Свекровь стояла посреди больничного холла с букетом увядших гвоздик и улыбкой, от которой у Ирины свело скулы.
— Ну что, невестушка, живая? — голос Галины Петровны звенел показной заботой, но глаза оставались холодными, как январский лёд на подоконнике. — А мы с Денисом так переживали, так переживали! Правда, сынок?
Денис топтался позади матери, пряча взгляд. Его руки были пусты — ни цветов, ни пакета с фруктами, ни даже бутылки воды. Зато на запястье блестели новые часы, которых Ирина раньше не видела.
— Привет, Ир, — буркнул он, не поднимая глаз. — Ну как ты?
Ирина сидела на жёстком пластиковом стуле, прижимая к животу небольшую сумку. Три дня назад ей сделали сложную процедуру на внутренних органах, и теперь каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Она ждала мужа с самого утра. Он обещал приехать к десяти. Сейчас на часах было почти три.
— Пять часов, — тихо сказала она. — Я ждала тебя пять часов.
— Ой, ну что ты сразу с претензиями! — свекровь всплеснула руками, и гвоздики осыпали пол бурыми лепестками. — Денис работал! У него важная встреча была. А потом мне плохо стало, давление подскочило, он ко мне заехал. Ты же понимаешь, я одна, мне помочь некому.
Ирина посмотрела на мужа. Тот по-прежнему изучал носки своих кроссовок.
— Денис, это правда?
Он кивнул, всё так же не поднимая головы.
— Мам позвонила, сказала, что ей плохо. Я не мог не приехать. Ты же сама знаешь, какая она.
Какая она — Ирина знала прекрасно. За четыре года их союза свекровь превратилась в её личный кошмар. Галина Петровна появлялась в их квартире без предупреждения, рылась в шкафах, критиковала готовку, раскладывала вещи по-своему. Она названивала Денису по пять раз в день, требуя отчёта о каждом его шаге. Она плакала и хваталась за сердце всякий раз, когда сын пытался провести выходные с Ириной, а не с ней.
И Денис всегда выбирал мать.
— Давай, поднимайся, — свекровь протянула руку, но не к Ирине, а к сумке. — Дай сюда, я понесу. Тебе же тяжело, бедняжка.
Ирина отдёрнула сумку.
— Не надо. Я сама.
Глаза Галины Петровны сузились. На долю секунды маска заботливой свекрови дала трещину, и оттуда выглянуло что-то острое, злое, торжествующее. Но уже через мгновение улыбка вернулась на место.
— Ну как хочешь, невестушка. Пойдём, машина у входа. Денис, помоги ей встать.
Денис наконец-то шагнул к ней, неловко подхватил под локоть. От него пахло кофе и незнакомым женским парфюмом. Сладким, приторным. Ирина узнала этот запах — точно такой же флакончик стоял на туалетном столике свекрови.
— Ты был у неё дома? — тихо спросила она.
— Ну да, я же сказал. Ей плохо было.
— И ты там обедал?
Денис вздрогнул.
— При чём тут…
— Пахнет её духами. Ты весь ими пропах. Значит, сидел там несколько часов.
— Ирина, прекрати, — в голосе мужа появилось раздражение. — Мама приготовила борщ, я поел. Что в этом такого? Ты лежала в больнице, дома готовить было некому. Мне что, с голоду помирать?
Ирина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не сердце — нет, это было бы слишком романтично для их ситуации. Оборвалась какая-то струна, которая все эти годы удерживала её в этих отношениях. Струна надежды, терпения, веры в то, что когда-нибудь муж повзрослеет и перестанет быть маменькиным сынком.
Они вышли на улицу. Серое небо давило сверху, моросил мелкий дождь. Машина Дениса — старенькая иномарка, которую он обожал больше, чем что-либо в жизни — стояла у самого входа. На заднем сиденье Ирина заметила пластиковый контейнер. Тот самый, в котором свекровь всегда передавала сыну еду.
— Сядешь назад, — распорядилась Галина Петровна, открывая переднюю дверь. — Мне нужно рядом с Денисом, я ему дорогу буду показывать.
— Мам, я знаю дорогу домой, — вяло возразил Денис.
— Не домой, сынок. К нам поедем. Я суп сварила, надо же невестку покормить. А то она там в больнице совсем отощала, посмотри на неё.
Ирина замерла.
— Мне нужно домой. Отдохнуть.
— Глупости, — отрезала свекровь. — Дома у вас холодильник пустой, я знаю. Денис мне рассказывал, что ты перед больницей даже бульон не сварила, не позаботилась о муже. Поедем ко мне, покушаешь нормально, полежишь на диване. Денис тебя потом отвезёт.
Ирина посмотрела на мужа. Он уже садился за руль, всем своим видом показывая, что решение принято без неё.
Дорога до квартиры свекрови заняла сорок минут. Сорок минут тряски по разбитым дорогам, от которой Ирину мутило. Сорок минут непрерывного монолога Галины Петровны о том, какой замечательный у неё сын, как тяжело ей одной, как она мечтает о внуках.
