— Ты с ума сошла, Алла? Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала?
Виктор стоял посреди кухни, босой, в старых домашних штанах с вытянутыми коленями, и говорил слишком громко, как люди, которые заранее боятся, что их не услышат. За окном серело утро, батареи еле тёплые, чайник давно выкипел, но никто не обращал на это внимания.
— Я сказала ровно то, что сказала, — ответила Алла, не повышая голоса. — Квартира оформлена на меня. И точка.
— Ты сейчас семью хоронить решила? — Виктор махнул рукой, задел кружку, та покачнулась, но не упала. — Мы вообще кто тогда? Соседи?
— Пока что — да, — спокойно сказала она. — Очень временные.
Он смотрел на неё так, будто впервые видел. И в этом взгляде было всё: обида, злость, растерянность и какая-то детская надежда, что сейчас она передумает, улыбнётся, скажет «да ладно, шучу».
Но Алла не улыбнулась.
Она слишком хорошо помнила, как восемь лет подряд жила с цифрами в голове. Как считала каждый шаг — не из жадности, а из страха снова оказаться в чужой прихожей с чемоданом и фразой «поживи пока у нас». Она не любила вспоминать тот опыт, но он жил в ней, как шрам: не болел, но тянул на погоду.
— Ты даже не советовалась со мной, — продолжал Виктор, уже тише, но с нажимом. — Это вообще нормально?
— А ты со мной советовался, когда звал сюда свою мать без звонка? — Алла наконец посмотрела на него. — Или когда начал обсуждать мою квартиру как семейный актив?
Он отвёл глаза.
— Мама просто переживает. Она хочет как лучше.
— Для кого лучше, Витя? — спросила Алла. — Для тебя? Для неё? Или для меня тоже что-нибудь предусмотрено?
Он замолчал. И это молчание было слишком знакомым. Так молчал он всегда, когда нужно было выбирать сторону.
Алла вспомнила, как радовалась, когда получила ключи. Как стояла в пустой комнате и слушала эхо своих шагов. Тогда ей казалось, что это начало. Сейчас — что это была репетиция одиночества, но честного, без подвохов.
Дверь хлопнула. В прихожей зашуршало пальто, раздался характерный кашель — будто кто-то специально напоминал о своём присутствии.
— Я так и знала, что вы тут без меня разберётесь, — раздался голос Людмилы Петровны. — Уже делите имущество?
Алла медленно выдохнула. Сценарий был слишком очевидным, но от этого не менее раздражающим.
— Мы ничего не делим, — сказала она, выходя в коридор. — Здесь нечего делить.
— Это как это — нечего? — свекровь прищурилась. — Виктор, ты ей объяснил, что ты тут не на птичьих правах?
Виктор снова промолчал.
Алла поймала себя на странной мысли: ей больше не хотелось его защищать. Ни от матери, ни от собственных решений.
— Людмила Петровна, — сказала она, — если вы пришли выяснять отношения, давайте сразу обозначим правила. Без криков и без ультиматумов.
— Ты мне ещё условия ставить будешь? — вспыхнула та. — В моём-то возрасте!
— В любом возрасте полезно слышать, — ответила Алла.
Свекровь села за стол, демонстративно положила сумку рядом, как знак оккупации.
— Я всё скажу прямо, — начала она. — Так, как есть. Ты вошла в семью. А в семье всё общее. И жильё тоже.
— Я вошла в брак, — поправила Алла. — А квартиру купила задолго до него.
— Не умничай, — отрезала Людмила Петровна. — Ты думаешь, бумажка важнее людей?
— Я думаю, что бумажка спасает, когда люди подводят, — спокойно ответила Алла.
Виктор резко встал.
— Да хватит вам! — выкрикнул он. — Вы меня между собой разрываете!
Алла посмотрела на него внимательно, почти с жалостью.
— Нет, Витя. Мы просто перестали делать вид, что всё в порядке.
В комнате стало тесно. Воздух будто загустел, и даже утренний свет из окна выглядел чужим.
— Я тут ночевать больше не буду, — неожиданно сказал Виктор. — Пока вы… не остынете.
— Отличная идея, — кивнула Алла. — Только ключи оставь.
Он замер.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Людмила Петровна вскочила.
— Да ты его выгоняешь! Собственного мужа!
— Я не выгоняю, — ответила Алла. — Я фиксирую паузу.
Виктор медленно снял ключи с крючка и положил на стол. Звук был короткий, окончательный.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо, уже без крика. — Ты одна останешься.
Алла посмотрела ему вслед и впервые за долгое время почувствовала не страх, а усталость. Глубокую, честную.
— Лучше одной, чем в осаде, — сказала она уже в пустоту.
Когда дверь закрылась, Людмила Петровна ещё что-то говорила — про неблагодарность, про женскую хитрость, про «в наше время». Алла слушала вполуха. Внутри было странно тихо.
Она понимала: это только начало. И дальше будет больнее, громче и грязнее. Но отступать уже некуда.
