — его жалобы на дорогую аренду, его быстрый переезд, его попытки контролировать её досуг — сложились в одну уродливую картину.
— Вспоминаю, как ты жаловался, что хозяин опять поднял цену, — проговорила она медленно, глядя ему прямо в глаза. — Как говорил, что отдавать половину зарплаты за «убитую однушку» — это грабёж. Ты не ко мне переехал, Стас. Ты переехал в бесплатную квартиру с удобным расположением. И теперь пытаешься установить здесь свои порядки, как будто это входит в стоимость проживания.
Его лицо изменилось. Мгновенно. Маска заботливого и правильного мужчины слетела, обнажив злобный, искажённый оскал.
— Да как у тебя язык поворачивается?! — он впервые повысил на неё голос, и тот загремел в маленькой кухне, заставив дребезжать ложку в стакане. — Я ради нас стараюсь, чтобы у нас было будущее! Чтобы всё было как у людей! А ты… Ты всё видишь только со своей эгоистичной колокольни! Тебе просто наплевать на меня и на то, что я чувствую!
Он вскочил, нависая над столом. Его кулаки сжались.
— Значит, так. В эти выходные ты едешь к родителям со мной. Или не едешь вообще. Это моё последнее слово.
Ссора достигла пика и оборвалась. Марина поняла, что дальнейшие слова бессмысленны. Она смотрела на его побагровевшее от злости лицо и не чувствовала ничего, кроме ледяного отвращения. Не было ни страха, ни желания спорить. Было лишь чёткое, ясное осознание.
Она молча развернулась и вышла из кухни. Прошла в комнату, взяла с тумбочки телефон и зашла в ванную, плотно закрыв за собой дверь и повернув щеколду. Этот щелчок прозвучал громче его крика. Она прислонилась спиной к холодной двери, тяжело дыша. Потом подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела незнакомая женщина с жёстким, злым взглядом.
Иллюзия рассыпалась в прах. Человек, который кричал сейчас на кухне, был не её любимым мужчиной, не партнёром. Он был захватчиком. Нахлебником с амбициями тюремного надзирателя. Он не строил с ней семью. Он обустраивал себе удобное и бесплатное лежбище, требуя в качестве бонуса полный контроль над хозяйкой территории. И она, Марина, сама открыла ему дверь. Какая же она была дура. Какая колоссальная, непростительная ошибка.
Неделя превратилась в ледник, медленно ползущий по квартире и замораживающий всё на своём пути. Тишина стала оружием. Они молча завтракали, молча уходили на работу, молча возвращались в свой ледяной кокон. Стас демонстративно игнорировал её, с головой уходя в экран ноутбука, создавая вид занятого и самодостаточного человека. Но Марина чувствовала его присутствие каждой клеткой кожи. Он не просто был в квартире — он её оккупировал, заполняя собой всё пространство, делая воздух тяжёлым и труднопроходимым.
Вечер пятницы ничем не отличался от других. Он сидел в гостиной, она — на кухне, листая на телефоне новостную ленту без всякого интереса. Внезапный звонок прозвучал как выстрел. На экране высветилось «Кира-сестрёнка». Марина ответила, стараясь, чтобы голос не выдавал напряжения.
— Привет! Ты не занята? Я тут рядом, в «Шоколаднице». Может, заскочишь на чашку кофе? Соскучилась.
Этот звонок был не просто предложением. Это был спасательный круг. Глоток свежего воздуха, который нужно было сделать, иначе она просто задохнётся в этой квартире.
— Да, конечно! Через пятнадцать минут буду, — ответила она слишком быстро, слишком радостно.
Она положила телефон и вскочила. Быстро прошла в комнату, сдёрнула с вешалки джинсы и свитер, начала переодеваться. Каждое движение было резким, торопливым. Ей нужно было бежать. Не на встречу с сестрой, а отсюда. Эвакуироваться с тонущего корабля её собственной жизни. Когда она, уже собранная, стояла в коридоре и натягивала ботинки, он вырос из сумрака комнаты. Он не сказал ни слова. Просто встал в дверном проёме, ведущем из коридора в гостиную, и прислонился к косяку, скрестив руки на груди.