— А ты всё никак не родишь, — вздохнула свекровь, полуобернувшись к заднему сиденью. — Четыре года в союзе, а детей нет. Мои подруги уже по трое внуков нянчат. А я что? Я в стороне стою, жду у моря погоды.
— Галина Петровна, — Ирина старалась говорить ровно, хотя внутри всё клокотало. — Я только что из больницы. Мне делали серьёзную процедуру. Может, не сейчас об этом?
— Вот я и говорю! — свекровь снова всплеснула руками. — Процедуры какие-то, болячки. Здоровая молодая невестка, а всё по клиникам бегает. Раньше рожали в поле и ничего, а сейчас…
— Мам, хватит, — неожиданно перебил Денис.
Ирина удивлённо посмотрела на его затылок. Это было так непохоже на него — возражать матери.
Галина Петровна поджала губы и замолчала. Но её молчание было красноречивее любых слов.
Квартира свекрови встретила их удушливым запахом варёной капусты и старых вещей. Ирина переступила порог и почувствовала, как стены давят со всех сторон. Эта квартира всегда вызывала у неё клаустрофобию — тёмная, заставленная мебелью, увешанная фотографиями юного Дениса.
— Садись, невестушка, — свекровь указала на продавленный диван. — Денис, накрывай на стол. Я сейчас суп подогрею.
Ирина села, морщась от боли. Ей хотелось только одного — лечь горизонтально и закрыть глаза. Но в этом доме ей не дадут покоя. Она это знала.
Денис ушёл на кухню помогать матери. Из-за стены доносились их приглушённые голоса. Ирина сначала не прислушивалась, но потом до неё долетело её собственное имя.
— …и сколько это будет продолжаться? — голос свекрови был совсем не таким сладким, как при Ирине. — Она тебя использует, Денис. Ты же видишь. Четыре года, и ни одного ребёнка. Потому что ей не нужна семья. Ей нужна твоя квартира.
— Мам, это и её квартира тоже.
— Тоже! Она ни копейки туда не вложила! Это я тебе на первый взнос давала, забыл? А она пришла на готовенькое. И теперь болеет, видите ли. Работать не может. А ты её обеспечивай.
Ирина сжала кулаки. Это было неправдой. Чудовищной, наглой неправдой. Она работала все эти годы, вкладывала свою долю в ипотеку. Она оплачивала половину коммунальных, покупала продукты, мебель. Но в глазах свекрови она всегда была и будет бесполезной приживалкой.
— И знаешь что? — продолжала Галина Петровна. — Я тебе честно скажу. Она тебя не любит. Если бы любила — давно бы родила. Мужика держат детьми, Денис. А она держит тебя пустыми обещаниями.
Ирина ждала, что муж возразит. Защитит её. Скажет матери, что она неправа.
Но услышала только тяжёлый вздох и тихое:
— Может, ты и права, мам.
В этот момент что-то в Ирине окончательно сломалось.
Она просидела на диване ещё полчаса, механически хлебая безвкусный суп, кивая на вопросы свекрови, глотая её колкости. Но внутри уже работал холодный, чёткий механизм. План вызревал сам собой, как нарыв, который давно пора вскрыть.
У неё была квартира. Маленькая однушка на окраине, доставшаяся от бабушки. Ирина платила за неё коммуналку все эти годы, хотя Денис настаивал, что нужно продать и вложить деньги в ремонт их общей квартиры. Она отказалась. Тогда — из сентиментальности. Сейчас поняла — из инстинкта самосохранения.
— Денис, мне нужно домой, — сказала она наконец, вставая. — Мне плохо. Хочу лечь.
— Да полежи здесь! — всполошилась свекровь. — Куда тебе ехать на ночь глядя?
— Нет. Домой.
Денис нехотя поднялся. Всю дорогу они молчали. Ирина смотрела в окно на мелькающие огни и думала о том, как легко она растворилась в этих отношениях. Как позволяла свекрови унижать себя, а мужу — игнорировать. Как терпела, надеялась, ждала.
Больше ждать она не будет.
Дома Ирина первым делом приняла душ. Горячая вода смывала с неё не только больничный запах, но и четыре года покорности. Она вышла из ванной другим человеком.
Денис уже лежал в кровати, уткнувшись в телефон.
— Завтра мама хочет приехать, — бросил он, не поднимая глаз. — Поможет тебе по хозяйству.
— Не надо.
— В смысле?
— В прямом. Мне не нужна её помощь.
Денис наконец-то оторвался от экрана.
— Ир, ты чего? Мама от чистого сердца предлагает. Тебе же тяжело одной.
Ирина села на край кровати и посмотрела на мужа. На этого взрослого мужчину, который до сих пор не мог сам решить, что надеть утром, без одобрения матери.
— Денис, я слышала ваш разговор на кухне.
Он побледнел.
— Какой разговор?
— Тот, где твоя мама называла меня бесполезной приживалкой. И где ты с ней согласился.
— Я… это… ты неправильно поняла.
— Я всё поняла правильно. Впервые за четыре года.
Ирина встала и подошла к шкафу. Достала небольшую сумку и начала складывать вещи. Руки не дрожали. Движения были спокойными, размеренными.
