— Вы к кому? — голос в дверях прозвучал ровно, даже вежливо. Женщина в махровом халате стояла на пороге их квартиры, в руке кружка с позолотой по краю. Та самая, с надписью «Лучший папа», которую Аня купила Илье в шутку два года назад, когда все их друзья уже обзавелись детьми, а они всё ещё тянули.
Анна не ответила. Смотрела поверх плеча незнакомки: на вешалке висела чуженная куртка защитного цвета, рядом — детская анорак с гоночными машинами. На полу, у тумбочки, стояли ботинки со светящимися при ходьбе огоньками. Из глубины доносился запах жаренного на растительном масле лука и картошки, и перебивал его громкий, на всю громкость, звук из телевизора — песенка про фиксиков.
Илья выдвинулся вперёд, грудью заслонив Анну, будто от удара.
— Это наша квартира, — сказал он, и голос его прозвучал странно — сдавленно, но твёрдо.
Женщина в халате слегка нахмурилась, поправила пояс.
— Нам её сдала хозяйка. У нас договор, всё официально. На полгода.
В коридоре за её спиной зашевелилась тень — вышел мужчина, лет тридцати пяти, в трениках и простой серой футболке. Из-за его ноги выглянул мальчишка, лет семи, с планшетом в руках.
— Мам, а кто пришёл? — спросил он тонким, пищащим голоском.
У Анны подкосились ноги. Она ухватилась за косяк двери, чтобы не осесть. Ладонь впилась в холодную краску.
А четыре года назад она входила в эту дверь впервые. Тогда пахло не жареной картошкой, а пылью и старыми книгами. Однушка в «хрущёвке» на окраине, Ильино наследство от бабушки. Хоть и записана была только на него, но за годы брака стала общей — каждой трещинкой в потолке, каждым скрипом половицы.
Они вдвоём сдирали в гостиной страшные советские обои с дубовыми листьями, клеили новые, бежевые, с едва заметной полоской. Паркет скрипел жалобно, но менять его не стали — оставили как есть, для души, для памяти. На кухонном столе, том самом, что достался от бабки, осталась глубокая царапина — Илья тогда дрель соскочила, когда полку вешал. Анна сначала чуть не плакала, а через месяц уже смеялась, вспоминая, как он бегал вокруг стола с виноватым лицом.
Илья работал тогда инженером-проектировщиком на местном машиностроительном. О командировке заговорили в конце зимы. Начальник вызвал его в кабинет в пятницу, под конец дня.
— Воронцов, тут проект в Перми серьёзный. Новый участок, автоматизация. Нужен человек на месте, чтобы контролировал. Год, полтора. Квартиру снимаем, суточные, проезд оплачиваем. Подумай, с понедельника дай ответ.
Для Ильи это был шанс вырваться вперёд, для них обоих — глоток другого воздуха. Анна работала тогда дизайнером в небольшой студии, удалёнка была возможна. Обсуждали всю субботу, сидя на том самом продавленном диване, с кружками чая в руках.
— Представляешь, какие перспективы? — горячился Илья, размахивая руками. — Опыт, связи, деньги совсем другие. Мы же на ипотеку скопим за год, на хорошую двушку в том же районе.
Анна осторожно поставила кружку на стол.
— А эту квартиру?
— Сдадим. Деньги капать будут.
— Нет, — сказала она резко, отрезая. — Я не хочу, чтобы здесь чужие люди жили. Наши вещи, наш дом. Будет стоять пустая — и ладно.
Илья вздохнул, обнял её за плечи.
— Ладно, как скажешь. Год — он не вечность.
Перед самым отъездом встал вопрос с ключами. Илья предлагал оставить соседке снизу, но Анна отказала — та была слишком любопытна, всё бы выведала и разболтала. В итоге ключи отнесли Антонине Семёновне, матери Анны.
— Мам, мы тебе ключи оставим, — сказала Анна, протягивая связку с двумя ключами и брелоком в виде слоника. — Ты просто иногда заходи, проверяй, чтобы всё было в порядке. Батареи не текли, окна целы.
