— Ты одолжил мою машину, купленную до брака, своему другу, у которого даже прав нет, чтобы он поучил девушку водить? И теперь моя машина разбита и стоит на штрафстоянке!!??

— Ты одолжил мою машину, купленную до брака, своему другу, у которого даже прав нет, чтобы он поучил девушку водить? И теперь моя машина разбита и стоит на штрафстоянке? — кричала женщина, слушая невнятное блеяние мужа о том, что «он же друг».

Вероника не просто кричала. Её голос вибрировал от той особой, холодной ярости, которая бывает страшнее любой истерики. Она стояла посреди спальни, уже полностью одетая — в строгие брюки и белую блузку, словно собиралась на деловую встречу, а не на казнь собственного брака. В руке она сжимала смартфон так, что костяшки пальцев побелели.

На кровати, зарывшись лицом в подушку и пытаясь укрыться от безжалостного утреннего солнца, лежал Кирилл. От него исходил тяжелый, кислый запах вчерашнего веселья — смесь перегара, пота и дешевых чипсов. Этот запах заполнил комнату, вытесняя аромат её любимых духов и свежести, которую она так старательно поддерживала в доме.

— Ника, ну имей совесть, — промычал он в подушку, не открывая глаз. Голос его был хриплым, жалким. — Голова раскалывается, будто туда гвоздь забили. Дай воды, а? И задерни шторы, ты же видишь, человеку плохо. Какая стоянка? Какой разбил? Толян сказал, там ерунда. Царапина на бампере. Он просто в бордюр не вписался, с кем не бывает. Заполируем, я договорюсь.

Вероника подошла к окну и рывком распахнула шторы еще шире. Солнечный свет залил комнату, безжалостно высвечивая серую кожу мужа, его всклокоченные волосы и пятно от кетчуна на футболке, в которой он завалился спать.

— В бордюр? — переспросила она. Тон её стал пугающе ровным, почти механическим. — Кирилл, проснись. Тебе звонили, но ты был в отключке. Потом позвонили мне. ГИБДД. Твой Толик не просто «не вписался». Он улетел в кювет на выезде из города. Машина перевернулась. Сработали все подушки безопасности. Передней подвески просто нет. Колесо вырвало с мясом.

Кирилл наконец-то соизволил перевернуться на спину. Он щурился, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на жене. Информация просачивалась в его воспаленный мозг медленно, как густая смола, застревая в извилинах.

— Перевернулась? — тупо повторил он. — Да ну, бред какой-то. Толян же сказал… Он же мне смску прислал ночью. Типа: «Брат, сорян, коцнул крыло».

— Твой брат сейчас в обезьяннике, — отчеканила Вероника. — Его приняли через два квартала от места ДТП. Он пытался сбежать. Пьяный в дрова. У него один и две промилле в крови, Кирилл. Он даже стоять не мог, не то что машину вести. И прав у него, напоминаю, никогда не было.

Кирилл сел на кровати, потирая виски. Лицо его выражало не раскаяние, а досаду человека, которому помешали спать из-за какой-то ерунды.

— Ну, перебрал пацан, бывает, — он поморщился, пытаясь найти на тумбочке стакан с водой, но тот был пуст. — У него сейчас период сложный. Ленка его динамит, ему надо было пыль в глаза пустить. Понимаешь? Подъехать на белом кроссовере, типа успешный, при деньгах. Я чисто по-человечески вошел в положение. Тебе что, жалко было? Машина все равно под окнами стояла, ты же спала.

Вероника смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Тонкая нить уважения, на которой еще держалось её терпение, лопнула с сухим треском.

— Жалко? — она горько усмехнулась. — Кирилл, ты вообще соображаешь, что говоришь? Это не велосипед. Это «Мазда» за четыре миллиона рублей. Я закрыла кредит за неё месяц назад. Я три года пахала без отпусков, чтобы купить эту машину. Это моя собственность, купленная на мои деньги до того, как мы расписались. А ты просто взял ключи из моей сумки, пока я спала, и отдал их пьяному идиоту без прав?