— Ты чего делаешь? — голос Дениса сорвался на фальцет. — Ир, прекрати! Что за истерика?
— Это не истерика. Это решение.
— Какое решение? Из-за чего? Из-за того, что мама немного резковато высказалась? Она пожилая женщина, у неё своё мнение!
Ирина застегнула сумку и обернулась.
— Она пять часов держала тебя у себя, пока я ждала в больничном коридоре. Пять часов. Ей было важнее покормить тебя борщом, чем позволить забрать из клиники собственную супругу. И ты согласился. Ты всегда соглашаешься.
— Ей было плохо!
— Ей всегда плохо, когда я тебе нужна. Заметил закономерность?
Денис вскочил с кровати.
— И куда ты собралась? На ночь глядя? После процедуры? Ты вообще в себе?
— Я в бабушкиной квартире. Там есть всё необходимое.
— В той развалюхе? Там же ремонт нужен, там холодно, там…
— Там нет твоей матери. Для меня этого достаточно.
Ирина вызвала такси и вышла в прихожую. Денис семенил следом, что-то бормоча про «женскую логику» и «раздутого слона из мухи». Она не слушала. Она смотрела на входную дверь и думала о том, что через несколько минут переступит этот порог в последний раз.
— Ир, подожди! — Денис схватил её за руку. — Давай поговорим! Ты неправильно всё понимаешь!
— Я понимаю всё правильно, — она осторожно высвободила руку. — Твоя мать всегда будет главной женщиной в твоей жизни. Я приняла это. И я ухожу.
— Но… но как же… а ипотека? А вещи? А…
— Ипотеку будешь платить сам. Вещи заберу позже. Документы пришлю по почте.
Она открыла дверь. На площадке было темно — лампочка снова перегорела. Внизу ждало такси.
— Ирина!
Она обернулась. Денис стоял в дверном проёме, жалкий, растерянный, похожий на ребёнка, у которого отняли игрушку.
— Не уходи. Пожалуйста. Мы всё обсудим. Я поговорю с мамой.
— Ты говорил с ней четыре года. Ничего не изменилось. Прощай, Денис.
Она спустилась по лестнице, села в машину и назвала адрес. Водитель кивнул и тронулся. За окном проплывали знакомые улицы, но Ирина смотрела не на них. Она смотрела на свой телефон.
Пальцы открыли контакты. «Муж». Стереть. «Свекровь». Заблокировать.
Она зашла в социальные сети и методично удалила все совместные фотографии. Четыре года в одно касание превратились в пустые папки.
Бабушкина квартира встретила её запахом старых книг и сухой лаванды. Ирина включила свет в прихожей и замерла. На секунду ей показалось, что бабушка сейчас выйдет из комнаты и скажет своё обычное: «Ну наконец-то, а я тебя заждалась».
Но никто не вышел. Квартира молчала.
Ирина медленно прошла в комнату, села на диван и позволила себе заплакать. Слёзы текли по щекам, но это были не слёзы горя. Это было облегчение. Огромное, захлёстывающее облегчение.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Это мама Дениса. Перезвони немедленно».
Ирина усмехнулась и заблокировала номер.
Потом пришло ещё одно: «Ира, ты совершаешь огромную ошибку. Подумай о Денисе!»
Заблокировать.
Третье сообщение было от самого Дениса, с чужого телефона: «Мама в ярости. Она сказала, что ты разбила мне жизнь. Прошу, вернись».
Ирина долго смотрела на эти строчки. Потом медленно набрала ответ:
«Передай своей маме, что её невестка наконец-то освободилась. И больше никогда ею не будет».
Отправила. Заблокировала.
Телефон замолчал.
Ирина легла на диван, накрылась старым пледом и закрыла глаза. Живот болел, голова гудела, но впервые за четыре года она чувствовала себя свободной.
Утром она проснулась от солнечного луча, пробивающегося сквозь пыльные занавески. За окном шумела улица, где-то лаяла собака, кто-то смеялся.
Ирина встала, поморщившись от боли, и подошла к окну. Мир снаружи был всё тем же — серым, обыденным, равнодушным. Но внутри неё что-то изменилось. Она больше не была невесткой Галины Петровны. Не была терпеливой тенью за спиной инфантильного мужа. Она была просто собой.
Телефон на столе молчал. Все связи с прошлым были обрублены, как больной орган, который только отравлял организм.
Ирина улыбнулась.
— Спасибо, бабушка, — прошептала она, глядя на старую фотографию на комоде. — Спасибо, что оставила мне этот дом. Спасибо, что научила никогда не терять себя.
Она прошла на кухню, поставила чайник. День только начинался. Новый день. Первый день её настоящей жизни.
А где-то на другом конце города Денис сидел на кухне их пустой квартиры, смотрел на пустой стул напротив и слушал, как мать диктует ему по телефону, что писать в сообщениях. Он делал всё, что она говорила. Как и всегда.
Но невестка больше не отвечала.
Она ушла.
Навсегда.
— Ты где шаришься?! Я тут, как дурак с салатами бегаю, а тебя нет! — злился муж