— Восемьдесят? Серьёзно? — Влад оторвал взгляд от экрана смартфона и уставился на Лену, словно она объявила не о премии, а о внезапном наследстве от заокеанского дядюшки.
Лена кивнула, стаскивая с плеч тяжёлую зимнюю куртку. Двадцать восьмое декабря выдалось огненным: поставщики, как сговорившись, требовали предоплату до Нового года, водители опаздывали, а на складе давно уже не хватало места. Но под самый вечер директор, Игорь Семёнович, вызвал её к себе в кабинет, молча протянул конверт и похлопал по плечу: «За хорошую работу, Елена. Годовая». Она не стала считать при нём, только сунула в сумку, но в лифте заглянула — восемьдесят тысяч. Целая пачка новеньких, хрустящих.
— Да, представь себе, — Лена прошла на кухню, щёлкнула дверцей холодильника. Свет выхватил из темноты полки с контейнерами. — Я думала, ну, пятьдесят, от силы шестьдесят. А тут… Сразу закажем наконец ту плитку для ванной, которую полгода откладывали. И часть ипотеки досрочно погасим. Тысяч десять.
— Погоди-погоди, — Влад поднял руку, прижимая телефон к уху. В его голосе зазвучала та специфическая, приглаженная интонация, которую Лена узнавала с первых нот. — Мам, подожди секундочку, я с Леной говорю.
Она обернулась, держа в руках пластиковую коробку с оливье. Рената Дмитриевна. Конечно. Звонки свекрови следовали строгому расписанию: вечерний, после семи, иногда с повторным дублем в девять. То посоветовать, какой именно торт купить на день рождения начальнику мужа, то пожаловаться, что управляющая компания опять плохо чистит снег, то подробно расспросить, что Влад ел на обед и не надел ли он ту тёплую кофту с оленями, которую она ему связала.
— Слушай, а сколько там этот ремонт ванной потянет? — спросил Влад, отвернувшись к заиндевевшему окну, за которым метель заправляла свою тихую работу.
— Ну, материалы тысяч тридцать, работа ещё двадцать пять, — Лена поставила контейнер на стол, достала вилку из ящика. — И ещё, я думаю, тысяч десять сразу на кредит отправить. Остальное — про запас. Вдруг машина сломается или ещё что.
Влад зашептал что-то в трубку, прикрыв ладонью микрофон. Шёпот был срочным, тайным. Лена насторожилась — этот тон она знала. Он означал, что между мужем и его матерью вот прямо сейчас, в эту самую минуту, принимается некое решение, которое немедленно и напрямую коснётся их двоих, но обсуждается без её, Лениного, участия. Как в хорошем театре за кулисами, пока зритель рассаживается в зале.
— Мам, да, да, конечно. Сейчас как раз ей скажу, — Влад обернулся, и на его лице расплылась та улыбка, которая всегда предшествовала неудобной просьбе. Ширма из доброжелательности. — Слушай, Лен, мама решила устроить тридцать первого банкет. В «Огоньке», помнишь, мы там твоё тридцатилетие отмечали? Хочет с подругами по-европейски встретить. Человек тридцать наберётся, наверное. С музыкой, с шампанским, с фуршетом.
— Ну и отлично, — Лена открыла крышку. Запах майонеза, варёной картошки и колбасы показался ей вдруг невыносимо тоскливым. — Передавай, что я поздравляю. Желаю хорошо отпраздновать.
— Она хочет, чтобы ты оплатила, — Влад произнёс это с такой же лёгкостью, с какой можно попросить передать хлеб. — У тебя же премия как раз.
Лена медленно опустила вилку. Звук металла о стеклянную столешницу прозвучал неожиданно громко.
— Что значит — я оплатила? Я что, организовывала этот банкет? Меня вообще кто-нибудь спрашивал?
— А что тут спрашивать? — Влад пожал плечами, изобразил лёгкое недоумение. — Деньги-то есть. И потом, мама тебя как гостью приглашает. Это ж честь, считай.
— Честь? — Лена повторила слово, давясь от его абсурдной тяжести. — Оплатить праздник, на который тебя даже не приглашали, а назначили спонсором — это честь?
— Да не чужой же, а мамин праздник! — голос Влада начал набирать высоту, срываясь на знакомую ночь. — Она для меня всю жизнь пахала, одна поднимала! А ты не можешь один раз, по-человечески, ей сделать приятное? Она же стареет!
— Влад, я не отказываюсь сделать твоей матери приятное, — Лена сжала край стола так, что побелели костяшки пальцев. — Я отказываюсь оплачивать счёт за тридцать человек в ресторане, о котором мне сообщили постфактум. Почему сначала бронируют столик, выбирают меню, а потом просто ставят меня перед фактом? Я что, банкомат?
— Потому что не о чем тут спорить! — Влад резко сунул телефон в карман джинс. — Деньги есть — платишь. И всё. Или ты такая жадная стала?
