Дверь в квартиру Ольга открыла своим ключом — тем самым, который Максим выдал ей «на всякий случай» ещё в прошлом году. Она вошла бесшумно, сняла туфли и замерла в прихожей, прислушиваясь. Из гостиной доносился монотонный гул телевизора и знакомое покашливание свекрови.
Нинель Фёдоровна жила здесь уже пятый месяц.
Пятый месяц Ольга приходила в свой собственный дом как воровка, боясь лишний раз дышать, чтобы не спровоцировать очередную лекцию о неправильной жизни. Пятый месяц она пряталась на работе допоздна, выдумывая срочные отчёты и несуществующие совещания, только бы не возвращаться туда, где каждая вещь стояла не на своём месте, а каждый её шаг вызывал у свекрови недовольный вздох.
Ольга прошла на кухню, надеясь быстро заварить чай и уйти к себе в комнату. Но то, что она увидела, заставило её остановиться на пороге.
На столе, застеленном клеёнкой с выцветшими розочками, которую Нинель Фёдоровна притащила из своей квартиры, стояла огромная кастрюля. Рядом громоздились тарелки с остатками какого-то жирного месива, а в раковине высилась гора немытой посуды. Запах стоял густой, тяжёлый — смесь вареного картофеля, подгоревшего масла и чего-то кислого.
— А, пришла, — раздался голос свекрови из-за спины.
Ольга обернулась. Нинель Фёдоровна стояла в дверном проёме, массивная, с тяжёлым взглядом и руками, скрещёнными на груди.
— Максим ужинал? — спросила Ольга, глядя на гору тарелок.
— Ужинал. Нормальной едой, а не твоими салатиками, — свекровь прошла к столу и стукнула ладонью по кастрюле. — Вот. Щи. Настоящие, на мясном бульоне. Мужчине такое нужно, а не зелень кроличья.
Ольга молча открыла холодильник. Полка, где вчера стояли контейнеры с курицей, овощами и сыром, зияла пустотой. Зато на верхней полке появилась трёхлитровая банка с мутной жидкостью и плавающими в ней огурцами.
— Где продукты? — Ольга обернулась к свекрови.
— Какие продукты?
— Те, что я купила вчера. На неделю.
— А-а, — Нинель Фёдоровна махнула рукой. — Выбросила. Они же никакие. Курица — одна химия, овощи — пластмасса. Я своего сына отравой кормить не дам.
В голове у Ольги что-то щёлкнуло. Тихо, почти неслышно, как выключатель в старой квартире. Она поставила сумку на стол, медленно, очень медленно, чтобы руки не дрожали.
— Вы выбросили продукты на четыре тысячи рублей, — произнесла она ровным голосом.
— Подумаешь, четыре тысячи! — фыркнула свекровь. — На эти деньги я борща на две недели наварю. Научись экономить, невестка. А то живёте не по средствам.
Ольга посмотрела на свекровь долгим взглядом. Она вспомнила, как пять месяцев назад Максим попросил её «пустить маму на недельку — у неё в квартире трубы меняют». Она вспомнила, как через неделю он сказал: «Ну ещё денёк, там не успели доделать». Потом была история с простудой свекрови, потом — с одиночеством, потом — просто молчание и факт присутствия Нинели Фёдоровны, ставший привычным, как мебель.
— Собирайтесь, — сказала Ольга.
— Что? — свекровь даже не поняла сразу.
— Собирайте вещи. Вы уезжаете. Сегодня.
Нинель Фёдоровна смотрела на невестку секунды три, потом расхохоталась. Смеялась она громко, с надрывом, хлопая себя по бедру.
— Ты меня выгоняешь? Серьёзно? Максим! — гаркнула она в сторону гостиной. — Иди сюда!
Муж появился в дверях почти сразу. Он был в домашних штанах и мятой футболке, волосы торчали дыбом — видимо, лежал на диване.
— Что случилось? — спросил он сонным голосом.
— Твоя женушка меня выгоняет, — Нинель Фёдоровна ткнула пальцем в Ольгу. — Вот так. В ночь. Родную мать.
Максим посмотрел на жену. В его глазах была растерянность и раздражение.
— Оль, ну зачем ты начинаешь? Поговорим завтра, а? Я спать хочу.
— Нет, — Ольга покачала головой. — Мы не будем говорить завтра. Мы будем говорить сейчас. Твоя мама живёт здесь пять месяцев. Пять. Она выбрасывает мои продукты, переставляет мою мебель, вешает свои шторы. Она делает из моей квартиры филиал своей хрущёвки. И ты молчишь.
— Ну, мама хотела помочь…
— Помочь? — Ольга усмехнулась. — Максим, она выкинула еду на четыре тысячи и наварила щей, от которых воняет на весь подъезд. Она застелила стол клеёнкой, на которой я могу разглядеть историю последних тридцати лет. Она спит в нашей спальне, а нас отселила на диван в гостиной. Какая помощь?