— Да какая разница, чья она! — Кирилл вдруг вспылил, вскочил с кровати, но тут же пошатнулся и схватился за спинку стула. — Мы семья или где? У нас всё общее! Что ты начинаешь опять это свое: «моё, твоё». Душная ты, Вероника. Вечно за свои тряпки и железки трясешься. Человеку помощь нужна была! Судьба, может, решалась! А ты из-за куска железа трагедию устроила.

— Судьба? — Вероника достала телефон, разблокировала экран и сунула его практически в нос мужу. — На, смотри на судьбу. Мне опер скинул в мессенджер. Любуйся.

Кирилл нехотя скосил глаза. На экране была фотография. Грязный, развороченный кювет. В грязи лежало нечто, отдаленно напоминающее автомобиль. Крыша была вдавлена внутрь, капот сложился домиком, лобовое стекло превратилось в мелкую паутину. Белоснежный кузов был похож на скомканный бумажный лист.

Он сглотнул. Картинка никак не вязалась с понятием «коцнул крыло».

— Жестко… — пробормотал он, и в его голосе впервые проскользнула нотка неуверенности. — Но, слушай… Главное, что все живы, да? Железо чинится. У тебя же КАСКО есть. Ты сама мне все уши прожужжала, какая у тебя крутая страховка. Полное покрытие, угон, ущерб. Вот пусть страховая и платит. Для того мы им бабки и отстегиваем.

Вероника убрала телефон и посмотрела на мужа как на душевнобольного.

— Ты серьезно сейчас? — тихо спросила она. — Ты правда такой идиот или притворяешься?

— Эй, полегче! — огрызнулся Кирилл.

— Кирилл, страховка не работает, если за рулем находилось лицо, не вписанное в полис. Тем более — лицо без водительского удостоверения. И уж тем более — лицо в состоянии алкогольного опьянения. Это три пункта, каждый из которых аннулирует выплату. Страховая не заплатит ни копейки. Ни рубля. Весь ущерб — на нас. Точнее, на собственнике. То есть на мне.

Кирилл замер. Он стоял в одних трусах посреди комнаты, лохматый и помятый, и его мозг лихорадочно искал выход из ситуации, который не требовал бы от него ответственности.

— Ну… можно же что-то придумать, — заюлил он, пытаясь изобразить деятельность. — Давай скажем, что я был за рулем? Или что угнали? Оформим задним числом. У Толяна дядя был в ГАИ, может, остались связи…

— Дядя Толи умер пять лет назад от цирроза, — ледяным тоном оборвала его Вероника. — И врать я никому не буду. Там протокол составлен, Кирилл. Водитель задержан на месте. Есть видео с камер наблюдения. Ты предлагаешь мне сесть за мошенничество ради твоего дружка?

— Не ради дружка, а ради семьи! — Кирилл снова попытался перевести стрелки, включив привычную манипуляцию. — Ты сейчас меня топишь! Вместо того чтобы поддержать, придумать схему, ты стоишь тут в белом пальто и читаешь нотации. Ну ошибся я, ну сглупил. Дал ключи. Я же не думал, что он нажрется! Он обещал аккуратно!

— Ты украл ключи, — поправила Вероника. — Давай называть вещи своими именами. Ты залез в мою сумку, вытащил ключи и отдал их постороннему человеку. Это статья, Кирилл. Угон без цели хищения, совершенный группой лиц по предварительному сговору.

— Ой, всё, понеслась! — он махнул рукой, снова плюхаясь на кровать. — Угон, статья… Ты еще прокурора включи. Толян всё порешает. Он пацан ровный, он не кинет. Сейчас проспится, мы с ним поговорим, он кредит возьмет, всё восстановит. Чего ты панику наводишь? Ещё ничего страшного не случилось.

