Тот вечер должен был стать идеальным. Пять лет брака. Пять лет, которые Артем, мой муж, назвал «пятью годами терпения с моим характером», но в его глазах читалась шутка. Ну, почти.
— Алиса, закрой глаза, — его голос звучал торжественно, с легким, знакомым мне оттенком волнения.
Я послушно опустила веки, слыша, как он шуршит бумагой. В носу защекотал аромат жареной курицы — он сам готовил ужин, отправив меня читать в гостиную, подальше от кухни.
— Так, можно смотреть?
— Минуточку… Готово!
Я открыла глаза. Передо мной на столе лежала не коробка, а изящный конверт. На нем был стилизованный рисунок — Карлов мост и готические шпили. Сердце екнуло. Я медленно, почти боясь ошибиться, взяла его в руки. Внутри — билеты. Москва — Прага. И не просто билеты, а целый тур на три дня.
— Артем… — выдохнула я, и голос дрогнул. — Это правда?
Он сиял, как мальчишка, который получил пятерку.
— Правда. Три дня только для тебя. Прогулки по мощеным улочкам, кофе в старинных кофейнях, никакой готовки, уборки и… — он многозначительно посмотрел в сторону комнаты нашей четырехлетней дочки Софийки, — никаких ночных «мама, я хочу пить».
Я рассмеялась, но внутри что-то кольнуло. Легкая тревога. Мы редко расставались с Софийкой больше чем на пару часов.
— А как же ты? Работа? И Софийка… Она без меня…
— Я все продумал! — перебил он, садясь рядом и обнимая меня. — Я взял отгулы. А Софийку… мама поможет. Она уже в курсе, ждет не дождется провести время с внучкой.
Тревога усилилась, превратившись в холодный, тяжелый комок в животе. Его мама. Людмила Петровна. Женщина с стальным взглядом и непоколебимой уверенностью в том, что она лучше всех знает, как нужно жить, воспитывать детей и вести хозяйство.
— Артем, ты уверен? Твоя мама… она же начнет устанавливать свои правила. Будит Софийку в семь утра, потому что «ребенок должен привыкать к режиму», будет кормить ее манной кашей, которую та ненавидит…
— Перестань! — его голос прозвучал резче, чем он, вероятно, хотел. — Мама просто хочет помочь. И она права — тебе нужен отдых. Ты вся на нервах, последние месяцы только и делаешь, что работаешь и бегаешь по детским врачам. Это мой подарок тебе. Наш подарок. Не отказывайся.
Он смотрел на меня умоляюще. И в его глазах я увидела не только заботу, но и усталость. Усталость от моих вечных опасений, от моих конфликтов с его матерью. Я взяла конверт в руки. Прага… Моя давняя мечта.
— Хорошо, — сдалась я, прижимая подарок к груди. — Спасибо тебе. Это… неожиданно. И очень мило.
Он расцвел, поцеловал меня в макушку.
— Вот и умничка. Все будет прекрасно, ты уезжаешь и забываешь обо всех проблемах. Я тут все держу под контролем.
Эта фраза «я все держу под контролем» прозвучала так бодро и уверенно, что я попыталась отогнать прочь последние сомнения. Возможно, он прав. Возможно, мне действительно нужно это путешествие.
Вечер прошел в приятных хлопотах. Я начала собирать чемодан, а Артем уложил Софийку спать, прочитав ей на ночь сказку, что обычно была моей обязанностью. Лежа в кровати, я уже представляла себе узкие улочки Праги, запах свежей выпечки, вид с Пражского града. Тревога потихоньку отступала, уступая место предвкушению.
Ничто не предвещало бури. Ничто не говорило о том, что этот подарок окажется с таким горьким, разрывающим душу привкусом. И что слова «я все держу под контролем» станут самой страшной шуткой в моей жизни.
Утром, уже в аэропорту «Домодедово», я получила первое предупреждение. На табло статус моего рейса SU 2000 сменился с «Регистрация» на «Задерживается». Я вздохнула. Обычное дело. Час ничего не решает.
