— А это что за тряпка? Синтетика, поди, голимая? Ванечке от этого дышать нечем будет, электризуется все. И цвет какой-то… вульгарный. Не для порядочной женщины.
Мария открыла глаза, но мозг отказался воспринимать реальность. Сон был тяжелым, липким, и в нем не могло быть голоса Антонины Петровны. Это было шесть утра субботы. Время, когда нормальные люди спят, а воздух в спальне еще пропитан ночной прохладой и тишиной. Но голос звучал. Сухой, скрипучий, как старая половица.
Мария медленно повернула голову. Сквозь полупрозрачные шторы пробивался серый, мертвенный утренний свет. Он падал прямо на комод, стоявшй у стены напротив кровати. И там, склонившись над выдвинутым ящиком, стояла она. Антонина Петровна была уже при полном параде: в своем неизменном коричневом кардигане, с аккуратно уложенными в пучок седыми волосами. Она деловито перебирала содержимое ящика, где Мария хранила нижнее белье.
Свекровь действовала не как вор, который боится быть пойманным. Нет, она действовала как ревизор на продовольственном складе, обнаруживший просрочку. Она подносила кружевные трусики к глазам, щурила их, терла ткань между пальцами, проверяя на прочность, и брезгливо откладывала в стопку слева. Другие вещи летели в стопку справа.
Мария почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной озноб. Это было не чувство страха. Это было ощущение, будто в твою чашку с кофе плюнули, пока ты отвернулся, и теперь с интересом наблюдают, будешь ли ты пить.
— Антонина Петровна? — голос Марии прозвучал хрипло, со сна. — Вы что здесь делаете?
Свекровь даже не вздрогнула. Она медленно повернула голову, и ее очки блеснули в полумраке.
— О, проснулась, спящая красавица. А я уж думала, до обеда дрыхнуть будешь, пока пыль вековая лежит. Смотрю вот, в чем ты ходишь. Ужас один. Ластовицы непростиранные, кружево дешевое. Как ты мужа в таком виде встречаешь? Неудивительно, что он у тебя дерганый последнее время.
Мария села в кровати, натягивая одеяло до подбородка. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь тупыми ударами в виски. Рядом заворочался Иван. Он спал на животе, зарывшись лицом в подушку, и мирно посапывал. Ему было тепло и уютно.
— Ваня! — Мария толкнула мужа локтем в бок. Сильно, чтобы больно было. — Ваня, проснись!
Иван замычал, недовольно дернул плечом и попытался отвернуться.
— Ну чего тебе… Мань, дай поспать, выходной же…
— Глаза открой! У нас в спальне твоя мать!
Иван с трудом разлепил один глаз, сфокусировал мутный взгляд на силуэте у комода, потом на часах, показывающих 06:15, и снова уткнулся в подушку.
— А, мам… Привет. Ты рано сегодня. Там чайник поставь, я сейчас долежу пять минут и встану.
Мария замерла. Воздух в комнате стал плотным, как вата. Она смотрела на затылок мужа и не верила своим ушам. «Ты рано сегодня». Не «Мама, какого черта ты тут делаешь?», не «Как ты вошла?», а «Ты рано».
Она перевела взгляд на свекровь. Та уже вытащила из ящика комплект черного кружевного белья, который Мария купила неделю назад и еще даже не надевала. Антонина Петровна растягивала резинку бюстгальтера, проверяя её эластичность.
— Вот, Ванечка, видишь? — назидательно произнесла свекровь, обращаясь к спине сына. — Деньги транжирит. Это ж сколько стоит? Тысячи три? А у тебя зимняя резина лысая. А она тряпки покупает, чтобы перед кем задом крутить? Дома-то в халате ходит засаленном.
Марию накрыло. Это была не просто злость, это была белая, звенящая ярость, от которой немеют кончики пальцев. Она одним движением отбросила одеяло, не заботясь о том, что на ней лишь тонкая майка, и вскочила с кровати.
— Положите на место! — рявкнула она, выхватывая белье из рук свекрови.