— Ты куда-то собралась?
— К Кире. На кофе. Я ненадолго.
Он молча смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме холодного, оценивающего любопытства. Она зашнуровала ботинки, выпрямилась и взяла с полки ключи. Сделала шаг к входной двери. Он сделал шаг ей навстречу, перекрыв собой узкий проход.
— Ты никуда не пойдёшь.
Это было сказано тихо, безэмоционально, но в этой фразе была абсолютная, непреклонная уверенность. Это был не запрет, а констатация факта. Как если бы он сказал, что на улице идёт дождь.
— Что значит «не пойду»? — Марина заставила себя посмотреть ему в глаза.
— Это значит ровно то, что ты услышала, — он говорил медленно, словно объясняя что-то тупому животному. — Я — мужчина в этом доме. И я здесь решаю. И я решил, что ты останешься дома. Твои встречи с подружками, сёстрами, родителями — всё это закончилось. Пойми простую вещь: работа — это необходимость. Это единственное место, куда ты можешь ходить одна, потому что ты приносишь деньги. Всё остальное — это твои прихоти. А я не намерен потакать твоим прихотям. Ясно?
Он излагал свою правду, свою конституцию их совместной жизни. Марина слушала его, но слова долетали до неё как будто через толщу воды. Она смотрела не на его искажённое праведным гневом лицо, а на стену за его спиной. На свою любимую акварель в тонкой рамке — городской пейзаж, который она купила на первой выставке своей подруги. Эта картина, этот кусочек её прошлой, нормальной жизни, висевший в её собственном коридоре, делал происходящее абсолютно сюрреалистичным. В её доме. В её крепости. Чужой человек читал ей правила её же существования.
Она молча сделала шаг, пытаясь обойти его. Он отреагировал мгновенно. Его пальцы впились в её предплечье, как клещи. Хватка была твёрдой, болезненной. Она дёрнулась, вырывая руку с такой силой, что чуть не потеряла равновесие.
— Ты меня слушаться будешь! — взревел он, и его лицо побагровело. Контроль был потерян, маска слетела окончательно. Остался только голый, животный гнев собственника, чья вещь посмела взбунтоваться.
Слова у него закончились. Он шагнул к ней, и его правая рука взметнулась вверх для удара. Чтобы показать. Чтобы доказать. Чтобы закрепить свою власть раз и навсегда.
В этот самый момент, когда его ладонь уже начала движение вниз, Марина не отшатнулась и не вскрикнула. Она подняла голову, и её глаза, до этого холодные, вспыхнули яростным, злым огнём.
— Заткнись и вали отсюда! Ты мне не муж и никогда им не будешь! Ты просто недоразумение, которое было в моей жизни! Так что можешь искать себе новый дом, но тут ты ни за что не останешься!
Его рука замерла в воздухе. Весь мир, казалось, замер вместе с ней.
Его рука застыла в воздухе, словно сломанный механизм. Секунды растянулись в липкую, звенящую вечность. На его лице отразилось нечто более сложное, чем гнев — растерянность. Он ожидал слёз, мольбы, испуганного подчинения. Он не ожидал этого ледяного, презрительного спокойствия, этой прямой, как стальной стержень, спины. Её слова, брошенные с тихой яростью, обезоружили его куда сильнее, чем любой крик. Они не просто отвергли его власть — они аннулировали его самого, превратив из «мужчины в доме» в жалкое «недоразумение».
Медленно, очень медленно, он опустил руку. Но это не было жестом примирения. Это была смена тактики.
— Ты истеричка, — выплюнул он, и в его голосе уже не было угрозы, только брезгливость. — Посмотри на себя. Глаза безумные. Ты сама провоцируешь, а потом обвиняешь меня. Я просто хотел поговорить, объяснить тебе, как лучше для нас, а ты… Ты устраиваешь цирк.