Но через час задержка сменилась на сухое «Отменен». В зале начался хаос. Я, как и сотни других пассажиров, оказалась в очереди к стойку перевозчика, пытаясь добиться внятного ответа. Три часа. Три бесконечных часа ушло на то, чтобы сдать багаж, получить обратно паспорт и слушать оправдания сотрудников о «технических неполадках».
Вся романтика путешествия испарилась, растворившись в усталости и раздражении. Я вышла из аэропорта, где уже начинались осенние сумерки. Позвонила Артему. Трубку не взяли. «Наверное, гуляет с Софийкой в парке, телефон в кармане куртки не слышит», — подумала я без особой тревоги.
Поехала домой. В такси смотрела на мелькающие огни и думала, что сейчас приду, обниму своих двух самых родных людей, и этот провальный день наконец-то закончится. Мы поужинаем, я расскажу им о своих злоключениях, мы посмеемся. Дом казался тихой гаванью, убежищем от всех неприятностей.
Я еще не знала, что мой дом перестал быть моей крепостью. И что самый страшный удар ждал меня не в аэропорту, а за знакомой дверью квартиры номер сорок семь.
Таксист любезно помог мне вытащить чемодан из багажника. Я кивнула с благодарностью, взяла ручку чемодана и направилась к подъезду своего дома. Усталость валила с ног, но мысль о том, что сейчас приму горячий душ и упаду в собственную кровать, придавала сил. Воздух был прохладным, и я куталась в легкое пальто, вспоминая, что Прага в это время года, наверное, такая же ветреная.
Подъезд встретил меня знакомым запахом чистоты и тишиной. Я поднялась на свой этаж, нащупала в сумочке связку ключей. Большой, старый ключ от квартиры я всегда узнавала на ощупь. Я вставила его в замочную скважину, повернула… и ничего не произошло. Ключ уперся во что-то внутри, как будто его путь преградила невидимая стена.
Я нахмурилась. Наверное, заело замок. Артем вечно не смазывал его, откладывая на потом. Я вытащила ключ, снова вставила, нажала на дверь плечом, пытаясь помочь — безуспешно. Металл холодно и неприступно упирался в пальцы. По телу пробежала легкая дрожь недоумения. Может, я ошиблась этажом? Нет, это моя дверь, с маленькой царапиной у ручки, которую оставила Софийка, когда училась ходить с своей машинкой.
И тут я услышала. Сначала это был просто гул, доносившийся из-за двери. Но, прислушавшись, я различила громкую, ритмичную музыку. Какой-то поп-хит, который обычно крутили по радио. И смех. Смех моей свекрови, Людмилы Петровны, — громкий, раскатистый, который я бы узнала из тысячи.
Сердце заколотилось где-то в горле. Что они делают? Устраивают вечеринку? Но почему тогда дверь заперта на цепочку или на дополнительный замок? Я снова потянула за ручку, будто от этого что-то могло измениться.
Я достала телефон. Набрала Артема. Длинные гудки отзывались эхом в тишине подъезда, а из-за двери продолжала играть музыка. Он не брал трубку. Я сбросила и набрала номер Людмилы Петровны. Та же история — гудки, гудки, а затем переход на автоответчик.
Тревога, которую я усыпила в такси, проснулась с новой силой, превратившись в холодный, сжимающий горло страх. Я резко нажала на кнопку звонка. Резкий, пронзительный звук разрезал воздух. Музыка за дверью на мгновение стихла, будто кто-то убавил громкость. Послышались шаги.
Дверь приоткрылась не на цепочку, как я ожидала, а на несколько сантиметров. В щели показалось лицо незнакомой девочки лет шести-семи, с двумя аккуратными косичками и большими любопытными глазами.
— Тебе чего? — спросила она, бесцеремонно разглядывая меня и мой чемодан.
У меня перехватило дыхание. Кто это? Почему в моей квартире чужие дети?
