— Ты что, с ума сошла? Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Понимаю, Алла. И говорю медленно, чтобы дошло. Я теперь буду жить здесь.
Алла даже не сразу увидела чемодан. Сначала — голос, уверенный, будто хозяйский. Потом — Игоря в коридоре, босого, в вытянутой футболке, с лицом человека, которого застали врасплох, но который уже решил не вмешиваться. И только потом — чемодан, поставленный аккуратно у стены, словно он тут всегда и стоял.
— Здесь — это где? — спросила Алла, уже зная ответ.
— У вас. У сына моего, — Марина Петровна сняла плащ, повесила его на крючок, не спрашивая. — Я ж не чужая.
Алла медленно поставила кружку на стол. Руки дрожали, и она злилась на себя за эту дрожь.
— А Света где? — спросила она. — У неё же теперь двухкомнатная.
— Там семья. Молодые. Я им мешать не хочу, — сказала свекровь с тем особым выражением лица, за которым всегда пряталась победа. — А вы уж как-нибудь.
— Как-нибудь — это как? — Алла повернулась к Игорю. — Ты в курсе вообще?
Игорь пожал плечами, будто речь шла о погоде.
— Мам, ты бы предупредила…
— А что предупреждать? — тут же перебила Марина Петровна. — Это мой сын. Я имею право.
Слово «право» повисло в воздухе, тяжёлое, липкое. Алла вдруг отчётливо поняла: её только что поставили перед фактом. Без обсуждений. Без вариантов.
— У нас одна комната, — сказала она медленно. — Одна.
— Ну и что? — спокойно. — Люди и хуже живут. Я не привередливая.
Алла рассмеялась — резко, не по-доброму.
— Вы уже решили, где кто спит?
— Конечно. Я на кровати. Мне спина. А вы молодые, вам диван подойдёт.
— Ты слышишь это? — Алла повернулась к мужу. — Или я одна тут?
Игорь отвёл глаза.
— Алл, давай без крика. Мама не на улице.
— А я, значит, могу? — голос сорвался. — Я в своей квартире — на диване?
— В семье так бывает, — вмешалась Марина Петровна. — Надо уметь уступать.
В этот момент Алла впервые подумала, что всё это — надолго. Что чемодан — не символ, а приговор.
Первые дни она ещё пыталась разговаривать. Объяснять. Спокойно, почти вежливо.
— Марина Петровна, мне тяжело. Мне правда тяжело.
— Тяжело — это на заводе, — отвечала та. — А у тебя всё есть. Муж, крыша над головой.
Крыша, подумала Алла. Да, крыша. Только не над головой, а поехавшая.
Свекровь вставала рано, громко шуршала пакетами, занимала ванную, комментировала всё подряд — от Аллиной работы до того, как она режет хлеб. Делала это не злобно, а с той самой сладкой уверенностью человека, который уверен в своей правоте.
Игорь всё больше молчал. Уходил раньше, возвращался позже. Ел молча, смотрел в телефон, будто надеялся, что если не смотреть, всё рассосётся.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? — спросила Алла однажды вечером. — Мы так жить не можем.
— Это временно, — сказал он, не поднимая глаз. — Потерпи.
Слово «потерпи» стало последней каплей. Его повторяли слишком часто. Им оправдывали всё.
Ночью Алла лежала на кухне, на узкой раскладушке, слушала, как за стеной свекровь ровно дышит, а Игорь ворочается на полу. И думала о том, как быстро можно стать лишней в собственной жизни.
Утром Марина Петровна объявила:
— Я тут подумала, мебель надо переставить. Так будет удобнее всем.
— Всем — это кому? — спросила Алла.
— Нам. Мы же семья.
Алла смотрела на неё и вдруг поняла: если сейчас не остановить — дальше будет только хуже. Не скандал, не крик, а медленное стирание.
— Вы здесь жить не будете, — сказала она тихо.
— Что?
— Вы здесь жить не будете.
Игорь поднял голову.
— Алла, не надо…
— Надо, — перебила она. — Или сейчас, или никогда.
Марина Петровна усмехнулась.
— Вот как заговорила. Ну смотри.
Алла стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Ну смотри, — повторила Марина Петровна и медленно, показательно села на край кровати, словно вбивая в пол невидимый кол. — Я никуда не уйду.
Алла почувствовала, как внутри что-то обрывается. Не хлопком — тихо, как нитка, перетёртая до прозрачности. Она вдруг стала удивительно спокойной. Этот покой был опасный, холодный.