Антонина Семёновна взяла ключи с таким видом, будто ей вручили важный государственный пост.
— Да что вы, я ж не впервой. Всё будет под присмотром. Проветрю, пыль протру, квитанции проверю. Езжайте, не беспокойтесь.
Анна, глядя, как мать опускает ключи в бездонную сумку из кожзама, почувствовала лёгкий, холодный укол под ложечкой. Но отмахнулась — нервы, предотъездная суета.
Пермь встретила их мартовской слякотью и мокрым снегом. Служебная квартира оказалась просторной двушкой в новостройке на окраине — стерильной, белой, безликой. Анна устроила себе рабочий угол у панорамного окна, Илья с головой нырнул в чертежи и планерки.
Первые месяцы пролетели в тумане. Работа, походы в гипермаркет за углом, поиски хоть какого-то приличного кафе в районе. Антонина Семёновна звонила каждое воскресенье, ровно в два. Сначала говорили о пустяках: о погоде, о здоровье тёти Кати, о новых ценах на гречку. Но постепенно, исподволь, в её слова начали закрадываться странные, острые нотки.
— Заходила к вам вчера, — сообщила она как-то в начале апреля. — Коммуналку принесли, на сотню дороже. Надо переслать?
— Мам, мы всё онлайн оплачиваем, я же говорила, — устало напомнила Анна.
— Знаю, милая, знаю. Просто думаю — квартира пустует, а деньги за неё капают. Неразумно как-то.
В мае намёки стали прозрачнее.
— Знаешь, тут семья молодая ищет съёмное жильё. Оба работают, ребёнок маленький. Хорошие люди, я их через церковь знаю.
— Мам, мы же договорились — не сдаём.
— Да я так, к слову. Просто жалко молодых, им тяжело, а у вас добро зря пропадает.
После таких разговоров у Анны начинала болеть голова. Илья уговаривал:
— Не принимай близко. Она же по-своему заботится. Ей кажется, что помогает.
А в конце августа Анне пришло сообщение в Вотсапе от соседки с четвёртого этажа, Галины Игнатьевны.
«Анечка, здравствуй. Прости, что беспокою, но у меня вопрос. Вы свою квартиру продали, что ли? Тут новые жильцы появились, ребёнок маленький, по вечерам бегает, топочет. Я хотела вежливо попросить потише, а они говорят — всё законно, договор аренды у них есть».
Анна прочитала сообщение, потом перечитала ещё раз. В ушах зашумело, пальцы похолодели. Она молча протянула телефон Илье. Он прочёл, лицо стало каменным.
— Может, Галина Игнатьевна что-то перепутала? — предположил он безо всякой надежды в голосе.
Но оба уже всё поняли. Поняли то, чего Анна боялась с самого первого дня, с той минуты, как ключи исчезли в материнской сумке.
Решили не звонить, не выяснять ничего по телефону. Взяли на работе выходные на неделе, купили билеты на ближайшую электричку до своего города. Дорога заняла четыре часа. Молчали почти всю дорогу.
У подъезда их уже поджидала Галина Игнатьевна, в стёганой безрукавке поверх кофты.
— Ой, приехали! А я уж думала, может, вы в курсе… Они тут уже месяца три, наверное. Семья вроде тихая, но ребёнок — он же ребёнок, бегает, скачет. Я раз вечером зашла, попросила — говорят, всё законно.
Анна не стала слушать дальше. Рывком толкнула тяжелую дверь подъезда, почти бегом поднялась на третий этаж. Достала из сумки ключ — тот самый, со слоном. Вставила в замок. Не поворачивался. Дёрнула сильнее — ничего. Внутри послышались быстрые шаги, потом детский возглас: «Пап, кто там?», и щелчок отодвигаемого засова.
Тот самый щелчок, который разделил жизнь на «до» и «после».
После первых секунд остолбенения в тесном коридоре повисла густая, неловкая тишина. Женщина в халате переминалась с ноги на ногу. Мужчина вышел вперёд, поставив между собой и пришельцами мальчишку с планшетом.
— Давайте без эмоций, — сказал мужчина спокойно, но в голосе слышалась натянутая струна. — Меня Сергей зовут, это жена, Света. Мы всё оформили по закону, договор есть.