Последнее слово повисло в воздухе кухни, тяжёлое, как запах старого подсолнечного масла. Лена смотрела на мужа. На это знакомое, каждодневное лицо, которое она видела по утрам, за завтраком, вечером перед сном вот уже пять лет. И вдруг с ледяной ясностью осознала, что видит его впервые. Вот он стоит, ноги чуть расставлены, руки скрещены на груди, взгляд сверху вниз. Он ждёт, что она согласится. Он даже не допускает мысли, что может быть иначе. Его логика проста и непоколебима: есть деньги у жены — значит, они общие. А раз общие, то мама, самая главная женщина в его жизни, имеет на них первостепенное право.
— Я пойду в комнату, — Лена взяла контейнер, прижала его к себе, как щит. — Устала.
— Лена! — крикнул ей вслед Влад, и в его голосе зазвенела неподдельная обида. — Это же моя мама! Ты что, не понимаешь?
Она закрыла дверь спальни и прислонилась к ней спиной. Сердце стучало где-то в горле, а руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Восемьдесят тысяч. Ровно полчаса назад она держала в руках этот плотный конверт и чувствовала, как внутри распускается тёплый, согревающий цветок надежды. Она представляла белую плитку с мелким голубым узором, которую они с Владом выбирали ещё прошлым летом, но так и не купили. Видела, как в банковском приложении сумма долга по ипотеке уменьшается на солидную цифру. Мечтала, что, может быть, летом съездят не к той же свекрови на дачу, а куда-нибудь на юг, к морю, просто вдвоём…
А теперь эти деньги, ещё даже не успев согреться, уже были мысленно потрачены. Распределены. Без её ведома. Как будто она не человек, не жена, а просто источник финансирования, безголосый и безвольный.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Влада: «Не дуйся. Мама ждёт ответа. Ей с рестораном договариваться».
Лена швырнула телефон на постель, села на край и наконец открыла контейнер. Есть не хотелось, но она методично, почти автоматически стала отправлять в рот куски холодного салата, глядя в одну точку на стене, где обои чуть-чуть отошли у плинтуса. Нужно было заклеить. Всё нужно было делать, и всегда не на что.
Пять лет брака. Пять лет она терпела. Рената Дмитриевна учила её варить борщ («Леночка, вы что, лавровый лист в начале кладёте? Нет, только за пять минут до конца, я вам сто раз говорила!»). Критиковала уборку («Пыль на люстре вижу. Аллергия у Владика может начаться»). Тонко, но неумолимо намекала на детей («А моя подруга Зина уже третью внучку нянчит. Я вот сижу, картошку чищу, и плачу иногда»). Лена улыбалась. Кивала. Говорила «спасибо за совет». Делала вид, что слушается. Она думала, что это цена за мир в семье, за любовь мужа.
Но деньги… Деньги были другой категорией. Последние два года бюджет держался почти исключительно на ней. Влад работал старшим продавцом в салоне дорогой электроники. Зарплата — проценты с продаж. В удачный месяц он приносил сорок, даже пятьдесят тысяч. В неудачный — пятнадцать. А ипотека была железной: тридцать восемь тысяч каждый первый день месяца. Плюс коммуналка, продукты, бензин для его машины, одежда, мелкие бытовые расходы. Лена работала менеджером по закупкам в крупной продуктовой сети. Оклад пятьдесят пять, плюс премии. Из этих пятидесяти пяти тридцать восемь сразу улетали в банк. Остальное — на всё прочее. Влад свою половину кредита платил через раз. То «плохой месяц», то «премию задержали», то «нужно колесо новое». И Лена молча доплачивала. Молча экономила. Покупала себе джинсы на распродаже за две тысячи вместо четырёх. Не ходила с подругами в кафе, обедала в столовой на работе бесплатным супом. Отказывалась от поездок.
А теперь, когда наконец-то случился этот шанс, этот глоток воздуха — восемьдесят тысяч её личной, заслуженной премии — их просто… конфисковали. На банкет для свекрови и её подруг, которые будут смотреть на Лену сверху вниз, жадно уплетая за её счёт крабовый салат.
Она доела салат, легла на кровать, не раздеваясь. Из-за двери доносились звуки — Влад, судя по всему, разогревал себе ужин в микроволновке. Резкий писк, гул. Потом запах размороженного пельменя просочился в щель под дверью. Лена закрыла глаза, пытаясь уснуть, но мысли метались, как мыши в западне.
Около одиннадцати дверь приоткрылась. В нее просунулся луч света из коридора.
— Ты спишь?
— Нет.
Он вошел, прислонился к косяку.
— Ну так что? Маме надо дать ответ. Она уже вся на нервах, говорит, если мы не подтвердим, столик отдадут другой компании.
— Скажи маме, что я подумаю, — Лена села на кровати, обхватив колени руками.
— Подумаешь? — в его голосе прозвучала искренняя, неподдельная усмешка. — О чём тут думать-то? Ресторан, меню, гости. Всё уже практически готово. Осталось только оплатить.
— Влад, я смертельно устала. Давай завтра.
