— Ты сейчас в здравом уме это говоришь? — голос её сорвался, стал тонким и чужим. — Или уже всё подписал, а мне остаётся только кивнуть?
Павел стоял на кухне, у плиты, и крутил ручку конфорки, хотя чайник давно свистел. Делал вид, что занят крайне важным делом. Поза его — спина чуть сгорбленная, плечи поджатые — была Наталье знакома до тошноты. Так он всегда вел себя, когда приносил плохие новости. Шесть лет совместной жизни научили её читать его, как дешёвую газету — и заголовки, и мелкий шрифт между строк.
— Наташ, не кипятись. Это же не навсегда, — пробормотал он, наконец снимая чайник. Пар окутал его лицо — круглое, доброе, вечно виноватое.
— «Не навсегда» у тебя всегда значит: «А там видно будет», — она перехватила его взгляд и не отпускала. — Кто, откуда и на какой срок? Говори как есть.
Он вздохнул, поставил две чашки на стол, сел. Потер ладонью щёку, где уже пробивалась седина, которую он тщательно выдёргивал пинцетом.
— Сестра. Лена. С Павликом. У неё там… проблемы.
— Какие проблемы? — Наталья не села. Она оперлась о холодильник, чувствуя, как под кожей начинает медленно закипать что-то тяжёлое и горькое. — И где «там»? В её же квартире? У неё же трёшка в Люберцах!
— Квартиру… она сдаёт. Нужны деньги. Очень. Ситуация, — Павел говорил, глядя в стол, будто разбирал рисунок на скатерти. — Ну, ты понимаешь… мужики, долги… В общем, на месяц. От силы — два. Пока не рассчитается.
— Два месяца. С ребёнком. Здесь, — Наталья оглядела кухню. Их кухню. Девятый этаж, вид на заправку и новый ЖК, который перекрыл полнеба. Два с половиной метра от стола до окна. — У нас две комнаты, Паша. Две. Я сплю в зале на раскладушке, потому что твой сын от первого брака живет в нашей спальне, когда приезжает на выходные. Куда мы их поместим? В ванной?
— Сережа приезжает раз в две недели! — вспыхнул Павел. — А Лена — родная кровь. Она в отчаянном положении.
— А я в каком положении? — спросила Наталья тихо. — Я работаю здесь, за этим столом. Мои чертежи, мои звонки заказчикам, мои дедлайны. Это мой дом, Павел. Или уже нет?
Утро начиналось так мирно. Она сидела за тем же столом, пила кофе с корицей и смотрела на экран ноутбука. Планировала. Не глобально, а по-бытовому, мелко: купить новый чехол на диван, потому что старый протёрся, записаться к стоматологу, свезти котов к ветеринару. Эта паутинка мелких дел и составляла ткань её жизни — прочную, привычную, немного поношенную, но свою.
Павел тогда подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в макушку.
— О чем думаешь, архитектор?
— О том, что диван скоро развалится, а мы всё откладываем покупку нового, — рассмеялась она.
— Купим. Обязательно. Как только премию получу.
Он был теплый, пахнущий сном и своим дешёвым одеколоном. И в этот момент она верила, что они — одна команда. Не считая одного: его семьи. Той самой, что висела на нём гирей — незримой, но оттого ещё более тяжелой. Его мать, Клавдия Степановна, ветеран педагогического труда, умела вложить в один взгляд столько укоризны, что хотелось немедленно извиняться — за что, непонятно. Его сестра, Лена, вечная жертва обстоятельств и «плохих мужчин». Его сын-подросток, который молча требовал всего и сразу. Наталья втиснулась в эту систему, как пазл не от той картинки — вроде и держится, но все видят, что не на своем месте.
— Мама очень просила, — добавил Павел, и это прозвучало как приговор.
Короткое, убийственное «мама просила» перечёркивало все её «нет». За этим стояло всё: и немой укор в чёрствости, и вечное «семья должна держаться», и его детский, забитый страх не соответствовать ожиданиям.
— Месяц, — выдавила Наталья. — Календарный. И чтобы они искали варианты с первого дня. И чтобы без сюрпризов. Ты мне даёшь слово?
Он поднял на неё глаза, и в них вспыхнула надежда, такая наивная, что стало почти стыдно.
— Даю. Конечно, даю.
Она знала, что слово это — из воздуха. Но решила попробовать поверить. В последний раз.
Лена приехала в воскресенье. Не одна. С Павликом, семилетним, угрюмым мальчиком, который сразу уткнулся в планшет. И с двумя здоровенными чемоданами на колёсиках, и тремя сумками «Икеа», туго набитыми.
— Паш, родной, выручаешь! — Лена, высокая, худая, с ярко-красной помадой, бросилась обнимать брата на пороге. — У меня просто нервный срыв! Ты же понимаешь.
За её спиной, уже снимая сапоги в их прихожей, стояла Клавдия Степановна. В своём неизменном сером пальто и шапочке, с сумкой-тележкой.
— Здравствуй, Наталья, — сказала она ровно, окидывая взглядом полку для обуви. — Проходим, что ли? В коридоре стоять неудобно.