Вероника смотрела на это существо, которое она называла мужем, и понимала: он действительно не видит проблемы. Для него разбитая машина стоимостью в квартиру в регионе — это досадное недоразумение, которое можно решить «по-пацански», просто поговорив.

— Отлично, — сказала она, и это слово прозвучало как щелчок затвора. — Раз он всё порешает, звони ему. Прямо сейчас. Ставь на громкую. Я хочу слышать, как твой «ровный пацан» будет предлагать решение проблемы на четыре миллиона рублей.

— Звони, — повторила Вероника. Она не повышала голос, но в этой тишине её приказ прозвучал как выстрел в упор.

Кирилл нервно крутил телефон в руках. Экран то загорался, то гас, отражаясь в его бегающих глазах. Он тянул время, надеясь, что жена сейчас выдохнет, успокоится, и включится привычный сценарий: она поворчит, он повинится, потом они пойдут на кухню пить чай, и проблема рассосется сама собой. Как рассасывались его долги по кредиткам, которые она закрывала, или его увольнения с работы, после которых она находила ему новые места.

— Ника, ты ведешь себя как истеричка, — наконец выдавил он, пытаясь нащупать почву под ногами. — Семь утра. Человек в отделении, у него стресс. А ты требуешь устраивать допрос. У тебя совсем сердца нет? Только калькулятор в голове?

Он встал, пошатываясь, и побрел к тумбочке, где лежала пачка сигарет. Руки у него предательски дрожали, и ему пришлось приложить усилие, чтобы вытащить одну сигарету.

— Сердца нет? — Вероника медленно прошла к двери, перекрывая выход из комнаты, словно конвоир. — Кирилл, давай поговорим о сердце. И о мозгах. Ты говоришь, я душная? А давай вспомним, как ты взял ключи. Ты не попросил. Ты знал, что я скажу «нет», потому что я — единственный взрослый человек в этой квартире. Ты дождался, пока я усну. Ты пошел в прихожую, открыл мою сумку, порылся в ней, нашел брелок. Ты действовал как вор. Как мелкий карманник.

— Не как вор, а как друг! — Кирилл чиркнул зажигалкой, но огонек погас. Он психовал. — Толяну нужна была помощь! У него, может, единственный шанс был с этой девчонкой! А машина твоя стояла без дела! От неё бы не убыло, если бы пацан проехал пять километров! Это всего лишь железо, Вероника! Кусок штампованной жести! А ты из-за него готова мужа живьем съесть.

Он наконец прикурил и жадно затянулся, выпуская дым прямо в комнату, хотя знал, что Вероника ненавидит запах табака в спальне. Сейчас это был его маленький бунт, жалкая попытка показать, кто тут хозяин.

— Железо, говоришь? — Вероника поморщилась от дыма, но не сдвинулась с места. — Хорошо. Давай посчитаем это железо в твоих человеко-часах. Твоя зарплата — сорок пять тысяч рублей. Это если без штрафов, которые ты хватаешь постоянно. Ремонт машины, по предварительной оценке, встанет минимум в два с половиной миллиона. И это если геометрия кузова не ушла, в чем я сильно сомневаюсь. Плюс сама машина потеряла в стоимости процентов тридцать, потому что теперь она битая. Плюс штрафстоянка. Плюс иск от дорожников за сломанное ограждение. Итого — около четырех миллионов.

Она сделала паузу, давая цифрам повиснуть в воздухе.

— Кирилл, тебе нужно работать семь лет, не тратя ни копейки на еду, коммуналку и твои сигареты, чтобы просто вернуть то, что вы с дружком уничтожили за одну ночь. Семь лет твоей жизни. Ты готов продать семь лет жизни за то, чтобы Толик «впечатлил» какую-то девицу?

Кирилл поперхнулся дымом. Математика всегда была его слабым местом, особенно когда она касалась его собственных обязательств.