— Завтра уже двадцать девятое! Маме продукты заказывать, с администратором окончательно всё обсудить!
— Двадцать девятое — это ещё не тридцать первое, — Лена повалилась на бок, отвернувшись к стене. — Утро вечера мудренее. Спокойной ночи.
Он постоял ещё с минуту, молча. Потом резко развернулся и вышел, прихлопнув дверь с такой силой, что задребезжала полка над кроватью. Почти сразу из гостиной донёсся громкий, демонстративный гул телевизора. Он включил какую-то передачу на максимальную громкость. Месть.
Лена натянула одеяло с подножия кровати и укрылась с головой. В темноте под тканью было тихо и душно. Завтра. Да, завтра нужно будет что-то решать. Но что? Сказать «нет» — значит, объявить войну не только свекрови, но и мужу. Сказать «да» — признать себя тем самым безмолвным банкоматом, в который можно безнаказанно тыкать пальцами, набирая нужную сумму.
Утро двадцать девятого началось с того, что Влад ушёл, не попрощавшись. Лена слышала, как он грубо шаркал ботинками в прихожей, хлопнул дверью шкафа, потом — входной. Тишина, наступившая после, была густой и звенящей. Лена выдохнула. На секунду ей даже стало легче.
Она опаздывала, но всё равно неторопливо приготовила себе яичницу из двух яиц, нарезала помидор, налила кофе из турки. Села за кухонный стол, уставленный вчерашней грязной посудой. Достала телефон. Три пропущенных от Ренаты Дмитриевны. Одно сообщение от Влада, отправленное час назад: «Мама в истерике. Ты даже не позвонила ей. Мне стыдно за тебя».
Лена отложила телефон экраном вниз. Стыдно. Интересное чувство. Ей должно быть стыдно за то, что она не хочет отдавать свои деньги. А Владу не стыдно, что последние полгода он вкладывает в общий бюджет в три раза меньше, чем она? Не стыдно, что она носит одно и то же зимнее пальто третий сезон, пока он меняет айфоны по мере выхода новых моделей?
На работе Лена пыталась вникнуть в цифры годового отчета, но колонки сливались в цветные полосы. Вместо сумм поставок она видела настойчивое, властное лицо свекрови. Рената Дмитриевна всегда знала лучше. Как жить, как дышать, как тратить деньги. И её сын, взрослый тридцатитрёхлетний мужчина, слушался её беспрекословно, как семилетний мальчишка.
— Лен, ты чего как прибитая? — в кабинет, не стучась, заглянула Ольга Ветрова, коллега из отдела рекламы. В руках у неё были два бумажных стаканчика с паром. — Держи, спасение утопающих. Растворимый, но горячий.
— Спасибо, — Лена приняла стакан, обожгла пальцы. — Не спала просто.
— По кофейной гуще могу сказать, что причина бессонницы — мужской пол, — Ольга уселась на угол стола, закинув ногу на ногу. — Или точнее, один конкретный его представитель вкупе с приложением в виде матери. Так?
Лена вздохнула и коротко, без эмоций, изложила суть вчерашнего разговора. Про премию. Про банкет. Про требование оплатить. Ольга слушала, не перебивая, и её живое, подвижное лицо постепенно застывало.
— Стоп, — наконец перебила она. — Давайте на секундочку прервёмся. Тебя — лично тебя — вообще никто не спросил: «Лена, давай мы вот так сделаем?» Просто: раз деньги есть, значит, мы уже всё решили?
— Да.
— И Влад… твой законный муж… он считает такой подход адекватным?
— Он считает, что я должна. Потому что это его мама.
Ольга негромко, но очень выразительно выругалась.
— Лен, а ты в курсе, что это называется финансовым насилием? И вообще, полный пиздец?
— В курсе, — Лена отпила кофе. Он был горьким и противным. — Только что мне теперь делать? Если я не заплачу, будет скандал на всю семью. Влад не разговаривает уже.
— И пусть не разговаривает! — Олька хлопнула ладонью по столу. — Скажи спасибо, что молчит. А банкет этот — не твоя головная боль. Хочет маман — пусть платит сама. Или её золотой сыночек ей помогает. Ты им что, банкомат с ножками?
Банкомат. Второй раз за сутки это слово прозвучало как приговор. Сначала оно мелькнуло в её собственной голове, теперь его озвучила подруга.
— Я просто не знаю, как это сказать, — призналась Лена тихо. — Как начать этот разговор.
— А ты и не начинай, — Ольга сползла со стола. — Просто скажи «нет». Одно слово. «Нет». Если сейчас сдашься, потом они сожрут тебя с потрохами. Деньги, дети, квартира — всё будет решаться без тебя. Ты так хочешь?
Она ушла, хлопнув дверью. Лена осталась сидеть перед монитором, где мигала курсором незаполненная таблица. «Сожрут с потрохами». Страшные слова. Но, пожалуй, верные. Если она сейчас прогнётся, то что будет дальше? «Лена, у мамы крыша течёт, давай скинемся на ремонт, у тебя же премия». «Лена, сестре Влада на свадьбу платье купить, ты же можешь». Бесконечная очередь нужд, в которой её собственные желания всегда будут последними.