Антонина Петровна отступила на шаг, поджав губы, словно её ударили. Но в глазах её не было страха, только холодное, оценочное презрение.
— Ишь ты, какая нервная, — цокнула она языком. — Я ей добра желаю, порядок навожу, а она кидается. Психику лечить надо, деточка. Или мужика нормального найти, который тебя в ежовых рукавицах держать будет, а не Ванечку моего мягкого.
Мария швырнула белье обратно в ящик и с грохотом задвинула его. Потом развернулась к кровати, где Иван, наконец поняв, что поспать не удастся, сел, протирая лицо ладонями.
— Ваня, ты мне объяснишь, что происходит? — спросила она ледяным тоном, глядя на мужа сверху вниз. — Откуда у неё ключи?
Иван зевнул, почесал грудь и посмотрел на жену с выражением легкой досады, как смотрят на капризного ребенка.
— Ну, дал я ей дубликат, когда мы в отпуск ездили. Цветы поливать. Забыл забрать потом. А что такого? Мама рядом живет, зашла проведать, помочь по хозяйству. Ты же вечно на работе, у нас пыль по углам клубится.
— Цветы поливать? — переспросила Мария. — Мы в отпуске были полгода назад. Полгода! И она приходит сюда в шесть утра?
— Ну, у мамы бессонница, она рано встает, — Иван пожал плечами, вставая и ища тапки. — Ей скучно одной. Пришла, завтрак приготовит, погладит чего. Тебе же легче. Чего ты завелась-то с пол-оборота?
Он искренне не понимал. Для него это было нормой. Мама — это святое, мама — это функция обслуживания, которая имеет право доступа в любое время суток. Он не видел ничего странного в том, что посторонняя женщина, пусть и мать, роется в трусах его жены, пока они спят в полуметре от неё.
— Ты дал ключи от нашей квартиры своей матери, чтобы она могла приходить в шесть утра и проверять, чисто ли у нас, пока мы спим? Я проснулась от того, что твоя мать роется в моем бельевом шкафу! Ты считаешь это помощью?!
Антонина Петровна, которая уже успела открыть шкаф с платьями и теперь скептически осматривала подол юбки, фыркнула:
— Не ори. Истеричка. В твоем шкафу бардак такой, что черт ногу сломит. Все вперемешку: чистое, ношеное… Я просто разбирала по цветам. У порядочной хозяйки белое с цветным не лежит. А ты, Ваня, посмотри, на ком женился. Грязнуля.
— Мам, ну правда, оставь её вещи, — вяло пробормотал Иван, направляясь к двери. — Пошли на кухню лучше, кофе попьем. Мань, успокойся, а? Выходной, давай без скандалов.
Он прошел мимо матери, даже не попытавшись вывести её из спальни. Он просто ушел пить кофе, оставив жену наедине с ревизором её интимной жизни. Мария смотрела на пустой дверной проем, чувствуя, как унижение перерастает в холодную решимость. Она больше не хотела спать. И кофе она тоже не хотела.
Мария шагнула к шкафу, намереваясь захлопнуть дверцу прямо перед носом непрошеной гостьи, даже если придется прищемить той пальцы. Но Антонина Петровна обладала удивительной увертливостью старой гадюки. Она ловко сместилась в сторону, держа в руках мятую домашнюю футболку Марии, словно улику в уголовном деле.
— А это? — свекровь брезгливо потрясла вещью. — Пятно на животе. Жир? Или соус? Ты в этом спишь рядом с моим сыном? Неудивительно, что у него аллергия началась. В такой грязи не то что спать, находиться опасно. Пылевые клещи, грибок… Ты хоть знаешь, как часто надо стирать домашнюю одежду? Или ждешь, пока само отвалится?
— Убирайтесь, — процедила Мария сквозь зубы. Руки у неё тряслись не от страха, а от желания схватить тяжелую хрустальную вазу с тумбочки и проверить её на прочность. — Немедленно положите мои вещи и уходите из моего дома.