— Игорь, — сказала она, не глядя на свекровь. — Я даю тебе последний шанс. Либо ты сейчас говоришь, что это временно и вы решаете вопрос сегодня, либо я вызываю участкового.
Игорь побледнел.
— Ты совсем? — прошептал он. — Зачем сразу так?
— Потому что по-другому ты не слышишь, — ровно ответила Алла. — Ты всё время ждёшь, что рассосётся. Не рассосётся.
Марина Петровна усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то настороженное.
— Вот и показала своё лицо, — сказала она. — Угрозы, полиция… Сын, ты с такой женщиной жить собираешься?
Игорь сел, потер лицо ладонями. Долго молчал. Алла смотрела на него и понимала: сейчас решается не вопрос проживания, а вопрос их брака. И он это понимает.
— Мам, — наконец сказал он глухо. — Давай… давай правда пока к Свете. Я найду вариант. Обещаю.
— Пока? — Марина Петровна подняла брови. — То есть ты меня выгоняешь?
— Я прошу подождать, — неуверенно. — Тут правда тесно.
— Тесно ему стало, — она встала. — А когда женился — не тесно было.
Алла отвернулась к окну. Смотреть на это было физически больно, как на чужую слабость.
— Я никуда не поеду, — отчеканила свекровь. — Это мой сын. Мой дом теперь тоже.
Алла молча достала телефон.
— Ты что делаешь? — встрепенулся Игорь.
— Звоню, — сказала она. — Я предупреждала.
Марина Петровна шагнула ближе.
— Попробуй. Посмотрим, кто тут прав.
Участковый приехал через сорок минут. Молодой, усталый, с таким лицом, будто ему всё это давно надоело. Он выслушал обе стороны, покивал, спросил документы.
— Квартира на кого оформлена?
— На меня, — сказала Алла и протянула папку. — По наследству.
Марина Петровна сжала губы.
— Семейный конфликт, — вздохнул участковый. — Но если собственник против проживания…
— Я мать, — перебила та. — У меня нет другого места.
Алла посмотрела на неё внимательно.
— Есть. Вы сами его выбрали.
Сборы были долгими и тяжёлыми. Марина Петровна демонстративно вздыхала, роняла вещи, говорила сыну вполголоса, но так, чтобы Алла слышала.
— Вот доживёшь до моего возраста — поймёшь.
— Не доживу, — спокойно ответила Алла. — Я не собираюсь так жить.
Когда дверь за ними закрылась, квартира стала непривычно пустой. Тишина была звенящей.
Игорь стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки.
— Ты довольна? — спросил он.
— Нет, — ответила Алла. — Я устала.
Он сел, опустил голову.
— Я между вами разрывался.
— Нет, — сказала она. — Ты просто выбрал не выбирать.
Он поднял на неё глаза — растерянные, почти детские.
— Я не хотел терять никого.
— А потерял меня, — тихо.
Он молчал. Потом встал, прошёлся, остановился.
— Давай попробуем начать заново. Без неё. Я обещаю.
Алла смотрела на него долго. Видела все годы — как он уходил от разговоров, как соглашался со всеми, кроме неё, как прятался за словом «мама».
— Я тебе верю, — сказала она. — Но я больше не хочу так.
— Как — так?
— Когда меня не слышат.
Он кивнул. Но она знала: кивок — не действие.
Через неделю он съехал. Сказал — временно, пока всё уляжется. Она не стала спорить. Вещи собрал быстро, будто ждал.
Оставшись одна, Алла впервые за долгое время спала на кровати. Просторно. Тихо. Страшно.
Марина Петровна звонила. Сначала часто, потом реже. Говорила о здоровье, о давлении, о том, как сын изменился. Алла не отвечала.
Игорь приходил пару раз. Сидел, говорил о работе, о планах. О главном — ни слова.
— Ты вернёшься? — спросила она однажды.
Он пожал плечами.
— Не знаю. Сейчас сложно.
Алла кивнула. Ей вдруг стало всё равно.
Через месяц она подала на развод. Без истерик, без сцен. Просто поняла: дальше — пустота, если оставить как есть.
В день, когда пришло уведомление, она долго сидела у окна. Во дворе играли дети, соседка ругалась по телефону, жизнь шла своим ходом.
Алла подумала, что семья — это не когда терпят. И не когда молчат. А когда рядом не приходится защищаться.
Она закрыла окно, выключила свет и впервые за долгое время почувствовала — ей есть чем дышать.
— А с чего это я должна вам нижнюю полку уступать? – наглая дамочка хотела занять чужое место