Он наклонился к тумбочке, достал оттуда синюю папку-скоросшиватель, вынул несколько листов, протянул Анне. Руки у неё дрожали, когда она взяла бумаги. ДОГОВОР НАЙМА ЖИЛОГО ПОМЕЩЕНИЯ. Наймодатель: Смирнова Антонина Семёновна. Срок: шесть месяцев. Плата: двадцать две тысячи в месяц. Подписи, печать какого-то агентства недвижимости «Успех».
— Но она не собственник! — вырвалось у Анны, голос сорвался на шепот.
Света растерянно посмотрела на мужа:
— Она же сказала… Дочь с зятем в долгую командировку уехали, попросили квартиру сдать. Доверенность показывала, заверенную.
— Какую доверенность? — Илья наконец нашёл в себе силы говорить членораздельно.
Сергей молча порылся в папке, извлёк ещё один лист. Генеральная доверенность на право управления и сдачи внаём имущества. На имя Смирновой Антонины Семёновны. В графе «Доверитель» — размашистая подпись: «Воронцов И.А.». Подделка. Но сделана качественно, с печатью нотариуса, которой, как Анна знала точно, в природе не существовало.
Анна вышла на лестничную клетку. Пахло пылью и сыростью. Она с трудом набрала номер матери. В трубке долго гудел длинный гудок.
— Ань? Ты чего так рано звонишь? Не заболела? — голос Антонины Семёновны звучал привычно-бодро, с лёгкой ноткой озабоченности.
— Мама. Мы дома. У нашей квартиры. Что здесь происходит?
Пауза в трубке затянулась. Секунды гудели пустотой.
— Как дома? Вы же в Перми…
— Мама, хватит! — Анна почти крикнула, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. — В нашей квартире живут люди! Твои жильцы!
— Ну… я… Анечка, да ты пойми! Я же для вас старалась! Деньги на книжку клала, всё для вас! Коплю на ту самую двушку!
— Ты сдала нашу квартиру! Без спроса! Ты подделала документы!
— Пустовала же! Это грех — такое добро зря пропадать! Я положила уже девяносто тысяч на твой сберкнижку, я ж тебе говорила номер! Всё честно!
Анна нажала красную кнопку. Развернулась, опёрлась спиной о холодные перила. В глазах стояли слёзы злости и беспомощности. Вошла обратно в квартиру. В коридоре стояли трое — Сергей, Света и их сын, который теперь испуганно жался к матери.
— Вам нужно съехать, — сказала Анна глухо. — Сегодня.
Сергей покачал головой. Лицо его стало жёстким.
— У нас договор до января. Мы заплатили за три месяца вперёд депозит. И мы сегодня никуда не уедем. У нас ребёнок, вечер на дворе. Выставлять нас имеет право только суд.
Мальчик, почувствовав напряжение, начал всхлипывать. Света прижала его к себе, гладя по голове:
— Тише, Артёмка, всё хорошо. Всё хорошо.
Анна увидела в её глазах ту же животную, материнскую тревогу, что клокотала сейчас и в ней самой. Только тревожилась Света о другом — о крыше над головой сына. Эта простая мысль ударила с неожиданной силой. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Илья молча последовал за ней.
На площадке она остановилась, прислушалась. Сквозь дверь доносился приглушённый разговор.
— Пап, а мы опять переедем? Я только с Витькой с пятого этажа подружился…
— Найдём новую квартиру, сынок. Хорошую. — Голос Сергея звучал устало и обречённо.
— Но нам же здесь нравится…
— Так бывает. Не мы первые, не мы последние.
Анна прислонилась лбом к холодной стене подъезда. Кого жалеть? Их, этих троих, втянутых в чужой семейный разлад? Себя с Ильей, обманутых самым близким человеком? Или мать, которая в своём ослеплении всё ещё была уверена, что совершила подвиг? Все крутились в этой карусели, и все друг о друга больно бились.