В дверях снова появился Иван. В одной руке у него дымилась кружка с кофе, в другой был надкушенный бутерброд. Он жевал, лениво опираясь плечом о косяк, и вид у него был такой, словно он наблюдал за ссорой двух базарных торговок, к которым не имеет никакого отношения.
— Маш, ну чего ты начинаешь опять? — прочавкал он. — Мама дело говорит. Я тоже замечал, что ты футболки по три дня носишь. Запах, знаешь ли, появляется. Неприятно. Мама просто хочет, чтобы у нас чисто было. Она же не со зла, она профессионал, тридцать лет санитаркой отработала, в гигиене толк знает.
Мария медленно повернула голову к мужу. Взгляд её стал таким тяжелым, что Иван поперхнулся хлебом.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она. — Ты стоишь здесь, жрешь бутерброд и обсуждаешь с мамочкой запах моей одежды? Ты считаешь нормальным, что она пришла сюда без спроса и перебирает наше грязное белье?
— Ну не твое же, — парировал Иван, сделав глоток кофе. — Она и мои вещи смотрит. Носки вот перебрала, дырявые выкинула. Ты же за этим не следишь, тебе некогда, у тебя карьера. А мужик должен в целых носках ходить. Я ей только благодарен.
— Благодарен? — Мария почувствовала, как к горлу подкатывает желчь. — То есть, ты знал? Ты знал, что она приходит не просто цветы полить раз в год?
Антонина Петровна, воспользовавшись замешательством невестки, уже нырнула вглубь шкафа, добравшись до полки с постельным бельем. Она бесцеремонно вытаскивала аккуратные стопки, проверяя каждый пододеяльник на свет.
— Конечно, знал, — фыркнула свекровь, не оборачиваясь. — Я каждую неделю прихожу. По вторникам и пятницам, пока вы на работе. Думаешь, почему у вас в холодильнике суп всегда свежий? Сами-то вы только пельмени варить умеете. А Ванечке жидкое нужно. Желудок у него слабый, с детства гастрит. Если бы не я, он бы уже язвой покрылся с твоей стряпней.
Мария задохнулась. Каждую неделю. Вторник и пятница. Пока её нет. Эта женщина ходит по её квартире, трогает её чашки, ложится, возможно, на её диван, открывает её ящики, нюхает её вещи. Иллюзия приватности рассыпалась в прах. Её дом был не крепостью, а проходным двором, где Иван был сообщником оккупанта.
— И ты молчал? — Мария смотрела на мужа, как на чужого, незнакомого человека. — Ты жрал этот суп и молчал?
— А что такого? — Иван искренне удивился, даже брови поднял. — Удобно же. Приходишь — чисто, еда есть. Денег она не просит. Ты должна спасибо сказать, что тебя от бытовухи разгрузили. А ты вместо этого орешь как резаная. Неблагодарная ты баба, Машка. Мать старается, здоровье гробит, тащится через весь город с сумками…
— Я её не просила! — заорала Мария так, что зазвенели стекла в серванте. — Я не просила таскаться! Я не просила варить суп! Я не просила рыться в моих трусах! Это моя квартира, Иван! Мы платим за неё ипотеку пополам!
— Формально, первый взнос дала я, — ядовито вставила Антонина Петровна, выныривая из шкафа с какой-то старой наволочкой. — Так что прав у меня здесь не меньше твоего, милочка. И если я вижу, что вещь превратилась в тряпку, я имею право указать на это. Вот, посмотри! Желтые разводы! Это пот. Застарелый, въевшийся пот. Фу, какая мерзость.
Она швырнула наволочку на пол, прямо к ногам Марии.
— Тебе самой не стыдно? — продолжал наседать Иван, осмелев от поддержки матери. — Мать правду говорит. Ты запустила дом. Я молчал, терпел, но раз уж разговор зашел… Ты плохая хозяйка. И женщина… так себе. Мама говорит, что от нормальной бабы должно свежестью пахнуть, а не усталостью и офисной пылью.