— Впусти меня, — проговорила я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно громко. — Это моя квартира. Я живу здесь.
Девочка ничего не ответила, обернулась и крикнула вглубь квартиры:
— Баба Люда, там какая-то тетя!
Щель в двери стала шире. Из-за спины девочки появилась Людмила Петровна. На ней был мой шелковый халат цвета фуксии, который я надевала только по особым случаям. На лице ее застыла маска не то удивления, не то раздражения.
— Алиса? — произнесла она, и ее брови поползли вверх. — Ты чего это так рано? Мы тебя завтра ждали.
Людмила Петровна стояла в проеме, загораживая собой вход. Мой шелковый халат обтягивал ее полную фигуру, и мне дико захотелось сорвать его с нее, вернуть себе. Но мысли были уже не о халате.
— Рано? — прошептала я, не веря своим ушам. Мой взгляд скользнул за ее спину, вглубь гостиной. То, что я увидела, заставило сердце упасть куда-то в пятки.
Мой диван, бежевый уголок, который мы с Артемом выбирали с таким трудом, был застелен какой-то старой, мятой простыней в мелкий цветочек. На нем, развалясь, сидели две женщины, я их никогда не видела. Они держали в руках бокалы с красным вином. На журнальном столике, купленном мной на первую зарплату, стояли тарелки с объедками, какие-то салфетки, пустая бутылка из-под шампанского. По полу, по моему светлому ковру, тянулись следы от обуви. А по всей квартире, словно тараканы, бегали чужие дети — мальчик лет пяти и девочка, что открыла дверь.
— Людмила Петровна, что здесь происходит? — голос мой набрал громкости, но внутри все сжималось в холодный комок. — Где Артем? Где Софийка?
Я попыталась войти, но свекровь не отодвинулась, лишь прикрыла дверь чуть сильнее.
— Успокойся, не делай из мухи слона! — ее голос звучал раздраженно-снисходительно. — Артем на кухне. А Софийка… не волнуйся, все в порядке.
— Где моя дочь? — каждое слово я выдавила сквозь зубы. Страх, острый и животный, заставил меня оттолкнуть дверь с силой, которой я сама от себя не ждала. Людмила Петровна ахнула и отшатнулась.
Я ворвалась в прихожую. Воздух в квартире был спертым, пахло едой, вином и чужими духами. Я, не глядя на ошарашенных женщин на диване, прошмыгнула в зал.
— Софийка! — позвала я, но в ответ был только визг бегающих детей.
Я ринулась в ее комнату. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Дверь была распахнута. Войдя внутрь, я замерла на пороге.
В краватке моей дочери, под ее любимым одеялом с единорогами, спала та самая чужая маленькая девочка, которую я мельком видела в дверях. Русые кудряшки разметались по подушке. Рядом, на стуле, висело чужое детское платье. Игрушки Софийки были разбросаны по полу, некоторые сломанные.
Но самой Софийки здесь не было.
В глазах потемнело. Я схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.
— Где она? — я обернулась к Людмиле Петровне, которая нехотя последовала за мной. В голосе моем слышалась уже не ярость, а чистая, беспримесная паника. — Людмила, я тебя спрашиваю, где мой ребенок?!
— Да успокойся ты, истеричка! — фыркнула она, поправляя на себе мой халат. — Я же сказала — все в порядке. Артем отвел ее к моей сестре, тете Люде, на ночь. А то тут дети, шумно, малышке спать мешали бы. Мы же о ее сне позаботились!
К тете Люде? К этой ворчливой старухе, которая вечно ворчала, что Софийка слишком шумная? Без меня? Без предупреждения?
В этот момент из кухни вышел Артем. На нем был мой фартук, в руках он держал сковородку, с которой капал жир на пол. Увидев меня, он остолбенел. Сковорода чуть не выпала у него из рук.
— Алиса? Ты… как ты… Рейс же отменили?