— Ты передергиваешь! — крикнул он, раскашлявшись. — Что ты мне своими миллионами тычешь? Деньги — это бумага! Сегодня нет, завтра есть. Я, может, бизнес открою. Или Толян поднимется. У него темы есть, он рассказывал.

— Темы? — Вероника смотрела на него с брезгливостью, которую уже не могла скрывать. — Темы твоего Толика — это ставки на спорт и стрельба мелочи у подъезда. Кирилл, ты живешь в мире розовых пони. Ты украл у собственной семьи актив, который мы могли бы продать, если бы кто-то заболел, или вложить в расширение жилья. Ты просто взял и спустил это в унитаз. И сейчас стоишь и куришь в моей спальне, рассказывая мне про «темы».

— Да подавись ты своей машиной! — Кирилл швырнул недокуренную сигарету на пол, прямо на ламинат. Уголек отлетел и прожег крохотную точку, но Кирилл даже не посмотрел вниз. — Ты меркантильная тварь, вот ты кто. Для тебя вещи важнее людей. Толян, может, в беде сейчас, его менты прессуют, а ты о бабках думаешь! Да если бы ты была нормальной женой, ты бы сейчас поехала туда, связи подключила, адвоката нашла! А ты стоишь и считаешь!

Он прошел мимо неё, специально задев плечом, и направился на кухню. Ему нужно было выпить воды, смыть этот липкий страх, который подступал к горлу. Потому что где-то в глубине души, за слоями бравады и глупости, он понимал: цифры реальны. А его «темы» — нет.

Вероника пошла за ним. Она двигалась бесшумно, как тень.

— Я не буду искать адвоката, Кирилл, — сказала она в спину мужу, пока тот жадно пил воду прямо из носика графина, проливая капли на футболку. — И я не буду подключать связи. Я написала заявление.

Кирилл поперхнулся водой, выронил графин. Тот с грохотом ударился о столешницу, но, к счастью, не разбился, лишь расплескал воду по всему столу.

— Что ты сделала? — он обернулся, лицо его стало белым, как мел.

— Заявление об угоне, — спокойно повторила Вероника. — Я указала, что ключи были похищены. Это правда. Я их тебе не давала.

— Ты… ты сдала меня? — прошептал он, глядя на неё расширенными от ужаса глазами. — Своего мужа? Ментам?

— Я сдала вора, — поправила она. — И его подельника. Потому что если я этого не сделаю, страховая посчитает, что я добровольно передала управление пьяному. И тогда платить буду я. А я не собираюсь платить за твою идиотскую дружбу.

— Ты блефуешь, — голос Кирилла дрогнул. — Ты не могла. Мы же семья. Ну поругались, ну накосячил. Но не в тюрьму же! Ты просто пугаешь меня, чтобы я позвонил, да? Чтобы унизила?

— Звони, — в третий раз сказала Вероника, кивнув на телефон, который Кирилл всё еще сжимал в мокрой ладони. — У тебя есть шанс. Если твой Толик сейчас скажет, что у него есть четыре миллиона и он готов перевести их мне до обеда, я заберу заявление. У тебя одна минута.

Кирилл смотрел на экран телефона. Пальцы не слушались. Он понимал, что загоняет себя в ловушку. Если Толян пошлет его — а Толян пошлет, Кирилл это знал, — то вся его система координат, весь его мир, где «пацаны важнее баб», рухнет. Но выбора не было. Глаза жены буравили его насквозь.

Он нажал на вызов. Пошли длинные гудки. Гудок. Еще гудок.

— Да бери ты трубку, сука… — прошептал Кирилл, кусая губы. — Бери…

Гудки в динамике телефона, включенного на громкую связь, казались Кириллу ударами молотка по крышке его собственного гроба. Раз. Два. Три. В светлой, уютной кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь жужжанием холодильника и тяжелым дыханием Кирилла. Вероника стояла напротив, опираясь бедром о столешницу, и смотрела на телефон с выражением брезгливого любопытства, словно наблюдала за вскрытием нарыва.