В обеденный перерыв Лена вышла на улицу. Мороз схватил за лицо, заставил вздрогнуть. Она прошлась по двору, утопая в свежем, ещё не утоптанном снегу. Дышала глубоко, выпуская белые клубы пара. Потом достала телефон, нашла в списке контактов Влада и набрала короткое сообщение, не давая себе времени передумать: «За банкет платить не буду. Это окончательно».
Нажала «отправить». Сунула телефон в карман и пошла обратно в здание, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок.
Ответ пришёл, когда она уже сидела за своим столом: «Ты издеваешься?»
Лена набрала: «Нет». И поставила телефон на беззвучный режим.
Вечером она шла домой с ощущением, будто несёт на плечах мешок с мокрым песком. Ключ в замке повернулся с трудом. В прихожей пахло сыростью и старыми ботинками. Влада не было.
Она разделась, повесила пальто, прошла на кухню. Открыла холодильник, долго смотрела на его освещённую пустоту. Закрыла. Не хотелось ни есть, ни пить, ни двигаться. Прошла в гостиную, плюхнулась на диван, уставилась в темнеющее окно.
Ровно в восемь зазвонил телефон. Рената Дмитриевна. Лена смотрела на вибрирующий экран, считая звонки. Один. Два. Три. На четвёртом сдалась.
— Алло.
— Лена, здравствуй, — голос свекрови звучал неестественно ровно, как у диктора, читающего сводку погоды перед ураганом. — Я хотела уточнить насчёт завтра. Ты приедешь пораньше, помочь с оформлением? И платье какое надела — скажи, а то у Киры тоже тёмно-синее, неудобно получится.
— Рената Дмитриевна, я, наверное, не смогу приехать, — Лена прижала ладонь ко лбу. — Работа. Годовой отчет доделать нужно срочно.
— Какой ещё отчёт? — в ровном голосе появились первые трещины. — Под Новый год? Не смеши меня, Лена. Все уже на каникулах кто где.
— У нас сдача тридцать первого числа, — Лена говорила монотонно, будто заученную фразу. — Я буду работать.
Последовала пауза. Такая густая, что в ушах начал звенеть тихий звон.
— Лена, — наконец произнесла Рената Дмитриевна, и каждая буква в этом слове была отточена, как лезвие. — Владик мне всё рассказал. Ты оплачиваешь банкет — значит, ты на нём будешь. Иначе это будет выглядеть как минимум некрасиво. Люди что подумают?
Лена глубоко вдохнула, собираясь с духом.
— Рената Дмитриевна, я не смогу оплатить банкет.
Молчание на том конце провода стало абсолютным. Казалось, даже дыхание замерло.
— Как… не сможешь? — голос сорвался на полтона выше. — У тебя премия восемьдесят тысяч! Владик сам сказал!
— Эти деньги уже распределены, — Лена говорила чётко, отчеканивая слова, хотя сердце колотилось где-то в районе горла. — На ремонт ванной. На досрочное погашение кредита.
— На ремонт?! — крик прозвучал так неожиданно и пронзительно, что Лена отдернула телефон от уха. — Ты ремонт ванной ставишь выше моего праздника?! Ты что, совсем совесть потеряла?
— Меня никто не спрашивал, хочу ли я этот праздник оплачивать, — продолжала Лена, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Меня просто поставили перед фактом.
— Тебя спрашивать не нужно! — Рената Дмитриевна перешла на полный крик. Лена ясно представила её — вздувшиеся вены на виска, алые пятна на щеках. — Ты часть нашей семьи! Ты должна помогать! Или ты настолько жадна, что родным людям в праздник отказать можешь?
— Я не жадна, — голос Лены дрогнул, но она сжала телефон крепче. — Это мои деньги, которые я заработала. И я сама решаю, как их тратить.
— Я всегда знала! — завопила свекровь, уже не контролируя себя. — Всегда говорила Владику — не та она! Чужая! Эгоистка! Думает только о своей шкуре!
— Рената Дмитриевна, мне нужно идти, — Лена встала, её подкосились колени. — Всего доброго.
— Не смей трубку класть! Я тебе ещё не всё сказа…
Лена нажала на красную кнопку. Потом отключила звук и бросила телефон на диван. Тело вдруг пронзила крупная дрожь, как в лихорадке. Она обхватила себя руками, стараясь унять эту тряску. Не плакала. Слёз не было. Была только тошнотворная пустота где-то в солнечном сплетении.
Через сорок минут в квартире грохнула входная дверь. Быстрые, тяжёлые шаги по коридору. Влад ворвался в гостиную, не снимая куртки. Лицо у него было багровое, глаза вытаращены.
— Ты как разговаривала с моей матерью?! — выпалил он, и слюна брызнула с его губ.