Он выглядел растерянным, виноватым, как школьник, пойманный на шалости. И этот его вид, этот фартук, эта сковорода, в то время как наша дочь была бог знает где, а в нашем доме хозяйничали чужие люди, вызвали во мне такую бурю, что я на мгновение онемела, подбирая слова, достаточно острые, чтобы ранить.
Тишина в комнате повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь сопением чужого ребенка в кроватке моей дочери. Я смотрела на Артема, искала в его глазах хоть каплю понимания, осознания масштаба кошмара. Но видела лишь испуг и растерянность.
— Ты отвел нашу дочь к тете Люде? — прозвучал мой вопрос тихо, но в тишине он отозвался, как удар хлыста. — Без моего ведома? Пока в нашем доме… это? — я повела рукой, охватывая весь хаос.
— Алиса, давай не будем… — он начал, беспомощно глядя на сковороду в своей руке.
— Не будем что? — мой голос сорвался на крик. Слезы, которые я сдерживала, подступили к горлу, но я их глотала, давясь ими. — Не будем говорить, что ты отдал нашего ребенка, чтобы твоя мама могла спокойно пьянствовать с подругами в моей квартире?!
Людмила Петровна фыркнула, подходя ближе. От нее пахло дорогим коньяком и духами.
— Какое пьянство? Мы культурно отдыхаем! У Маши внуки, у них дома ремонт, вот мы и собрались у тебя. Просторно же, никто не пользуется. А ты скандалишь, как торговка с базара.
Каждое ее слово било по нарастающей боли. «У тебя». «Никто не пользуется». Это был мой дом. Моя крепость. А она говорила о нем, как о бесхозной площади.
Я оттолкнула Артема и прошла в нашу с ним спальню. Дверь была приоткрыта. Я толкнула ее, и мне показалось, что сердце мое остановилось.
Наша двуспальная кровать была смята. На одеяле лежали крошки. А на моей прикроватной тумбочке, сдвинутый и лежащий не так, как я его оставляла, был мой старый кожаный блокнот. Дневник. Я вела его с юности, записывала туда самые сокровенные мысли, страхи, радости. Он был моей тайной, моей отдушиной. Я всегда прятала его в нижней ящик, под стопку белья.
Теперь он лежал на виду. Уголок одной страницы был загнут. Кто-то трогал его. Кто-то листал. Кто-то читал.
Это было последней каплей. Нарушение было уже не бытовым, не просто хамским. Оно стало тотальным, проникшим в самое святое — в мое личное пространство, в мои мысли.
Я медленно обернулась. Артем и Людмила Петровна стояли в дверях, наблюдая за мной.
— Кто? — спросила я, и голос мой был хриплым, чужим. — Кто это трогал?
Людмила Петровна пожала плечами, ее взгляд скользнул по блокноту с презрительным любопытством.
— Ой, не знаю. Дети, наверное, баловались. Или Машина внучка. Что ты как на иголках? Ничего же страшного.
Артем молчал, опустив глаза. Он понимал. Он знал, что это для меня значило. И его молчание было громче любого крика.
В этот момент мой взгляд упал на комод. На нем стояла большая фоторамка, подаренная мне мамой. В ней всегда было наше с Софийкой фото, где мы вместе смеемся в парке. Теперь в рамке красовалась какая-то чужая девочка, та самая, что спала в кроватке. Нашу фотографию кто-то снял и небрежно положил рядом, лицевой стороной вниз.
И я все поняла. Это был не просто беспорядок. Это был захват. Они не просто находились в моем доме. Они стирали меня из него. Мои вещи, мои фотографии, мои правила, мой ребенок — все было временно удалено для их удобства.
Я посмотрела на Артема, на его виновато опущенную голову. На Людмилу Петровну, с ее высокомерным, самодовольным взглядом. И впервые за этот вечер ярость отступила, уступив место другому, гораздо более холодному и страшному чувству — полному и безоговорочному осознанию предательства.
Я больше не кричала. Я просто выдохнула, обращаясь к мужу:
— Поезжай и забери мою дочь. Сейчас же.