— Оленька, ты преувеличиваешь, — встрял голос свекрови. — Я просто навожу порядок. Здесь бардак был, понимаешь? Запущенность полная. Мужчина в таком доме жить не может.
— Этот мужчина жил со мной три года до вашего приезда и как-то не жаловался, — Ольга сделала шаг к свекрови. — Нинель Фёдоровна, у вас есть час. Собирайте вещи.
— Максим! — взвыла свекровь, хватая сына за руку. — Ты это слышишь? Она меня на улицу! Я тебе жизнь отдала, я ночей не спала, когда ты болел, я одна тебя подняла!
— Оль, ну давай не надо так резко, — забормотал Максим, отводя глаза. — Мама, правда, скоро съедет. У неё ремонт заканчивается…
— Какой ремонт, Максим? — Ольга повернулась к мужу. — Ремонт закончился четыре месяца назад. Я сама звонила в управляющую компанию. Трубы поменяли за неделю. Всё остальное — ложь.
— Да как ты смеешь! — Нинель Фёдоровна шагнула вперёд, её лицо покрылось красными пятнами. — Это мой сын! Мой! И пока он здесь живёт, это мой дом тоже!
— Ошибаетесь, — Ольга открыла ящик стола, достала папку с документами и положила её на столешницу. — Это квартира, которую я купила на свои деньги ещё до свадьбы. Максим здесь прописан, но собственник — я. Так что юридически это мой дом. И гостей здесь принимаю я.
Тишина, которая повисла на кухне, была плотной, как вата. Максим смотрел на папку, потом на жену, потом на мать. Его лицо медленно бледнело.
— Оля, ты о чём вообще? — прохрипел он. — Мы же семья…
— Семья, — повторила Ольга. — Да. Семья, где муж пять месяцев смотрит, как его мать превращает жизнь жены в существование на чемоданах. Семья, где он ни разу не встал на защиту. Семья, где он послушно ест щи и молчит, пока его мама выбрасывает чужие продукты. Отличная семья, Максим.
— Я не хотел конфликтов! — взорвался он вдруг. — Понимаешь? Я устал! Я работаю с утра до вечера, прихожу домой — а вы тут воюете! Мне надо было выбирать, да? Между мамой и женой? Это нечестно!
— Нечестно? — Ольга подошла к мужу вплотную. — Максим, ты не выбирал. Ты прятался. Ты делал вид, что не замечаешь, как твоя мама унижает меня каждый день. Ты слышал, как она говорит мне, что я плохая хозяйка? Что я не умею готовить? Что я неправильно одеваюсь, неправильно говорю, неправильно дышу? Ты всё слышал. И молчал.
— Ой, да перестань ты истерить! — Нинель Фёдоровна схватила со стола тряпку и с треском бросила её в раковину. — Максим, скажи ей! Скажи, что это я права! Что здесь нужна женская рука! Её рука — не женская! Она карьеристка! Она о доме не думает!
— Мама, не надо, — простонал Максим, хватаясь за голову.
— Надо! Я тебе глаза открываю! Посмотри на неё — сухая, злая! Она тебя не любит! Она любит свою работу, свои тряпки, свою карьеру! А ты ей нужен для галочки! Чтобы сказать: вот, я замужем!
— Хватит! — рявкнула Ольга, и свекровь замолчала от неожиданности. — Хватит, Нинель Фёдоровна. Вы не правы. И вы не имеете права говорить мне, как жить. Вы — гость, который засиделся. И сейчас вас попросили уйти.
Она подошла к телефону на стене, сняла трубку и начала набирать номер.
— Алло? Да, такси, пожалуйста. Адрес…
— Не смей! — взвизгнула свекровь, пытаясь выхватить трубку, но Ольга отстранила её рукой.
— …на Советскую, дом двенадцать. Да, через двадцать минут. Спасибо.
Она положила трубку и посмотрела на Нинель Фёдоровну.
— Двадцать минут. Успеете собраться.
Свекровь стояла, тяжело дыша. Её глаза метались от невестки к сыну. Максим молчал, глядя в пол.
— Максим, — позвала мать тихо, почти жалобно. — Сынок. Ты же не дашь ей меня выгнать? Правда же?
Муж поднял голову. Посмотрел на мать. Потом на жену. И снова в пол.
— Мам, может, правда, пора… — пробормотал он еле слышно.
— Что?! — Нинель Фёдоровна отшатнулась, словно её ударили. — Ты… ты на её стороне?
— Я ни на чьей стороне, — выдохнул Максим. — Просто… может, правда, пора. У тебя своя квартира. Там удобно. Рядом твои подруги…
— Предатель, — прошипела свекровь. — Трус. Я тебя растила, я тебе всё отдала, а ты… Хорошо. Я уеду. Но запомни, Максим. Запомни этот день. Когда тебе понадобится помощь, когда она тебя бросит — а она бросит, вот увидишь! — ко мне не приходи. Я для тебя больше не мать.