Лена медленно подняла на него взгляд.
— Я сказала ей, что не буду платить за банкет. Спокойно и вежливо.
— Вежливо?! — Влад фыркнул, сделав шаг вперёд. — Она сейчас в истерике! Плачет! Из-за тебя! Ты вообще понимаешь, что ты сделала?
— Я отказалась оплачивать праздник, который не я затевала.
— Это моя мать! — заорал он, и его голос сорвался на визг. — Ты обязана ей помогать! Обязана!
— Обязана? — Лена поднялась с дивана. Рядом с его разбухшей от гнева фигурой она чувствовала себя хрупкой, но почему-то не испугалась. — А ты обязан платить свою половину ипотеки. Обязан. Но ты не платишь. Уже полгода.
— У меня продажи упали! — выкрикнул он, как будто это было универсальное оправдание на все случаи жизни. — Ты же знаешь! Кризис!
— Знаю, — кивнула Лена. — И молчала. Платила за двоих. Экономила на всём. А ты даже не сказал «спасибо». Ни разу.
— При чём тут это?! — он взмахнул руками, будто отгоняя назойливую муху. — Речь сейчас о маме! Она просит!
— Не просит, — поправила Лена тихо. — Требует. Через тебя. И вы оба решили это за меня, не спросив.
— Да не о чем спрашивать было! — Влад провёл руками по лицу, смазывая гнев в усталость. — Деньги есть — значит, помогаем. Всё просто.
— Деньги есть у меня, — сказала Лена, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — И я сама решаю, на что их тратить. Если твоя мать хочет банкет — пусть платит сама. Или ты ей помоги, раз она для тебя так важна.
— Я не могу! — он развёл руками в театральном жесте бессилия. — У меня нет таких денег!
— Значит, и банкета не будет, — пожала плечами Лена. — Всё логично.
Влад смотрел на неё, и в его глазах мелькали разные эмоции: ярость, недоумение, и наконец — холодное, ледяное презрение.
— Ты… ты правда такая? Эгоистка? Жадина?
— Если отстаивать своё — значит быть эгоисткой, то да, — Лена прошла мимо него к двери. — Я устала. Иду спать.
— Я не позволю тебе так относиться к моей семье! — он крикнул ей в спину. — Я сейчас еду к маме! Пусть знает, что я на её стороне!
— Хорошо, — обернулась Лена в дверном проёме. — Передавай привет.
Он замер на секунду, поражённый её спокойствием. Потом резко развернулся, схватил с вешалки шапку и выбежал из квартиры. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки в прихожей упала фарфоровая статуэтка кошки — подарок той же Ренаты Дмитриевны на новоселье. Лена не стала её поднимать. Она прошла в спальню, разделась, надела ночную рубашку и легла в холодную постель. Телефон лежал на тумбочке молча. Полная тишина. Впервые за долгие месяцы в квартире не было слышно ни телевизора, ни его голоса в телефонных разговорах с матерью. Тишина была оглушительной.
Она лежала и смотрела в потолок, по которому ползали отблески уличных фонарей. Завтра тридцатое. Послезавтра — Новый год. Она будет встречать его одна, в этой тихой квартире. И странное дело — эта мысль больше не пугала. В ней даже была какая-то горькая, щемящая правда.
Утро тридцатого декабря Лена встретила одна. Солнце, яркое и беспощадное, било в незадернутые шторы, разрезая комнату на полосы света и тени. Влада дома не было. Ни одного звонка, ни одного сообщения — только гулкая, выморочная тишина, которая, казалось, пропитала собой даже стены.
Она сварила себе кофе, села на кухне у окна. За стеклом мир был празднично-нереален: сугробы искрились, дети в ярких комбинезонах катались с горки, кто-то уже приклеивал на балконе гирлянду. Обычный предновогодний день. Только у неё муж ночевал у матери, а она не чувствовала ни тоски, ни паники. Лишь странную, непривычную лёгкость, как после долгой и тяжёлой болезни.
Написала Ольге коротко: «Всё. Влад уехал к маме. Банкет — без меня».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Держись. Приезжай к нам завтра, вдвоём скучно будет».
Лена поблагодарила, но отказалась. Ей не хотелось ничьей жалости, ничьих расспросов. Хотелось просто побыть одной, внутри этой тишины, разобраться в том, что же на самом деле происходит.
Включила телевизор, устроилась на диване с пледом. По всем каналам — ёлки, концерты, предпраздничная суета. Она смотрела и не видела. В голове прокручивался вчерашний разговор с Владом, слово за словом. Его лицо, искажённое злостью. «Эгоистка. Жадина». Эти слова, как занозы, сидели глубоко внутри.
Телефон периодически вибрировал. Сообщения от Влада были короткие, рубленые: «Мама не спит всю ночь». «Из-за тебя праздник испорчен». «Надеюсь, ты довольна». Она читала их, стирала и снова погружалась в белый шум телевизора.