Наконец, на том конце провода что-то щелкнуло, зашуршало, и раздался голос. Не виноватый, не испуганный, а бодрый, наглый и слегка заплетающийся.

— О, Кирюха! Здорово, братан! — заорал Толик так, что динамик захрипел. — Слышь, ты красава вообще! Выручил вчера по-царски. Правда, менты — козлы, приняли меня жестко, но я уже всё, отскочил. Дядька один знакомый мимо ехал, подсобил, сейчас подписку о невыезде оформляют и домой. Ты как сам? Голова не бобо?

Кирилл бросил испуганный взгляд на жену. Вероника даже не моргнула. Она просто ждала.

— Толян, привет, — голос Кирилла дрогнул и сорвался на фальцет. Он откашлялся, стараясь придать себе уверенности. — Слушай, тут такое дело… Не до шуток сейчас. Вероника узнала про машину.

— А, ну узнала и узнала, — в голосе друга послышалась ленивая усмешка. — Поорет и перестанет. Бабы, они такие, им лишь бы повод дай мозг вынести. Ты ей скажи, что мы всё порешаем. Скажи: Толян слово пацана дал.

— Толь, машина в тотале, — Кирилл сжал телефон так, что побелели пальцы. — Ты её разбил. В хлам. Там ущерба на четыре миллиона. Вероника заявление написала. Об угоне.

На том конце повисла пауза. Слышно было, как Толик шмыгнул носом и, кажется, сплюнул.

— В смысле — об угоне? — тон изменился мгновенно. Из него исчезла бравада, появилась злая, крысиная настороженность. — Ты чего гонишь, Кирюх? Какой угон? Ты сам мне ключи дал. Сам. В руку положил. Сказал: «Брат, держи, покажи этой курице класс». Я что, сам их из кармана у тебя вытащил?

Вероника усмехнулась. Беззвучно, одними губами. Кирилл увидел эту усмешку, и его бросило в жар.

— Я не давал, я… я одолжил, — забормотал он, чувствуя, как липкий пот течет по спине. — Толь, послушай. Страховая не платит, потому что ты пьяный был и без прав. Вероника требует деньги. Прямо сейчас. Или дело пойдет в ход. Тебе нужно найти четыре миллиона. Ну, или хотя бы часть сейчас, чтобы она заявление забрала.

Из динамика раздался громкий, лающий смех. Злой и презрительный.

— Четыре миллиона? Ты там белены объелся, что ли? — Толик ржал, и этот смех резал Кирилла без ножа. — Откуда у меня такие бабки, дядя? Я тебе что, сын олигарха? У меня в кармане пятихатка на такси и пачка сигарет.

— Но ты же разбил… — растерянно пролепетал Кирилл. — Ты же обещал… Ты же друг…

— Слышь, друг, — голос Толика стал жестким, как наждак. — Ты давай на меня своих собак не вешай. Машина чья? Твоей жены. Ключи кто дал? Ты. Я просто порулить взял. Ну, не справился с управлением, дорога скользкая, бывает. А то, что она у тебя стоит как космолет — это ваши проблемы. Нехрен такие дорогие тачки покупать, если чинить не на что.

— Толик, ты не понял, — Кирилл уже почти кричал, в его голосе звучала паника. — Она меня выгоняет! Она меня в тюрьму посадит вместе с тобой! Ты должен помочь! Возьми кредит, у родителей займи, квартиру продай, я не знаю! Это же ты за рулем был!

— Пошел ты, — коротко и ясно ответил «лучший друг». — Ничего я продавать не буду. И платить я ничего не буду. У меня ни работы официальной, ни имущества на мне нет. Пусть судится хоть до посинения, будет получать по три копейки в месяц с моего пособия по безработице. А ты, Кирюха, каблук и тряпка. Не можешь бабу свою на место поставить — сам и расхлебывай. Ключи ты мне дал добровольно. Свидетелей нет, но я на суде так и скажу: Кирилл сам предложил, еще и уговаривал. Так что пойдешь как соучастник, если твоя мегера не угомонится. Бывай.