Мария смотрела на них двоих. Они были похожи. Одинаковый овал лица, одинаковые водянистые глаза, одинаковое выражение брезгливого превосходства. Мать и сын. Единый организм, в который она по глупости попыталась вклиниться. Они не видели в ней человека. Она была для них просто функцией, которая дала сбой и которую теперь пытались «починить» грубыми методами.
Антонина Петровна тем временем подошла к кровати.
— А ну-ка, встань, — скомандовала она тоном надзирателя в колонии. — Дай-ка я матрас посмотрю. Что-то мне подсказывает, что вы его ни разу не переворачивали и не пылесосили. Там, небось, уже целая цивилизация клопов развелась.
Она потянула за край простыни, пытаясь задрать её вместе с наматрасником. Это стало последней каплей. Чаша терпения не просто переполнилась — она взорвалась, разлетаясь осколками, способными резать живую плоть. Мир сузился до морщинистой руки свекрови, хватающей край их супружеской постели. Больше не было никаких тормозов. Больше не было воспитания, уважения к старости или страха перед скандалом. Осталась только холодная, кристально чистая ненависть.
Мария рванулась вперед. Это было движение хищника, защищающего свою территорию, резкое и точное. Она перехватила руку свекрови, которая все еще сжимала край простыни, и с силой сжала её запястье. Кожа у Антонины Петровны была сухая, пергаментная, но под ней чувствовались жилистые, цепкие мышцы.
— Пусти! — взвизгнула свекровь, и в её голосе впервые прорезался неподдельный испуг. — Ваня! Она мне руку сломает! Ты посмотри, она же бесноватая!
— Ключи, — прошипела Мария, глядя прямо в расширенные зрачки старухи. — Ключи сюда. Живо.
Она не просила, она приказывала. Антонина Петровна попыталась вырваться, но хватка невестки была железной. Свободной рукой Мария разжала пальцы свекрови, выковыривая из её ладони связку ключей с брелоком в виде маленькой матрешки — тот самый дубликат, который исчез полгода назад.
— Маша, ты что творишь?! — Иван опомнился и, расплескав кофе на пол, бросился к ним. — Отпусти мать! Ты совсем с катушек слетела?
Мария резко оттолкнула свекровь. Та, потеряв равновесие, плюхнулась задом прямо на пол, ударившись о тумбочку, и тут же завыла, картинно хватаясь за сердце. Но Марии было плевать. Она уже не видела перед собой ни мужа, ни его мать. Она видела только врагов, захватчиков, которых нужно выдворить за периметр любой ценой.
— Слетела? — переспросила она, поворачиваясь к мужу. Глаза её горели сухим, лихорадочным блеском. — О нет, Ваня. Я, наоборот, наконец-то прозрела. Ты говоришь, я плохая хозяйка? Грязнуля? Вещи мои воняют? Хорошо. Сейчас мы устроим генеральную уборку. Тотальную дезинфекцию.
Она метнулась к шкафу, к той половине, где висели вещи Ивана.
— Что ты делаешь? — Иван замер, глядя на неё с недоумением.
— Избавляюсь от мусора! — рявкнула Мария.
Она схватила охапку его рубашек — тех самых, которые наглаживала по выходным, тратя на это часы своей жизни, — и сорвала их с вешалок вместе с треском рвущейся ткани. Рубашки полетели на пол, прямо в лужу пролитого кофе. Следом полетели брюки, джинсы, свитера. Она выгребала полки, как экскаватор, не глядя, что падает: дорогие костюмы, старые футболки, носки, которые так заботливо проверяла свекровь. Всё это превращалось в бесформенную кучу тряпья у её ног.
— Стой! Стой, дура! — Иван бросил кружку на стол (она покатилась и упала, но не разбилась, а лишь глухо стукнула) и подскочил к жене, пытаясь перехватить её руки. — Это кашемир! Ты знаешь, сколько он стоит?! Прекрати немедленно!
Мария оттолкнула его локтем в грудь с такой силой, что он пошатнулся. Адреналин бурлил в крови, давая ей силы, о которых она и не подозревала.