После обеда раздался настойчивый, резкий звонок в дверь. Не стук — именно звонок, долгий и раздражённый. Лена подошла к глазку. На площадке, переминаясь с ноги на ногу и размахивая огромной сумкой из фирменного магазина, стояла Кира, золовка. Лицо её было раскраснено от мороза и, видимо, от возмущения.
Лена вздохнула и открыла дверь.
— Привет, Кира.
— Привет, — та проскочила внутрь, не дожидаясь приглашения, и принялась стряхивать снег с сапог прямо на чистый пол. — Лен, ты просто спасение! У меня форс-мажор! Платье для банкета порвалось по шву, представляешь? Дай мне своё, то самое, чёрное, с кружевами. Я помню, у тебя такое есть.
— У меня нет лишних платьев, Кира, — Лена прикрыла дверь.
— Как это нет? — золовка уже шла в сторону спальни, будто в собственной квартире. — У тебя целый шкаф вещей! Я сама видела!
Она распахнула дверцу гардероба и начала без церемоний расталкивать вешалки. Лена молча наблюдала с порога. Кира вытащила единственное чёрное вечернее платье — простое, шёлковое, купленное три года назад на распродаже после скидок. Единственное, что Лена позволяла себе на редкие корпоративы.
— Вот! Идеально! — Кира приложила платье к себе, повертелась перед зеркалом в шкафу. — Как раз по фигуре. Беру.
— Кира, это моё единственное выходное платье, — Лена сделала шаг вперёд. — Я не могу тебе его дать.
— Тебе-то оно завтра точно не понадобится, — золовка фыркнула, не отрываясь от своего отражения. — Ты же, как я слышала, на высоконравственную позицию встала. Банкет не оплачиваешь, на банкет не идёшь. Сидишь тут в своей крепости. Так дай хоть другим праздник устроить. Не жадничай.
Последнее слово она произнесла легко, будто констатировала погоду за окном. Не жадничай. Будто это было самое естественное в мире требование.
— Кира, положи платье на место и уходи, — голос Лены прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь, которую она сама в нём не узнавала. — Сейчас же.
— Что? — Кира обернулась, её брови поползли к потолку. — Ты серьёзно? Из-за какого-то платья сцены устраиваешь?
— Из-за того, что ты вломилась ко мне без спроса, полезла в мой шкаф и ещё позволяешь себе меня оскорблять, — Лена подошла вплотную и выхватила платье из её рук. — Вон. Выйди и закрой за собой дверь.
Лицо Киры исказилось. В её глазах мелькнул тот же самый, семейный, холодный гнев, что был у Влада и у Ренаты Дмитриевны.
— Да ты совсем озверела! — прошипела она, хватая свою сумку. — Мама была права! Ты — ненормальная! И Владу с тобой не повезло, он тебя просто пожалел когда-то!
Она вылетела в прихожую и выбежала за дверь, хлопнув ей так, что в коридоре задребезжали стеклянные полки. Лена медленно повесила платье обратно, провела ладонью по шёлку, поправила плечики. Руки снова дрожали, но внутри уже не было страха. Было что-то другое. Жёсткое и решительное.
Она вернулась в гостиную, села в кресло и долго смотрела в окно, где медленно сгущались зимние сумерки. Тридцать первое декабря надвигалось неотвратимо, как поезд в туннеле.
Новогодняя ночь пришла тихо. Лена приготовила себе маленькую порцию оливье — на одинокую персону. Нарезала варёную колбасу, яйца, солёный огурец, смешала с горошком и ложкой майонеза. Поставила на стол, застеленный обычной клеёнкой, без скатерти. Налила в бокал дешёвого полусладкого шампанского — оно стояло ещё с прошлого года.
За окном вовсю гремел праздник: взрывались петарды, кричали дети, из соседних квартир доносились смех, музыка, звон бокалов. Весь огромный город готовился к полуночи. А она сидела в центре этой всеобщей радости, совершенно одна, и ловила себя на мысли, что за последние пять лет это, наверное, самый спокойный вечер.
В десять часов пришло сообщение от Влада: «Ты реально не придёшь? Мама в ярости. Все уже собираются».
Лена не ответила. Доела салат, выпила шампанское, помыла тарелку и бокал. Включила фильм, который давно хотела посмотреть, — какую-то старую итальянскую комедию. Смеялась в пустую комнату.
Без пяти двенадцать телефон снова ожил: «Она сняла все свои накопления со вклада. Всё из-за тебя. Надеюсь, ты счастлива».
Лена остановила фильм, села ровно. Пальцы сами набрали ответ: «Из-за меня? Я не бронировала ресторан на тридцать человек. Я не выбирала меню. Решение принимала не я».
Ответ пришёл мгновенно, одно слово: «Стерва».
Она заблокировала экран, выключила звук и вернулась к кино. Когда на экране появились кремлёвские куранты, она встала, подошла к окну. Во дворе кто-то кричал «Ура-а-а!», хлопала пробка. Лена подняла воображаемый бокал к тёмному стеклу, за которым кружились снежинки в свете фонарей.