Наталья замерла, прислонившись к косяку. Она смотрела, как они вваливаются в её дом, заполняют пространство сумками, голосами, чужими запахами.
— Павел, — позвала она тихо. — Нас забыли предупредить о масштабах операции.
Он обернулся, и на лице его было написано такое мучительное смятение, что ей вдруг стало его жаль. Ненадолго.
— Мама… мама просто помогла вещи довезти. На машине знакомого.
— А сама, значит, назад не поедет? — спросила Наталья уже громче.
Клавдия Степановна сняла пальто, аккуратно повесила на крючок, занятый Натальиным пуховиком.
— У Леночки стресс, Павлику внимание нужно. Я тут посижу, помогу им обустроиться. Ты же не против, Наташ? У тебя работа, ты занятая.
Это было сказано таким тоном, будто «занятость» Натальи была легкомысленной блажью, в отличие от серьёзных семейных дел.
— У нас, Клавдия Степановна, две комнаты, — начала Наталья, но Лена перебила, уже таща чемодан в зал.
— Ой, мы не капризные! Павлик на диване поспит, я рядом на матрасике. Мама в кресле. Мы уж как-нибудь.
«Как-нибудь». Это слово повисло в воздухе, густое и липкое. Оно означало, что теперь её жизнь будет «как-нибудь». Её график. Её тишина. Её покой.
Первые дни прошли в странной, натянутой суете. Лена целыми днями говорила по телефону, жалуясь то на бывшего мужа, то на работодателя, то на злодейку-судьбу. Павлик безостановочно смотрел мультики на ноутбуке, громко, без наушников. Клавдия Степановна взяла на себя кухню. Она перемыла все шкафчики, переставила банки по «правильному» порядку, заваривала чай по-своему, крепкий, как смола, и ворчала, что «настоящий хлеб сейчас не найти».
Наталья пыталась работать. Сидела с наушниками, пытаясь заглушить голос Лены и звуки из телевизора. Чертила линии, и они выходили кривыми. Звонила клиенту, и в самый ответственный момент Павлик начинал громко реветь из-за сломанной игрушки.
— Не могла бы ты… на время звонка… — робко начинала она.
— Ой, извините, мы помешали гениальной художнице! — взвизгивала Лена. — Ребёнок же! Он не может по расписанию плакать!
Павел пропадал на работе, задерживался, приходил уставший и сразу проваливался перед телевизором, стараясь не встречаться с Натальей взглядом. Он стал призраком в собственном доме.
Конфликт назрел, как фурункул, и прорвался из-за ерунды. Вернее, из-за кота. Их старого, ленивого Матроскина. Павлик, которому наскучили мультики, решил, что коту нужно сделать «причёску». И подстриг ему усы ножницами для бумаги. Наталья застала это безобразие, когда вышла из-за компьютера выпить воды. Кот сидел, жалко прижав уши, а мальчик с интересом разглядывал свою работу.
— Что ты делаешь?! — вырвалось у неё.
— Он красивее теперь, — буркнул Павлик.
Лена выскочила из ванной.
— На ребёнка кричишь? Из-за кота? Да ты что!
— Он испортил животное! Усы кошке не для красоты!
— Животное! Ребёнок важнее любого животного! — загорланила Лена. — Я думала, ты адекватная женщина!
Из кухни вышла Клавдия Степановна, вытирая руки.
— Шумят. Постоянно шумят. Наталья, ну что ты как маленькая? Ребёнок не со зла.
Наталья смотрела на эту сцену: испуганный Павел в дверном проёме, разъярённую Лену, спокойную, как скала, свекровь, своего оболваненного кота. И почувствовала, как лопается последняя нить.
— Всё, — сказала она тихо, но так, что все замолчали. — Хватит.
— Чего «хватит»? — насупилась Лена.
— Вам нужно съехать. Сейчас. Завтра утром — крайний срок.
В квартире повисла тишина. Даже Павлик оторвался от планшета.
— Ты нас на улицу выставляешь? — прошептала Лена, и в её глазах заблестели настоящие, наверное, слёзы.
— Я вас никуда не выставляю. У вас есть своя квартира. Съезжайте туда.
— Но я её сдаю! Ты же знаешь!
— Тогда решайте свои проблемы. Но не здесь.
Клавдия Степановна сделала шаг вперёд.
— Это что за самовластие? Павел, ты слышишь, что твоя жена творит?
Все посмотрели на Павла. Он был бледен. Он смотрел то на сестру, то на мать, то на Наталью. И Наталья вдруг с абсолютной ясностью поняла: он не выберет её. Не потому что не любит. А потому что выбор этот — между спокойным настоящим и хаотичным, вечно требующим прошлым — для него невозможен. Он не умеет говорить «нет» тем, кто его растил.
— Наташ… может, ещё пару недель? — выдавил он.
И всё. Этими словами он всё решил.
— Нет, — сказала она. — Ни дня. Или уезжают они. Или уезжаешь ты.
— Ты что, развод хочешь? — голос его дрогнул.
— Я хочу жить в своём доме. А не в приюте для вечных жертв.
Она повернулась и ушла в зал, ставший проходным двором. Стала собирать свои вещи с дивана, чертежи в папку. Руки не дрожали. Внутри была странная, ледяная пустота.