Это была последняя, отчаянная попытка вернуть контроль, перевернуть ситуацию, снова сделать её виноватой. Но магия его слов больше не работала. Марина смотрела на него так, как смотрят на надоедливую муху, севшую на стекло. Она видела его насквозь: всю его мелочность, всю его трусливую жажду власти над тем, кто слабее.
Она молча шагнула к полке, взяла свой телефон и, не отрывая от него взгляда, набрала номер.
— Что ты делаешь? — спросил он настороженно.
— Алло, Кира? Привет. Да, всё нормально. Слушай, я сейчас не смогу подъехать. У меня тут гость засиделся. Можешь попросить Андрея заехать за мной минут через двадцать? И пусть подождёт внизу. Да, спасибо. Целую.
Она нажала отбой и положила телефон на полку экраном вверх. Её руки не дрожали. Её голос был абсолютно ровным.
— У тебя двадцать минут, — сказала она тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень. — Чтобы собрать свои вещи и исчезнуть из моей квартиры. Если через двадцать минут ты будешь здесь, я снова позвоню сестре, и Андрей поднимется. Думаю, с ним у тебя разговор получится не таким конструктивным.
Он смотрел на неё, переводя взгляд с её лица на телефон, и в его глазах боролись ярость и страх. Упоминание другого мужчины, сильного, реального, окончательно разрушило его иллюзию всемогущества. Он больше не был хозяином положения. Он был чужаком, которому вежливо, но твёрдо указали на дверь.
Он ничего не ответил. Молча, сгорбив плечи, он прошёл в комнату. Марина осталась в коридоре, прислонившись к стене. Она слышала, как он с остервенением срывает с вешалок свои рубашки, как глухо стучат о пол его ботинки, как злобно звякнула молния на огромной чёрной спортивной сумке, которая так раздражала её с первого дня. Эта сумка, похожая на спящего хищника, теперь жадно поглощала его вещи, его присутствие, его короткую власть над этим домом. Он небрежно сгрёб с её трюмо свой дезодорант и бритву, смахнув на пол её флакончик с духами. Флакон не разбился, только глухо стукнулся о ковёр. Марина даже не вздрогнула. Это было уже неважно.
Через пятнадцать минут он вытащил сумку в коридор. Она была набита до отказа, безобразно раздута. Он прошёл на кухню, схватил свою кружку с надписью «Босс» и сунул её в боковой карман. Потом, обуваясь, он избегал смотреть на неё. Весь его гонор, вся его напускная мужественность испарились, оставив после себя только озлобленного, униженного человека.
Уже стоя на пороге, с сумкой в руке, он всё-таки обернулся.
— Ты ещё пожалеешь об этом, — бросил он глухо.
— Я уже жалею, — спокойно ответила она. — Жалею о той минуте, когда дала тебе ключ.
Он дёрнулся, словно от пощёчины, резко развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью.
Марина дождалась, пока затихнут его шаги на лестнице. Потом медленно, почти ритуально, повернула ключ в замке. Один оборот. Второй. Щелчок засова прозвучал как самый прекрасный звук на свете. Она прижалась лбом к холодной двери, и только теперь её тело отпустило. По ногам пробежала мелкая, нервная дрожь. Она глубоко вздохнула, втягивая в лёгкие воздух своей квартиры. Он был другим. Чистым. Лёгким. Свободным.
Она обошла квартиру, как дозорный обходит свои владения после битвы. Открыла настежь окно на кухне, впуская прохладный ночной воздух. Подняла с пола флакончик духов. Посмотрела на пустое место в углу, где ещё полчаса назад стояла его чудовищная сумка. Впервые за две недели она почувствовала, что вернулась домой. Больше не было ни страха, ни гнева. Только огромная, всепоглощающая усталость и тихое, ясное понимание — она только что спасла свою жизнь…
Муж предложил делить долги его взрослой дочери, но жена приняла неожиданное решение