— С Новым годом, — тихо сказала она своему отражению. — С новой жизнью.
Желание загадывать не стала. Всё, чего она хотела, уже начало сбываться — она научилась говорить «нет».
Первое января началось со стука в дверь. Не звонка — именно стука, тяжёлого, настойчивого, как похоронный барабан. Было девять утра. Лена, не выспавшаяся, с тяжёлой головой, накинула халат и подошла к глазку.
Рената Дмитриевна. Лицо, обычно тщательно напудренное, теперь было серым, неухоженным, губы поджаты в тонкую белую нитку. Глаза — два раскалённых угля.
— Лена! Открой немедленно! — её голос, хриплый от крика, легко проникал сквозь дверь.
Лена прислонилась лбом к холодному дереву.
— Рената Дмитриевна, уходите, пожалуйста. Я не хочу разговаривать.
— Как ты смеешь! — свекровь ударила кулаком по двери, глухо, с размаху. — Ты всё испортила! Я потратила последние деньги! Из-за тебя я теперь в долгах! Ты разрушила нашу семью!
— Вы потратили свои деньги на свой праздник, — сказала Лена, повышая голос, чтобы её было слышно. — Это было ваше решение. Я к нему не имею никакого отношения.
— Открой, трусиха! — рёв перешёл в визг. — Взрослые люди должны разговаривать! Объясни мне, как ты могла так поступить!
Лена отошла от двери, прошла в комнату, включила на колонке музыку — что-то громкое, с тяжёлым басом. Не чтобы дразнить, а просто чтобы заглушить этот голос, в котором было столько ненависти, что становилось страшно. Она села на кровать, обхватив голову руками, и ждала. Через десять минут стук прекратился. В коридоре воцарилась тишина, более зловещая, чем сам шум.
Она выглянула в глазок — площадка была пуста. Только скомканный снег на половике у двери. Лена медленно вернулась на кухню, поставила чайник. Руки тряслись, но внутри уже не было той прежней, съедающей тревоги. Была усталость. Глухая, каменная усталость.
Сверху постучали в батарею — старый, соседский способ связи. Потом раздался осторожный звонок в дверь. Лена вздохнула и открыла. На пороге стояла Нина Семёновна, соседка сверху, пожилая женщина с добрым, уставшим лицом.
— Леночка, прости, что беспокою, — заговорила она тихо, оглядываясь. — Это… у вас всё в порядке? Тут ваша свекровь… ну, очень громко… Весь подъезд слышал. Волнуюсь за вас.
— Всё в порядке, Нина Семёновна, — Лена попыталась улыбнуться. — Простите за беспокойство. Семейные разборки.
— Разборки-разборками, — соседка махнула рукой, но в её глазах было неподдельное участие. — А на людях-то так… некрасиво. Ты держись, родная. Если что — стучи. У меня сын в участке работает, быстро приедет.
— Спасибо, — Лена кивнула, и её неожиданно кольнуло в горле от этой простой человеческой доброты. — С Новым годом вас.
Она закрыла дверь и долго стояла, прислушиваясь к тишине. «Весь подъезд слышал». Раньше она бы сгорела от стыда. Сейчас ей было всё равно. Пусть слышат. Пусть судачат на площадках. Ей нечего стыдиться.
Второе января прошло в странной, выморочной неге. Влад не звонил, не писал. Лена сделала генеральную уборку — вымыла полы, протёрла пыль, выкинула старые журналы. Действовала методично, почти механически, находя утешение в простых, понятных движениях. Приготовила на весь день суп, села смотреть сериал. Одиночество, которое ещё вчера казалось испытанием, сегодня начало обретать свои, тихие прелести. Можно было не готовить ужин к определённому часу, не слушать футбол по телевизору, не оправдываться за каждую потраченную тысячу.
Вечером, около семи, в прихожей щёлкнул замок. Лена вздрогнула, но не пошевелилась. Послышались шаги — тяжёлые, неуверенные. Влад прошёл на кухню, не заглядывая в гостиную. Лена слышала, как он открывает холодильник, гремит кастрюлями. Потом запах лука и мяса пополз по квартире. Он готовил. Это было необычно — дома он почти никогда этого не делал.
Через полчаса он появился в дверном проёме гостиной. Стоял, не решаясь войти.
— Привет, — буркнул он.
— Привет, — Лена не оторвалась от книги.
— Я… пасту с фаршем сделал. Будет много. Поешь, если хочешь.
— Спасибо, я уже поужинала.
Он постоял ещё, потом развернулся и ушёл. Лена слышала, как он накладывает себе в тарелку, садится за кухонный стол один. Звук вилки о фарфор был одиноким и громким.
Она дочитала главу, закрыла книгу. Встала и пошла на кухню за водой. Влад сидел, сгорбившись, над почти полной тарелкой. Ел он медленно, без аппетита.
— Лена, — сказал он, не поднимая головы. — Я не ожидал, что ты так… жёстко.