Раздались короткие гудки. Кирилл стоял, тупо глядя на погасший экран телефона. Ему казалось, что его только что публично выпороли, раздели догола и выставили на мороз. Весь его мир, построенный на понятиях «мужской дружбы» и «брат за брата», рухнул за две минуты разговора. Толик, ради которого он рискнул семьей, просто вытер об него ноги и пошел дальше.

Вероника медленно отлепилась от столешницы. Она не выглядела торжествующей. Наоборот, в её взгляде была какая-то смертельная усталость и холодная жалость, с которой смотрят на раздавленного таракана.

— Ну вот, — тихо сказала она. — Вот и цена твоей дружбы. Пятихатка на такси и пачка сигарет. А, ну и совет «поставить бабу на место».

Кирилл поднял на неё глаза. В них стояли слёзы обиды и унижения.

— Он… он просто в шоке, — жалко попытался он оправдать необъяснимое. — Он перезвонит. Он сейчас остынет, подумает… Он не мог так… Мы же с первого класса…

— Кирилл, заткнись, — Вероника сказала это спокойно, без злобы. Просто констатировала факт. — Он тебя слил. Он прямым текстом сказал, что сдаст тебя как соучастника. Он ни копейки не заплатит, потому что он — голь перекатная, паразит, которого ты кормил и поил годами за мой счет. А теперь этот паразит сожрал мою машину и твою жизнь.

Она подошла к столу, взяла калькулятор, который лежал там с вечера — она сводила домашнюю бухгалтерию, — и громко положила его перед Кириллом.

— Садись, — приказала она. — Будем считать.

— Что считать? — Кирилл осел на стул, ноги его не держали.

— Твой долг, — ответила Вероника. — И то, как ты будешь его отдавать. Хотя, судя по разговору с твоим «братаном», отдавать тебе нечем. Но мы всё равно посчитаем. Чтобы ты понимал, с каким балансом ты выходишь из этой квартиры в новую, свободную жизнь настоящего пацана.

Кирилл схватился за голову.

— Ника, не гони меня, — заскулил он. — Ну куда я пойду? К маме? Она меня убьет. У нас же семья… Ну давай я кредит возьму? На себя. Буду платить. Пять лет, десять… Я на вторую работу устроюсь. Я всё исправлю!

— Ты уже взял кредит, Кирилл, — Вероника постучала пальцем по калькулятору. — Кредит моего доверия. И ты просрочил все платежи. Ты украл у меня. Ты предал меня ради ничтожества. И сейчас, вместо того чтобы разбить телефон об стену и проклясть этого урода, ты сидишь и ноешь. Ты всё еще надеешься, что я «поору и перестану», как сказал твой Толик.

Она наклонилась к нему, глядя прямо в глаза.

— Но я не поору, Кирилл. Я буду действовать. Без криков, без битья посуды. Просто и эффективно. Как бульдозер. Твой друг прав в одном: у тебя действительно будут большие проблемы. Но не из-за меня. А из-за того, что ты — безответственный идиот, который так и не повзрослел.

Она выпрямилась и посмотрела на часы.

— У тебя было время до обеда. Но после этого звонка график меняется. Ты уходишь сейчас.

— Как сейчас? — Кирилл опешил. — А вещи?

— Вещи? — Вероника обвела взглядом кухню. — Твои вещи — это трусы и носки. Телевизор куплен с моей премии. Ноутбук — подарок моих родителей. Приставка — я тебе на день рождения дарила. Одежда? Хорошо, одежду заберешь. Но только ту, что на тебе. Остальное пойдет на Авито. Мне нужно отбивать четыре миллиона, Кирилл. Каждая копейка на счету.