Мои слова — «Поезжай и забери мою дочь. Сейчас же» — повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Тишина, которая за ними последовала, была оглушительной. Даже дети в гостиной притихли, почуяв взрослую грозу.
Артем наконец поднял на меня глаза. В них плавало непонятное выражение — не раскаяние, а скорее растерянность и досада.
— Алиса, ну вот опять… — он начал с привычной ноткой раздражения, будто я опять из-за ерунды закатываю сцену. — Сейчас ночь на дворе! Ребенок спит. Тетя Люда уже, наверное, легла. Завтра утром…
— Сейчас, — повторила я, не повышая голоса. Внутри все превратилось в лед. — Я не спрашиваю. Я требую. Ты отвел мою дочь без моего согласия. Ты приведешь ее обратно. Немедленно.
Людмила Петровна фыркнула и, проходя в гостиную, бросила через плечо:
— Драматизируешь, как всегда. Ребенок под присмотром, все в порядке. Артем, не слушай ее идиотских приказов.
Но Артем смотрел на мое лицо и, кажется, впервые за этот ведор понял, что это не истерика. Это что-то другое. Он медленно поставил сковороду на пол в прихожей.
— Ладно… — пробормотал он. — Поеду.
Он потянулся за курткой, висевшей на вешалке, под которой стояли чужие ботинки.
— И пока ты будешь в пути, — голос мой прозвучал четко и громко, чтобы слышали все в квартире, — у этих людей есть ровно пятнадцать минут, чтобы собрать свои вещи и убраться из моего дома.
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Даже музыка, доносившаяся оттуда, была приглушена. Затем послышался возмущенный шепот.
— Что? — Людмила Петровна развернулась, как фурия. Ее лицо побагровело. — Ты что, меня выгоняешь? Меня? Мать твоего мужа?!
— Я выгоняю посторонних людей, которые вторглись в мое жилище без моего разрешения, — ответила я, вынимая из кармана телефон. — И если через пятнадцать минут они еще будут здесь, я вызову полицию. Статья 139 Уголовного кодекса РФ. Нарушение неприкосновенности жилища. Хотите познакомиться с ней на практике?
Артем замер с курткой в руках, его глаза округлились.
— Алиса, ты с ума сошла! Полиция? Какая полиция?!
— А ты как думал? — впервые за этот вечер я посмотрела на него с ледяным презрением. — Ты впустил в наш дом толпу посторонних людей, пока меня не было. Ты отдал нашу дочь чужим теткам. Ты позволил им рыться в моих вещах. — Я кивнула в сторону спальни. — Ты думал, я приду и буду мыть за ними посуду?
Одна из женщин, та, что сидела на диване, неловко поднялась.
— Людмила, может, мы и правда… Это как-то неудобно…
— Сиди! — рявкнула моя свекровь. Она подошла ко мне вплотную, сверкая глазами. — Ты кто такая, чтобы мне приказывать? Это дом моего сына! Он здесь хозяин! Он нам и разрешил!
Этой фразы я и ждала. Она сама все расставила по местам.
— Ошибаешься, Людмила Петровна, — я улыбнулась, и улыбка моя была без единой капли тепла. — Эта квартира была куплена моими родителями и оформлена на меня. Еще до свадьбы. Твой сын здесь не собственник. А ты — и подавно. Так что сейчас вы все — посторонние лица на моей частной территории. И мое терпение лопнуло.
Я подняла телефон и сделала вид, что набираю номер.
— Девять-один-один… — проговорила я вслух.
В этот момент в дверном проеме, ведущем из прихожей в гостиную, появилась фигура соседа сверху, Николая Ивановича. Пожилой, уважаемый в доме мужчина, бывший военный. Он стоял в своей распахнутой куртке, с сумкой в руке, видимо, только что вернулся домой. Его строгий взгляд скользнул по грязной прихожей, по испуганным детям, по мне с телефоном в руке и багровой от ярости свекрови.