Они молча спустились вниз, вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладен, пахло осенней листвой и выхлопами. Сняли номер в первой попавшейся гостинице у вокзала — «Транзит». Номер с двумя узкими кроватями, синтетическим покрывалом и стойким запахом дезодоранта. Анна села на край кровати, сняла туфли, поджала под себя ноги. Закуталась в Ильин свитер, который взяла из чемодана. Он пах им — смесью мыла, его кожи и дороги.
Илья стоял у окна, смотрел на грязное стекло, за которым мигали неоновые вывески.
— Дадим им время, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Две недели. Чтобы нашли что-то. Мы поможем с переездом, если надо.
Анна кивнула в тишину. Горло было сжато.
— Они ведь не виноваты. Они думали, что всё чисто.
— Да, — согласился Илья. — Но и мы не виноваты. И платить за чужое самоуправство мы не обязаны.
Утром они снова поднялись на третий этаж. Дверь открыл Сергей. Он был одет уже в рабочие джинсы и рубашку. Из кухни пахло овсяной кашей. Артёмка сидел за столом, ковырял ложкой в тарелке.
— Мы вчера говорили, — начал Сергей без предисловий, голос у него был с утра сиплый. — Съедем. Уже искали варианты, кое-что есть. Две недели — окей. Только не сегодня.
— Хорошо, — коротко сказал Илья. — Две недели.
Оставшиеся дни тянулись, как холодная, густая смола. Илье пришлось вернуться в Пермь — сорвалась важная поставка, его присутствие было необходимо. Анна осталась одна в гостинице, между двух городов, двух жизней — той, что была до злополучной командировки, и этой, новой, с трещиной посередине.
В понедельник она поехала к матери. Сама не знала зачем — то ли выплеснуть накопленную ярость, то ли искать в её глазах хоть каплю раскаяния.
Антонина Семёновна открыла дверь своей «хрущёвки» быстро, будто стояла за ней и ждала. На ней был старый, застиранный халат, волосы собраны в небрежный пучок.
— Пришла, — произнесла она без эмоций, отступая в коридор. — За ключами, поди? На, забирай. Больше они мне не нужны.
На кухне шумел старый чайник «Ракета». Антонина Семёновна засуетилась, доставая чашки, банку с заваренным вареньем. Говорила быстро, скороговоркой, не глядя на дочь:
— Я же для вас, для вашего же блага. Сидят в Перми, денег не видят, квартиру впустую держат. А тут семья хорошая, люди нуждающиеся. Я ж вам все деньги откладывала, каждый месяц. На книжку, которую тебе говорила. Хотела к Новому году сюрприз сделать — вот, мол, вам на первый взнос. А вы… как с волками.
Анна сидела на краю стула, смотрела на мать. Смотрела не как обиженная дочь, а как на чужого, странного человека. Видела морщины у рта, дрожащие руки, взгляд, бегающий по сторонам. И вдруг с пугающей ясностью поняла: перед ней не всемогущая, всеконтролирующая мать, а просто пожилая женщина, которая до ужаса боится стать ненужной. Которая пыталась купить себе место в их жизни, в их будущем, вот таким вот кривым, диким способом.
Раньше Анна бы вступила в спор. Стала бы кричать, доказывать, maybe даже плакать. Сейчас в ней была только усталость и это новое, тяжёлое знание.
— Мама, — сказала она тихо, перебивая бесконечный поток оправданий. — Мы тебя любим. Но ты не имеешь права распоряжаться нашей жизнью. Ни моей, ни Ильиной. Квартира — это наше с ним. Наше общее. Ты переступила черту.
Антонина Семёновна замолчала. Уставилась на свои руки, сложенные на коленях. Лицо её как-то сразу обвисло, стало старше.
— Значит, я вам чужая теперь, — прошептала она.
— Нет. Ты — мама. Но у нас своя семья. Свои правила.
Больше они в тот день не говорили ни о чём. Анна выпила чай, встала, взяла со стола свою связку ключей. Слон поблёскивал потёртым боком.
— Я пойду.
Антонина Семёновна не поднялась её провожать. Сидела, сгорбившись, у стола. Дверь закрылась за Анной с тихим щелчком.