— Сколько стоит? — захохотала она, и этот смех был страшным, лающим. — Ты хочешь поговорить о деньгах, Ваня? Давай поговорим! Твоя зарплата — это сорок тысяч рублей. Сорок! Этого едва хватает на еду и бензин для твоей колымаги! Ипотеку плачу я! Ремонт делала я! Мебель покупала я! А ты смеешь тыкать мне в нос первым взносом твоей мамочки?
Антонина Петровна, перестав изображать сердечный приступ, резво вскочила с пола.
— Да как ты смеешь попрекать?! — завизжала она, брызгая слюной. — Эти триста тысяч были всем, что у меня было! Гробовые отдала! Чтобы сыночка в квартире жил, а не по съемным углам скитался! А ты, неблагодарная тварь, теперь куском хлеба попрекаешь?!
— Триста тысяч?! — Мария швырнула на кучу одежды коробку с обувью Ивана. — Да мы за пять лет выплатили банку три миллиона! И два с половиной из них — мои деньги! Мои премии, мои подработки, мои нервы! А ты, Ваня, всё это время жил как у Христа за пазухой. «Мам, дай супчика», «Маш, погладь рубашку». Приспособленец! Паразит!
Она вытащила из-под кровати большой дорожный чемодан на колесиках, раскрыла его и начала ногами запихивать туда вещи мужа. Она не складывала их аккуратно. Она трамбовала их, как мусор в контейнер. Мятые рукава, грязные подошвы ботинок, ремни, галстуки — всё летело в одно жерло.
— Ты не посмеешь, — прошептал Иван, бледнея. До него только сейчас начало доходить, что это не просто истерика. Это финал. — Это и мой дом тоже. Я здесь прописан. Ты не выгонишь меня на улицу как собаку!
— Прописан? — Мария с силой захлопнула крышку чемодана, прищемив рукав пиджака, но не стала поправлять. — Прописка не дает права собственности, милый. Квартира оформлена на меня. Брачный договор помнишь? Тот самый, который твоя же мамочка настояла подписать, чтобы «эта хищница» не оттяпала её драгоценный взнос? Поздравляю, Антонина Петровна, ваша стратегия сработала! Квартира моя. А ваш взнос я вам верну. Прямо сейчас переводом на карту кину, подавитесь!
Иван, видя, что ситуация выходит из-под контроля, сменил тактику. Страх сменился злобой. Лицо его исказилось, губы задрожали.
— Да кому ты нужна такая? — выплюнул он, пытаясь ударить по самому больному. — Истеричка, психопатка! Да ни один нормальный мужик с тобой жить не будет! Ты же фригидная! Ты же вечно уставшая! Я с тобой жил из жалости! Мама права была, надо было на Ленке жениться, та хоть борщи варит и мужа уважает, а ты — карьеристка бездушная!
Мария застегнула молнию на чемодане. Звук «з-з-з-и-и-п» прозвучал в тишине комнаты как звук затвора винтовки. Она выпрямилась, тяжело дыша. Волосы растрепались, грудь ходила ходуном, но взгляд был ясным и холодным, как зимнее небо.
— Из жалости? — тихо переспросила она. — Вот и отлично. Теперь тебе не придется мучиться. Пожалей себя сам, Ваня. У мамы на кухне. Там и борщ, и уважение, и носки штопаные.
Она схватила чемодан за ручку и рывком поставила его на колеса.
— Вон, — сказала она. — Оба. У вас есть ровно одна минута, прежде чем я начну выкидывать вещи в окно. И поверь, Ваня, твой любимый монитор полетит первым.
— Ты блефуешь, — неуверенно произнес Иван, но сделал шаг назад.
— Проверь, — Мария шагнула к компьютерному столу и взялась за край дорогого изогнутого монитора.
Иван дернулся, как от удара током.
— Нет! Не трогай! — заорал он, хватая куртку, висевшую на стуле. — Мама, уходим! Она больная, она сейчас всё разнесет! Мы потом с ментами придем, мы её засудим!
— Иди-иди, — подгоняла их Мария, толкая чемодан к выходу из спальни. Колесики грохотали по ламинату. — В суд, в прокуратуру, в Спортлото пиши! Только вон отсюда!