— У вас тут не шумно, а целое сражение, — произнес он спокойно, но весомо. — Это что за представление, Людмила Петровна? Детей до ночи пугаете?
Появление Николая Ивановича действовало как удар холодной воды. Даже Людмила Петровна на мгновение опешила, отступив на шаг назад. В его присутствии ее буйная самоуверенность вдруг показалась мелкой и пошлой.
— Николай Иванович, — голос моей свекрови внезапно стал неестественно сладким и виноватым. — Мы тут, знаете, просто собрались по-семейному… Неожиданно все вышло.
— По-семейному? — старик медленно перевел взгляд на меня, стоящую с телефоном в дрожащей руке, на грязный пол, на чужих детей, робко выглядывающих из гостиной. — На посиделки с детьми до десяти вечера? И почему тогда днем я видел, как ваш сын вел маленькую Софийку куда-то, а девочка навзрыд плакала?
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. У меня сжалось сердце. Софийка плакала? Когда Артем вел ее к тете Люде? Я посмотрела на мужа. Он побледнел и опустил голову еще ниже.
— Она просто капризничала, не хотела идти! — быстро оправдалась Людмила Петровна, но ее уверенность дала трещину.
— Не похоже было на капризы, — строго сказал Николай Иванович. — Ребенок был в отчаянии. Я как раз с собакой гулял. Хотел подойти, спросить, но вы очень спешили, Артем. — Он посмотрел прямо на моего мужа, и тот не выдержал этого взгляда. — Я твоего отца уважал, Людмила Петровна. Он бы никогда не позволил such безобразие в своем доме. И уж тем более не позволил бы третировать свою невестку и пугать собственного внука.
Это было попадание в самую точку. Людмила Петровна боготворила память о своем покойном муже, выставляя его эталоном чести и порядочности. Упрек, что она плюет на его память, обезоружил ее окончательно. Она молча отвела глаза, губы ее подрагивали.
— Я… я не… — она не нашлась, что ответить.
— Мне кажется, вашим гостям пора, — Николай Иванович кивнул в сторону гостиной. Его спокойный, полный авторитета тон не допускал возражений. — А вам, Людмила, стоит успокоиться и дать людям навести порядок в их доме.
Этих слов было достаточно. Женщины, сидевшие на диване, засуетились, начали собирать свои сумки, звать детей. Атмосфера вседозволенности, которую создала свекровь, мгновенно испарилась под строгим взглядом соседа.
— Я останусь здесь, пока все не уйдут, — тихо, но четко сказал Николай Иванович, обращаясь ко мне. — И если понадобятся свидетели… для чего угодно… вы знаете, где меня найти.
Он не стал лезть в детали, не требовал объяснений. Он просто видел несправедливость и встал на сторону того, кого обижали. Эта простая человеческая solidarity вызвала у меня ком в горле. После предательства мужа это была первая капля чего-то доброго и правильного.
Я кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности.
Артем, мрачный и подавленный, наконец надел куртку.
— Я поехал, — бросил он в пространство и, не глядя ни на кого, вышел за дверь.
Людмила Петровна, постаревшая за несколько минут, молча поплелась в гостиную, чтобы помочь своим подругам собраться. Слышались приглушенные вздохи, шепот, звон посуды.
Я осталась стоять в прихожей среди хаоса, но теперь я была не одна. Свидетель был здесь. Правда была на моей стороне. И впервые за этот бесконечный вечер я почувствовала, что почва под ногами перестала быть зыбкой. Она была твердой, хоть и усеянной осколками моей прежней жизни.
Последняя гостья, бормоча извинения, выскользнула за дверь. Николай Иванович, кивнув мне на прощание, вышел следом. Щелчок замка прозвучал как гром среди внезапно наступившей тишины. Я осталась одна.
Одна в своем разрушенном гнезде.