Павел ушёл с ними. Ненадолго, как он сказал. Помочь устроиться. Он не взял с собой почти ничего, только небольшую сумку.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась оглушительная тишина. Не та, благодатная, которую она так любила, а тяжёлая, вымершая, как после нашествия. Наталья обошла комнаты. На кухне стояли три чужие чашки в раковине. В зале на диване — мятая простыня и детская майка. На столе у неё — обрывок какого-то фломастера. Она методично, не спеша, начала собирать следы вторжения. Стирала, мыла, выкидывала. Действовала, как автомат.
Он позвонил через три дня. Голос в трубке был усталый, глухой.
— Наташ. Давай встретимся. Поговорим.
— Говори.
— Не по телефону же.
Они встретились в том самом кафе у метро, где когда-то пили кофе после кино. Теперь здесь пахло дешёвым сиропом и жареным луком. Он сидел напротив, мял в руках бумажную салфетку.
— Они съехали. В ту квартиру. Съемщиков выгнали. Мама доплачивает, — он говорил, не глядя на неё. — Ты довольна?
— Я ничего не доводила до такого, Павел. Ты сам всё устроил.
— Мне некуда было деваться! — в его голосе прорвалось отчаяние. — Это моя семья!
— А я что? Постоялец? — она спросила это без злости, с искренним любопытством. — Я шесть лет делила с тобой эту жизнь. Платила ипотеку. Ухаживала за твоим сыном. Слушала твои истории. И в один момент я стала помехой для твоей «настоящей» семьи?
— Ты всё упрощаешь! Ты не понимаешь… они без меня пропадут.
— А мы с тобой? Мы уже пропали?
Он молчал. Смотрел в свою пустую чашку.
— Мама говорит… она говорит, что ты меня не ценишь. Что ты эгоистка.
Наталья вдруг рассмеялась. Коротко, сухо.
— Вот как. А я-то думала, что эгоист — это тот, кто ради спокойствия своей мамы и сестры разрушает свой брак. Ошибалась, видимо.
— Я не разрушал! Ты разрушила, когда выставила их!
— Я защищала наше общее пространство. Которое для тебя, выходит, общим никогда и не было. Ты всегда ждал команды со стороны.
Он поднял на неё глаза. В них плескалась обида, растерянность и какое-то детское недоумение: как это она не играет по его правилам? Почему не бежит мириться?
— Значит, конец? — спросил он.
— Для чего конец? Для этого, — она махнула рукой вокруг, будто обводила всю их жизнь, уместившуюся в столик у окна, — да. Конец.
Он кивнул, достал кошелёк, положил на стол деньги за кофе.
— Я зайду за вещами. В удобное для тебя время.
— Хорошо.
Он зашёл в субботу. Собрал свои книги, инструменты, одежду. Делал всё молча, аккуратно. Наталья работала за столом, делая вид, что не замечает. Когда он повернулся к двери с коробкой в руках, она сказала, не оборачиваясь:
— Павел.
— Да?
— Ничего. Иди уже.
Дверь закрылась с тихим щелчком. Она сидела и слушала тишину. Сначала она была колючей, непривычной. Потом начала меняться. В неё вплелись привычные звуки: гул лифта в шахте, вой ветра за окном, тиканье часов в кухне. Её звуки. Никто не включал телевизор на полную громкость. Никто не спорил на кухне. Никто не требовал от неё объяснений, сочувствия, участия.
Прошло время. Месяц, другой. Зима сдалась под натиском слякотного марта. Наталья одна платила ипотеку. Работала больше. Иногда звонила Лена — теперь уже робко, жаловаться на жизнь и как бы невзначай спрашивать, не передумала ли она насчёт Павла. Наталья вежливо отвечала, что нет.
Как-то раз встретила в магазине общую знакомую. Та, переминаясь с ноги на ногу, сообщила:
— Павел, ты знаешь, так и живёт с матерью. На Лену работает, долги её отдаёт. Видела его — постарел, осунулся.
— Жаль, — честно сказала Наталья.
И правда было жаль. Жаль того тёплого, неуверенного человека, который так и не смог вырасти. Но эта жалость была тихой и далёкой, как к герою прочитанной когда-то грустной книги.
Однажды вечером, закончив работу, она села на подоконник в зале. За окном горели окна нового ЖК, мигала реклама заправки. Она пила чай и смотрела на свой отраженный в тёмном стекле силуэт. Одиночество было не пустым. Оно было наполненным — её вещами, её решениями, её тишиной. Она больше не ждала, что дверь откроется и в дом ворвётся хаос чужих проблем. Она больше не прислушивалась к тону каждого сказанного слова, чтобы не обидеть. Она просто жила. Не «как-нибудь», а на своих условиях. И это оказалось не концом, а самым честным началом из всех, что у неё были. Она выключила свет в зале, оставив гореть только маленькую лампу у кресла. В её квартире было тихо, просторно и по-хозяйски уютно. Всё было на своих местах.
— Ты попросил у меня денег?! — девушка хмыкнула и указала жениху на дверь. — Проваливай!