Антонина Петровна, прижимая к груди свою сумку, семенила к выходу, не переставая сыпать проклятиями:
— Ведьма! Проститутка! Чтоб тебе пусто было! Чтоб ты сдохла в одиночестве! Ванечка, не слушай её, она тебе в подметки не годится!
Мария не слушала. В её ушах стоял гул, похожий на шум прибоя. Она чувствовала, как с каждым шагом, с каждым выдохом из её груди уходит тяжелый, гнилой камень, который она носила там последние несколько лет. Она выталкивала из своей жизни не просто людей. Она выталкивала грязь, лицемерие и бесконечное, липкое чувство вины за то, что она недостаточно хороша.
Мария толкала чемодан перед собой, как таран. Колесики подпрыгивали на стыках ламината, издавая звук, похожий на пулеметную очередь. В коридоре было тесно. Иван, путаясь в рукавах куртки, которую пытался натянуть на ходу, пятился к входной двери. Антонина Петровна, уже обутая, стояла на пороге, уперев руки в боки, и своим видом напоминала баррикаду, которую не так-то просто снести.
— Ты пожалеешь, Машка! — визжала свекровь, её лицо покрылось красными пятнами. — Ты на коленях приползешь, умолять будешь, чтобы Ванечка вернулся! Кому ты нужна, разведенка с прицепом из долгов? Думаешь, мужики в очередь выстроятся? Да ты старая уже, кожа дряблая, характер дрянной!
Мария не отвечала. Слова отскакивали от неё, как горох от стены. Она добралась до прихожей. Иван всё ещё мешкал, пытаясь найти второй ботинок.
— Где мой кроссовок? — панически бормотал он, оглядываясь. — Маша, где кроссовок?! Я не пойду босиком!
— В чемодане! — рявкнула Мария. — Или на помойке! Мне плевать! Вон!
Она с силой пихнула чемодан в спину мужа. Тот охнул, потерял равновесие и вывалился в открытую дверь подъезда, едва не сбив с ног мать. Чемодан с грохотом выкатился следом, перевернулся и раскрылся. Дешевая молния не выдержала напора спрессованной одежды.
На грязный, заплеванный кафель лестничной площадки вывалилось содержимое их совместной жизни. Рубашки, галстуки, зарядные устройства, тот самый потерянный кроссовок и пачка презервативов, которую Иван прятал в ящике с носками «на всякий случай», о чём Мария прекрасно знала, но молчала.
— Ах ты ж… — Иван, стоя в одном кроссовке и носке, ошарашенно смотрел на кучу тряпья. — Ты мне планшет разбила! Ты нормальная?!
— Собирай манатки и вали к мамочке! — Мария стояла в дверном проеме, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Ей казалось, что если она отпустит дерево, то просто упадет. Но стоять нужно было. Стоять насмерть.
Антонина Петровна, увидев рассыпанные вещи, бросилась их собирать, причитая как над покойником:
— Ой, пиджачок испачкался! Ой, извергиня! Ванечка, не стой столбом, помогай! Мы сейчас всё соберем, мы сейчас уйдем! Ноги нашей здесь больше не будет, проклятое место!
Иван, наконец, осознал всю необратимость момента. Он поднял голову и посмотрел на жену. В его глазах больше не было ни лени, ни пренебрежения. Там был страх. Животный страх человека, которого выгнали из теплой норы на мороз.
— Маш… — его голос дрогнул и сорвался на жалкий фальцет. — Маш, ну ты чего? Ну погорячились и хватит. Давай поговорим. Ну куда я пойду? У мамы ремонт в спальне, там спать негде. Давай я сейчас всё занесу обратно, маму провожу, и мы спокойно…
— Нет, — отрезала Мария. Это слово прозвучало тихо, но весомо, как удар молотка судьи. — Нет никаких «мы». Есть я и моя квартира. А ты — ошибка, которую я исправляю. Пять лет я терпела твою инфантильность. Пять лет я слушала твою мать. Хватит. Лимит исчерпан. Кредит доверия закрыт. Банкрот.