Я обошла квартиру медленными, неуверенными шагами. В гостиной на диване лежала та самая чужая простыня, на столе стояли грязные бокалы, пол был усыпан крошками. В спальне пахло чужими духами, а на кровати все еще лежали крошки. В детской мирно посапывала чужая девочка. Я не стала ее будить. Какая она виноватая?
Я порошла к окну и раздвинула штору. На улице была ночь. Где-то там Артем ехал за нашей дочерью. Моей дочерью. Мысль о том, что Софийка плакала, когда он вел ее к тете Люде, заставляла сердце сжиматься от боли и ярости.
Мне нужно было сделать что-то. Действовать. Чтобы не сойти с ума.
Я взяла телефон и нашла в контактах номер Кати, моей подруги-юриста. Она работала допоздна, я знала.
— Алло? Алиса? — ее бодрый голос прозвучал для меня как глоток свежего воздуха. — Ты уже в Праге? Как полет?
— Кать, я дома, — голос мой снова предательски дрогнул. — У меня… кошмар.
Я, сбиваясь и задыхаясь, за десять минут выложила ей все. Про отмененный рейс, запертую дверь, чужих людей, свекровь в моем халате, дневник, чужого ребенка в нашей кроватке и, самое главное, про Софийку, которую увезли без моего ведома.
На другом конце провода повисла шокированная пауза.
— Ты сейчас серьезно? — наконец выдавила Катя. — Артем… он вообще в своем уме? Это же… Это даже не хамство, это какое-то психическое отклонение!
— Что мне делать, Кать? — прошептала я, чувствуя, как слезы снова подступают. — Я не могу это простить. Никогда.
— Слушай меня внимательно, — голос Кати стал деловым и четким. — Первое: успокойся. Ты права на все сто. Второе: эта квартира твоя, и он не имеет на нее никаких прав. Можешь хоть сегодня замки поменять. Третье: он не имел права без твоего согласия куда-то увозить Софийку. Это можно расценивать как самоуправство. Четвертое: если решишься на развод, он будет платить алименты. И на квартиру претендовать не сможет, она твоя добрачная собственность. Запомнила?
Ее слова ложились на душу целебной мазью. Они структурировали хаос, превращали мои эмоции в конкретные пункты плана.
— Запомнила, — кивнула я, хотя она не видела. — Спасибо.
— Держись, родная. Завтра все обсудим подробно. Если что, звони в любое время.
Я положила трубку и снова осталась наедине с тишиной. Руки сами потянулись к бутылке того самого вина, которое не успели допить «гости». Дорогое итальянское кьянти, которое мы с Артемом купили в прошлом году на годовщину и берегли на особый случай.
Я откупорила ее. Не стала искать бокал. Я налила вино в простую кружку, стоявшую в шкафу. Его терпкий, насыщенный вкус обжег горло. Я пила его, стоя посреди гостиной, и смотрела на этот беспорядок.
И тут меня накрыло. Не ярость, не страх, а огромная, всепоглощающая жалость. Жалость к той Алисе, которая три часа назад ехала в такси и мечтала о своей кровати. Жалость к нашему браку, который рассыпался в прах за один вечер. Жалость к Артему, который оказался не мужем, а слабым, ведомым мальчиком.
Слезы текли по моему лицу беззвучно, смешиваясь с вкусом вина. Я не пыталась их смахнуть. Я дала себе выплакать всю боль, всю обиду, все разочарование.
Потом слезы закончились. Я допила вино из кружки, поставила ее на стол и вытерла лицо.
Я подошла к большому зеркалу в прихожей. Из него на меня смотрела незнакомая женщина. Растрепанные волосы, заплаканные глаза, но в этих глазах появилось что-то новое. Что-то твердое. Стальное.
Я посмотрела на свое отражение и тихо, но очень четко произнесла вслух:
— Всё. Точка. С завтрашнего дня начинается война.
И впервые за этот вечер я почувствовала не боль, а холодную, безжалостную решимость.
— Чужой ребенок в мои планы не входил, — сообщила супруга и подала на развод