— Ты не имеешь права! — он вскочил, опрокинув стул. — Это совместно нажитое! Я судиться буду!

— Судиться? — Вероника рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Отлично. Давай судиться. Тогда я даю ход заявлению об угоне. И ты едешь в СИЗО прямо сегодня. Выбирай: или ты уходишь сейчас, тихо, мирно, оставляешь всё в счет долга и исчезаешь из моей жизни, и я, так и быть, говорю полиции, что ключи лежали на тумбочке и Толик их взял сам. Или мы идем по полному кругу ада. С судами, сроками и зоной. Решай. Время пошло.

Кирилл стоял посреди кухни, глядя на опрокинутый стул. Он понимал, что проиграл. Проиграл всё: жену, дом, машину, друга и даже остатки самоуважения. Толик был прав в одном — он действительно ничего не мог решить.

— Ты… ты чудовище, — прошептал он.

— Нет, дорогой, — Вероника покачала головой. — Я просто женщина, у которой украли машину. И которая больше не хочет содержать двух взрослых мужиков. Вон.

— Ты чудовище, — повторил Кирилл, но уже тише, без прежнего пафоса. В его голосе звучала не ненависть, а растерянность ребенка, у которого злая воспитательница отобрала любимую игрушку.

— Телефон, — Вероника протянула руку ладонью вверх. Жест был требовательным и неотвратимым, как налоговое уведомление.

Кирилл инстинктивно прижал смартфон к груди. Это была последняя ниточка, связывающая его с внешним миром, с тем пространством, где он мог пожаловаться маме или перехватить пару тысяч у знакомых.

— Это мой телефон! — взвизгнул он. — Я его покупал! Ну, то есть… мы вместе покупали, но он мой! Там мои контакты, мои переписки! Ты не имеешь права отбирать личные вещи! Это уже грабеж!

— Грабеж — это то, что случилось с моим кроссовером, — ледяным тоном парировала Вероника. — А это — обеспечительная мера. Смартфон стоит около шестидесяти тысяч на вторичном рынке. Это капля в море твоего долга в четыре миллиона, но с чего-то надо начинать. Давай сюда. Или я звоню следователю и говорю, что ты препятствуешь возмещению ущерба и пытаешься скрыть активы.

Кирилл замер. Он смотрел в глаза жены и видел там абсолютную пустоту. Ни любви, ни жалость, ни даже злости — только голый расчет. Она действительно пересчитала их брак в рубли и копейки, и дебет с кредитом не сошлись катастрофически.

Дрожащей рукой он вложил теплый корпус смартфона в её холодную ладонь. Вероника тут же убрала его в задний карман брюк.

— Отлично. А теперь — на выход.

Она развернулась и пошла в прихожую. Кирилл поплелся за ней, чувствуя себя так, словно его ведут на эшафот. Ноги в домашних тапках ступали ватно, голова кружилась от голода, похмелья и шока. В прихожей Вероника открыла шкаф-купе, но не для того, чтобы достать ему чемодан.

— Ключи от квартиры, — потребовала она.

Кирилл молча снял с крючка связку и положил на тумбочку. Звяканье металла о дерево прозвучало в тишине квартиры оглушительно громко.

— Теперь обувь, — скомандовала Вероника, кивнув на его ноги. — Тапки снимай. Они ортопедические, я за них пять тысяч отдавала. Тебе в них ходить некуда. Вон, в углу стоят твои старые кроссовки, в которых ты на дачу ездил. Надевай.

— Вероника, это уже перебор! — Кирилл попытался возмутиться, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — Ты меня в обносках выгоняешь? Я же на работу в этом не пойду! Как я в офис появлюсь в дырявых кроссовках?

— А ты туда пешком пойдешь? — она иронично вскинула бровь. — На проезд у тебя денег нет. А до работы тебе пилить через весь город. Так что удобная обувь тебе пригодится. А в офис… Ну, займешь у коллег. Или у Толика. Ах да, Толик же на мели.