Она сделала шаг назад и взялась за ручку двери.
— Маша! Не смей! — Иван рванулся к ней, пытаясь вставить ногу в проем.
Мария со всей силы, вкладывая в это движение всю боль и унижение последних лет, захлопнула дверь. Тяжелое металлическое полотно с глухим лязгом ударило по носку кроссовка, который Иван успел подставить. Он взвыл и отдернул ногу.
Щелчок. Второй. Третий. Мария провернула замок на все обороты. Затем закрыла на верхний замок. И на ночную задвижку.
За дверью началась буря. Иван колотил кулаками по металлу, пинал дверь ногами, орал что-то нечленораздельное. Слышался визгливый голос свекрови, которая призывала соседей в свидетели «убийства».
— Открой, сука! Я полицию вызову! Я дверь выломаю! — орал Иван.
Мария прислонилась спиной к прохладному металлу двери и сползла на пол. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Но слёз не было. Было странное, звенящее чувство пустоты и свободы.
Она посидела так минуту, слушая удары и проклятия. Потом встала. Её взгляд упал на тумбочку в прихожей. Там, в нижнем ящике, лежала коробка с инструментами. Она купила её сама год назад, когда нужно было собрать этажерку, а Иван «устал на работе».
Мария достала отвертку и новую личинку для замка, купленную по акции в хозяйственном «на всякий случай». Видимо, подсознание готовилось к этому дню давно.
За дверью шум не утихал, но Мария отключила звук внешнего мира. Она действовала механически, четко. Открутить два винта на планке. Вытащить старый цилиндр. Вставить новый. Закрутить фиксирующий винт.
Всё заняло от силы пять минут. Она знала, как это делать. Она в этом доме умела делать всё.
Когда последний винт встал на место, Мария проверила работу замка, повернув новый ключ. Механизм сработал мягко, маслянисто. Щелк-щелк. Теперь у них нет ключей. Ни у кого. Даже если у свекрови есть ещё десять дубликатов. Это была её крепость, и мост был поднят.
Она прошла на кухню, взяла со стола телефон Ивана, который он в панике забыл, и свой смартфон. Сначала она открыла банковское приложение. Перевод по номеру телефона. Антонина Петровна. Сумма: 300 000 рублей. Комментарий: «Заберите своего мальчика и не возвращайтесь». Отправить.
Затем она зашла в контакты. «Любимый муж» — заблокировать. «Свекровь» — заблокировать. Социальные сети — черный список. Мессенджеры — черный список.
Она взяла телефон Ивана. Он был разблокирован — пароль был его датой рождения, примитивно. Она пролистала последние сообщения. Чат с мамой: «Она опять курицу пересушила, есть невозможно». «Терпи, сынок, квартира того стоит».
Мария усмехнулась. Кривая, горькая усмешка исказила её лицо. Она вышла на балкон. Шестой этаж. Внизу, у подъезда, суетились две фигурки. Одна в коричневом кардигане, другая в одной куртке поверх футболки, прыгающая на одной ноге. Они собирали разбросанные вещи.
Мария размахнулась и швырнула телефон Ивана вниз. Он описал красивую дугу, блеснув на утреннем солнце, и с сухим треском приземлился на асфальт в паре метров от Ивана, разлетевшись на куски. Иван дернулся, задрал голову вверх, но солнце слепило глаза, и он не увидел её лица.
Мария вернулась в комнату. В квартире было тихо. Невероятно, оглушительно тихо. Пахло кофе, пылью и… свободой. Она подошла к комоду, выдвинула ящик с бельем, который всё ещё хранил следы чужих рук. Резким движением она вытащила ящик целиком и вывалила всё содержимое в мусорный мешок. Всё до последнего кружева. Завтра она купит новое. Абсолютно новое. А сегодня она наконец-то выспится. В своей чистой квартире. Одной…
– Я вроде по-русски сказала: нижняя полка моя! – бросила соседка по купе. Но утром её ждала неожиданная встреча