Она развернулась и вышла из кухни. Через минуту из комнаты донёсся грохот — свекровь швыряла вещи в сумки, хлопала дверцами шкафа, что-то роняла и ронко дышала, как раненый зверь.
Максим стоял посреди кухни, бледный, с дрожащими губами.
— Ты довольна? — спросил он тихо, не глядя на жену.
— Нет, — ответила Ольга. — Я не довольна. Я злая. Я обиженная. И я разочарованная.
— В ком?
— В тебе.
Максим дёрнулся, будто его ударили.
— Я не хотел…
— Знаю. Ты не хотел конфликта. Ты не хотел обижать маму. Ты не хотел расстраивать меня. Ты вообще ничего не хотел, Максим. Ты просто шёл по течению, надеясь, что всё как-нибудь само рассосётся. Но не рассосалось.
Она села на стул, вдруг почувствовав страшную усталость.
— Я пять месяцев ждала, что ты скажешь ей хоть слово. Хоть одно. Что защитишь меня, что поддержишь. Но ты молчал. Ты ел её щи, кивал на её советы и делал вид, что не замечаешь, как я каждый вечер ухожу к себе в комнату и плачу в подушку.
— Я не знал…
— Ты знал. Просто тебе было легче не знать.
Из комнаты вышла Нинель Фёдоровна. Она тащила две огромные сумки, лицо у неё было каменным. Она прошла мимо них, даже не взглянув, и направилась к выходу.
— Мама, — позвал Максим.
Свекровь остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Мам, ну не надо так. Ты же понимаешь…
— Я понимаю, что у меня больше нет сына, — произнесла она чётко. — Живи с ней. И помни: когда всё рухнет, я не приму тебя обратно.
Дверь хлопнула. В квартире повисла тишина.
Максим стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. Ольга вышла из кухни и остановилась рядом.
— Поздравляю, — сказала она. — Ты остался.
— Да, — глухо ответил он.
— Но не со мной.
Он обернулся, в глазах мелькнуло непонимание.
— Что?
— Максим, ты остался не потому, что выбрал меня. Ты остался, потому что тебе некуда идти. Потому что у мамы диван неудобный, интернет медленный, а здесь — твоя комната, твой компьютер, твой комфорт.
— Оля, это нечестно…
— Нечестно то, что ты пять месяцев смотрел, как меня унижают, и ничего не делал. Ты сделал выбор тогда, Максим. Молчанием. Ты выбрал не вступаться. Выбрал спокойствие. И выбрал маму.
— Но я же её отправил!
— Я её отправила. Ты просто не успел сбежать следом.
Ольга прошла мимо него в спальню. Остановилась на пороге.
— Я не знаю, что будет дальше, Максим. Правда не знаю. Но сегодня ты спишь на диване. И завтра тоже. И мы будем разговаривать. Долго. О том, что такое семья. О том, что такое уважение. И о том, что молчание — тоже выбор.
Она закрыла дверь. Максим остался стоять в коридоре один. Из кухни тянуло запахом щей. На полу валялась забытая свекровью клеёнка с розочками. В гостиной гудел телевизор, забытый кем-то включённым.
Он медленно прошёл на кухню, посмотрел на гору посуды, на кастрюлю с остывающим варевом. Потом открыл кран и начал мыть тарелки. Медленно, неумело — он не мыл посуду уже много лет, это всегда делали за него. Сначала мама, потом жена.
Вода была холодной. Жир не отмывался. Руки скользили. Но он мыл. Потому что больше некому было это сделать.
Утром Ольга вышла из спальни в восьмь. На кухне было чисто. Посуда вымыта и сложена. Клеёнка свёрнута и убрана. Кастрюля с щами исчезла. На столе стояли две чашки и записка, выведенная неровным почерком:
«Прости. Я понял. Давай поговорим».
Ольга взяла чашку, почувствовала тепло — он заварил ей кофе. Первый раз за пять месяцев.
Она посмотрела в окно. На улице занималась заря, подсвечивая верхушки деревьев розоватым светом. В квартире было тихо. Наконец-то тихо. Её тихо.
Максим вышел из гостиной, помятый, с красными глазами. Он явно не спал.
— Оля, — начал он. — Я хочу сказать…
— Подожди, — остановила его она. — Сядь. Я налью тебе кофе. И мы поговорим. По-настоящему. Первый раз за долгое время.
Он сел. Она налила вторую чашку. Села напротив.
И они начали говорить. Долго. Тихо. Без свекрови, без щей, без клеёнчатых скатертей. Только вдвоём. Так, как должно быть в семье.
Возможно, что-то ещё можно было спасти. Возможно, нет. Но хотя бы сейчас, в этом утреннем свете, они были честны друг с другом. И это было началом.
Какого начала — покажет время.
Ночуй, где гуляла!- гласила записка на двери квартиры