Она подошла к окну, посмотрела на двор, на припаркованные машины, на женщину с собакой, которая каждое утро выходила ровно в семь.
Жизнь шла своим чередом.
А её — только начинала поворачиваться в другую сторону.
Алла стояла у окна и вдруг поймала себя на том, что считает не машины во дворе, а чужие окна. В одних горел свет, в других уже нет. Чужие жизни шли своим чередом, не подозревая, что у неё внутри сейчас медленно, но необратимо смещаются пласты.
Телефон снова завибрировал. Она даже не смотрела — знала, от кого. Сообщения от Виктора шли одно за другим, как капли из плохо закрытого крана.
— Ты перегнула.
— Нам надо поговорить нормально.
— Мама переживает, ей плохо.
— Ты реально всё хочешь так оставить?
Алла выключила звук. Не из жестокости — из самосохранения. Слова Виктора перестали быть для неё аргументами. Они были фоном, шумом, который раньше принимался за смысл.
Она прошлась по квартире. По своей квартире — теперь это слово звучало иначе. Не гордо, не демонстративно, а как диагноз. В спальне — смятая подушка Виктора, на стуле его рубашка. Алла взяла её, секунду подержала в руках и положила в пакет. Без злости. Почти без эмоций. Как убирают сезонную одежду.
Через час раздался звонок в дверь. Короткий, настойчивый. Не Виктор — он всегда звонил долго, будто извиняясь заранее.
На пороге стояла женщина лет сорока пяти, в строгом пальто и с папкой.
— Алла Сергеевна? — спросила она. — Я Ольга Николаевна, юрист. От Людмилы Петровны.
Алла усмехнулась.
— Проходите. Только предупреждаю: давление у меня нормальное, на жалость не реагирую.
Ольга Николаевна села, аккуратно разложила бумаги.
— Ситуация непростая, — начала она ровным, выученным голосом. — Но решаемая. Ваш супруг проживает в квартире, ведёт общее хозяйство…
— Вёл, — поправила Алла.
— Тем не менее, — юрист не моргнула. — В случае развода он может претендовать…
— Не может, — перебила Алла. — Квартира куплена до брака. Все документы у меня. Хотите — посмотрим вместе.
Ольга Николаевна впервые посмотрела на неё внимательно. Не как на клиентку, а как на противника.
— Вы подготовлены, — признала она.
— Я взрослая, — ответила Алла. — Это иногда совпадает.
Юрист закрыла папку.
— Тогда я передам, что диалог невозможен.
— Передайте, что он возможен, — сказала Алла. — Но не на условиях шантажа.
Когда за гостьей закрылась дверь, Алла вдруг почувствовала, как наваливается усталость. Не та, что лечится сном, а та, что требует решений.
Вечером пришло сообщение от Виктора. Одно. Без истерик.
— Я заберу вещи. Завтра.
— Хорошо, — ответила Алла.
Он пришёл днём. Спокойный, слишком собранный. Как человек, который заранее всё решил.
— Ты изменилась, — сказал он, оглядывая квартиру. — Раньше ты была мягче.
— Нет, — ответила Алла. — Раньше я была удобнее.
Он усмехнулся.
— И что дальше? Будешь жить одна и радоваться?
— Буду жить и не объясняться, — сказала она.
Он молча сложил вещи. На пороге задержался.
— Мама говорит, ты ещё прибежишь.
Алла посмотрела на него долго.
— Передай маме, что я умею ходить только вперёд.
Дверь закрылась. Без хлопка. Почти уважительно.
Прошло две недели. Тишина стала привычной. Алла вернулась к своему ритму — работа, дом, редкие встречи с подругой, которая всё время повторяла:
— Ты молодец. Я бы так не смогла.
Алла не отвечала. Она не чувствовала себя молодцом. Она чувствовала себя живой.
Однажды вечером раздался звонок с незнакомого номера.
— Алла? — голос Людмилы Петровны был неожиданно тихим. — Мне надо поговорить.
— Говорите, — сказала Алла.
— Я… — пауза. — Я, наверное, перегнула.
Алла молчала.
— Я просто боялась, — продолжила свекровь. — Боялась, что он останется ни с чем.
— Он взрослый мужчина, — ответила Алла. — Пусть учится не оставаться ни с чем сам.
— Ты его сломала, — прошептала Людмила Петровна.
— Нет, — сказала Алла. — Я перестала быть подпоркой.
Связь оборвалась.
Алла положила телефон и вдруг поняла, что больше не ждёт. Ни извинений, ни возвращений, ни финальных сцен. Всё уже произошло.
Она подошла к окну. Во дворе зажигались фонари. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то просто жил.
Алла поставила чайник, села за стол и впервые за долгое время подумала не о защите, а о будущем.
О простом, честном, своём.
И в этой мысли не было тревоги. Было пространство.
— Я не пустила твою мать в квартиру, — гордо заявила невеста Олегу и её поддержала своячени ца, через пару минут они вспомнили всех свя tых.