Она налила себе стакан воды, облокотилась о стойку.
— А я не ожидала, что ты поставишь меня перед фактом. Как последнюю дуру.
— Я не ставил… — он начал было, но встретил её взгляд и замолчал. Потом вздохнул. — Ладно. Ставил. Но мама же… для меня это важно.
— Понятно, — Лена отпила воды. — Что важнее — я или мама, вопрос, видимо, решённый.
— Да не в этом дело! — он швырнул вилку на стол, она со звоном отскочила на пол. — Ты что, не понимаешь? Она одна меня вырастила! Я ей обязан!
— А мне ты ничем не обязан? — голос Лены оставался ровным, почти бесстрастным. — Твоей жене, которая последние полгода платит за тебя кредит, кормит тебя, стирает твои носки? Или это в счёт не идёт?
Влад молчал, уставившись в тарелку. Лицо его было серым, осунувшимся.
— Я буду искать другую работу, — наконец пробормотал он. — Сейчас, после праздников. С большей зарплатой.
— Это хорошо, — кивнула Лена. — Но это не отвечает на мой вопрос.
Он поднял на неё глаза. В них была странная смесь — обида, злость и какое-то растерянное, детское недоумение.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил он тихо.
— Я хочу, чтобы ты наконец-то увидел меня. Не как приложение к своей жизни, не как источник денег или уборщицу. А как человека. Как равного. Который имеет право голоса. Особенно когда дело касается его собственных денег.
— Я увидел, — он произнёс это так глухо, что Лена едва расслышала.
— Что?
— Я сказал, увидел, — он поднялся, подошёл к окну, спиной к ней. — Когда ты сказала «нет». И когда мама… когда она начала орать на тебя по телефону, а ты просто положила трубку. Я… я никогда тебя такой не видел.
— Я всегда такой была, — сказала Лена. — Просто ты не смотрел.
Он обернулся. В его глазах больше не было гнева. Была усталость и какая-то непривычная, новая мысль, которая с трудом пробивалась сквозь привычные шаблоны.
— Давай начнём всё заново, — выдохнул он. — Я буду платить свою половину. Всё. И маму… я попрошу не лезть. Обещаю.
Лена долго смотрела на него. На этого знакомого и вдруг ставшего чужим человека. В её душе не было ни радости, ни облегчения. Был холодный, трезвый расчёт.
— Я не верю в обещания, Влад. Я верю в поступки.
— Я буду! — в его голосе прозвучала отчаянная настойчивость. — Дай шанс. Один. Последний.
— Хорошо, — медленно кивнула Лена. — Но условия будут мои. Первое: все крупные траты, больше пяти тысяч, мы обсуждаем вдвоём. Второе: твоя мать не получает от нас ни копейки без моего согласия. Третье: ипотеку платим пополам, каждый месяц, как часы. Если ты срываешься — я ухожу. Без разговоров, без скандалов. Просто беру свои вещи и ухожу.
Он молча кивнул, сглотнув.
— Договорились, — протянул он руку.
Лена посмотрела на его протянутую ладонь. Не пожала её. Просто кивнула ещё раз.
— Время покажет. А теперь я пойду спать. Убери за собой на кухне.
Она вышла, оставив его одного среди грязной посуды и недоеденной пасты. В спальне она закрыла дверь, села на кровать и достала телефон. Написала Ольге: «Вернулся. Извиняется. Обещает золотые горы».
Ответ прилетел почти сразу: «Ага, щас. Верить будешь, когда на руках новую трудовую увидишь. А премию-то ты куда?»
Лена усмехнулась в темноте. Набрала: «Уже не премия. Досрочное погашение ипотеки. Оформлено только на меня. На всякий случай».
На экране появился смеющийся смайлик: «Вот это по-нашему! Разум прежде чувств. Горжусь тобой!»
Лена положила телефон на тумбочку, выключила свет и легла, укрывшись одеялом с головой. В квартире было тихо. За стеной, на кухне, Влад возился с посудой, тихо, будто стараясь не шуметь. Звук льющейся воды, скрип шкафчика.
Она лежала с открытыми глазами и думала, что это не победа. И даже не перемирие. Это — передышка. Затишье перед новым витком старой войны или шаг к какому-то другому, ещё неясному будущему. Она не простила. Не забыла. Она просто дала шанс — не ему, а себе. Шанс посмотреть, можно ли что-то изменить, или всё-таки проще взять и разорвать этот давно истончившийся шов, который когда-то назывался семьёй.
За окном падал снег, медленный и беззвучный, засыпая следы на тротуарах, стирая границы между прошлым и тем, что должно прийти. Новый год уже наступил. С его новыми правилами, новыми страхами и новой, едва уловимой, но уже проступившей сквозь толщу льда — надеждой. Надеждой на то, что можно жить иначе. Не удобно для всех, а правильно — для себя.
— Вы рот-то свой не разевайте на мою квартиру, Светлана Игоревна! Она никогда не будет вашей, хоть вы и мать моего мужа