Через две недели, в среду, Сергей написал СМС: «Освободили. Ключ под ковриком». Анна приехала к дому к вечеру. Поднялась по лестнице одна. Ключ повернулся туго — замок, видимо, меняли. Вставила свой — не шёл. Вздохнула, нагнулась, нашла под затертым ковриком одинокий ключ на простом колечке.
Вошла. В прихожей пахло свежей краской и каким-то химическим освежителем. Пол блестел мокрыми разводами. Квартира была пуста и звенела от тишины. Она прошла в гостиную. На стенах остались светлые прямоугольники и следы от скотча — там висели плакаты, детские рисунки. На подоконнике в кухне лежал забытый, смятый листок. Анна развернула его. Криво нарисованный фломастерами дом с трубой, солнце в углу и надпись печатными буквами: «ЭТОТ ДАМ». Она медленно сложила рисунок вчетверо, сунула в карман джинс.
На следующий день приехала бригада клининга — мужчина и женщина в одинаковых синих халатах. Работали молча, профессионально. Женщина оттирала следы от наклеек на стенах, мужчина мыл окна, те самые, из которых когда-то открывался вид на детскую площадку и старый гаражный кооператив. Анна сидела на полу в коридоре, слушала шум воды, скрежет губки по кафелю, и думала. Думала о том, как странно устроена жизнь. Как одно решение — не сдавать квартиру — обернулось такой круговертью. Как материнская «забота» оказалась тонкой, острой проволокой, которая больно врезалась в них всех.
Когда уборщики ушли, оплаченные наличными, Анна обошла квартиру. Чисто. Пусто. Стерильно. Ничего не напоминало о тех четырёх годах их жизни до отъезда. И ничего — о трёх месяцах жизни чужой семьи. Осталась только эта тишина, да лёгкий запах моющего средства «Лесная свежесть».
Она налила в свою, старую, кружку воды из-под крана, села на пол посреди гостиной. Достала телефон, набрала Илью. Он ответил почти сразу.
— Ну что? — спросил он.
— Пусто. Чисто. Наша.
— Как ты?
Анна посмотрела на свои босые ноги на холодном, вымытом паркете. На тень от кружки на полу. На ту самую царапину на столе, которая теперь казалась не испорченной мебелью, а знаком, зарубкой на память.
— Не знаю, — честно сказала она. — Но я дома.
В трубке помолчали.
— Я вырвусь в пятницу. На три дня. Нужно замки менять, документы приводить в порядок. И… к нотариусу сходить. Составить бумагу, чтобы больше никто не мог…
— Знаю, — перебила она. — Я уже думала об этом.
Повесила трубку. Сумерки за окном сгущались, превращаясь в ранние осенние сумерки. В соседнем окне зажгли свет — жёлтый, тёплый. Анна не включала свет у себя. Сидела в темноте, слушала, как где-то за стеной включили телевизор, зашумела вода в трубах, хлопнула входная дверь на площадке. Обычная жизнь многоэтажки, в которой её квартира снова стала пустым, тёмным ящиком. Но теперь — её ящиком. Их.
Она достала из кармана детский рисунок, развернула его, положила на стол, рядом с кружкой. Кривое солнце улыбалось с бумаги. Завтра она выбросит этот листок. Или нет. Может, оставит. Как напоминание. О том, что у каждой истории, даже такой грязной и нелепой, есть две стороны. И что иногда самое трудное — не выгнать чужих, а расставить новые границы с самыми близкими. Границы, которые не видны глазу, но без которых рушится всё.
Анна потянулась, встала с пола. Пошла к выключателю. Щёлк. В комнате вспыхнул тусклый свет от старой люстры. Она достала из сумки пакет с булкой и сыром, привезённый из магазина. Надо было жить дальше. Просто жить. А всё остальное — боль, обида, непонимание — рано или поздно уляжется, как осадок на дно. Или не уляжется. Но это уже будет завтра. Сегодня же было достаточно того, что замок на двери поворачивался только её ключом.
— Моя мамаша уже нашла риелтора и покупателей на твою квартиру! Что стоишь, подписывай документы! — приказал муж.