Кирилл, кряхтя и шмыгая носом, влез в старые, пыльные кроссовки с потертыми задниками. Он потянулся к вешалке за своей кожаной курткой, но Вероника перехватила его руку. Её пальцы сомкнулись на его запястье стальным капканчиком.

— Куртка остается, — отрезала она. — Натуральная кожа, бренд. На Авито уйдет за пятнадцать тысяч влёт.

— На улице октябрь! — заорал Кирилл, вырывая руку. — Я заболею! Ты смерти моей хочешь?

— Я хочу вернуть свои деньги, — спокойно ответила Вероника. — И я не благотворительный фонд, чтобы одевать должников. На тебе есть толстовка? Есть. Джинсы есть? Есть. Не замерзнешь. Бегать будешь быстрее, чтобы согреться. Может, наконец-то начнешь шевелиться по жизни.

Она открыла входную дверь. С лестничной площадки потянуло сквозняком, запахом сырости и чужой, неуютной жизни. Кирилл стоял на пороге своего дома — дома, где он прожил три года, где он спал, ел, смотрел телевизор и считал себя хозяином. Теперь этот дом выплевывал его, как инородное тело.

— Вероника… — он сделал последнюю, отчаянную попытку. Голос его дрогнул, глаза наполнились влагой. — Ну не делай так. Ну мы же любили друг друга. Неужели деньги важнее? Я же всё отдам, правда. Ну давай я расписку напишу? Давай я на колени встану? Не выгоняй вот так, как собаку.

Вероника посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. На секунду Кириллу показалось, что в её глазах мелькнуло что-то человеческое. Но это был лишь отблеск лампы.

— Деньги не важнее, Кирилл, — тихо сказала она. — Важнее то, что ты меня предал. Ты выбрал быть хорошим для пьяного урода, а не для своей жены. Ты украл у меня чувство безопасности. А это стоит дороже любой машины. Ты не мужик, Кирилл. Ты — приложение к чужим понтам. А мне в доме лишний хлам не нужен.

Она положила руку на дверь.

— Прощай. И если ты попробуешь вернуться, звонить в дверь или караулить меня у подъезда — я сразу звоню 112. Заявление уже написано, лежит в черновиках. Одно нажатие — и ты уголовник. Помни об этом, когда будешь жаловаться маме на свою жестокую бывшую.

Она толкнула его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы он сделал шаг назад, за порог, на грязный кафель подъезда.

Дверь захлопнулась.

Щелкнул один замок. Потом второй. Потом лязгнула ночная задвижка.

Кирилл остался один.

Вокруг была гулкая тишина подъезда. Он стоял в старых кроссовках, в мятых джинсах, без куртки, без телефона, без ключей и без единой копейки в кармане. Где-то внизу хлопнула входная дверь подъезда, и сквозняк стал сильнее, пробирая до костей.

Он тупо смотрел на коричневый металл двери, за которой осталась его жизнь. Его приставка, его мягкий диван, его полный холодильник. Его жена.

В кармане завибрировала пустота — фантомная привычка ощущать телефон. Ему хотелось позвонить Толику и высказать всё, что он о нем думает. Хотелось позвонить маме и поплакаться. Хотелось вызвать такси и уехать куда-нибудь, где тепло.

Но звонить было не с чего. И ехать было не на что. И некуда.

Кирилл медленно опустился на холодную бетонную ступеньку. Он обхватил голову руками и впервые за всё утро осознал реальность происходящего. Это был не сон. Не дурацкий розыгрыш. Это был финал.

— Сука… — прошептал он в пустоту, обращаясь то ли к Толику, то ли к Веронике, то ли к самому себе.

Но подъездное эхо равнодушно проглотило его слова. Никто не ответил. Жизнь, настоящая, взрослая и жестокая жизнь, началась для него ровно в эту секунду. И в этой жизни «пацанская дружба» не стоила даже билета на автобус…