— Ты вообще понимаешь, что ты сделал? — сказала Алина так резко, что сама вздрогнула от собственного голоса.
— Я ничего не сделал, — ответил Стас из комнаты, слишком быстро, слишком готово. — Просто сказал маме, что она может заехать.
— Заехать — это на чай. А не с чемоданами и требованиями, — Алина стояла посреди кухни, сжимая в руке телефон, будто он был виноват во всём.
В комнате что-то сдвинулось, скрипнуло, и стало ясно: Стас даже не собирается выходить. Он всегда так делал — прятался за дверью, за монитором, за вечным «потом поговорим».
— Алин, ну не начинай сразу, — донеслось оттуда. — Она просто устала. У неё сейчас сложный период.
— У неё всегда сложный период, — сказала Алина уже тише. — А у меня, значит, лёгкий?
Она налила себе воды, выпила залпом и только потом заметила, что руки дрожат. День был выжат досуха: созвоны, правки, срочные письма с пометкой «на вчера», начальник с его вечным «ну ты же справишься». Эта фраза будто преследовала её — на работе, дома, в голове.
Телефон завибрировал. Имя Стаса — на экране, хотя он был в двух шагах.
— Да? — сказала она, не скрывая раздражения.
— Алин… — голос у него был осторожный, как у человека, который идёт по тонкому льду. — Мама уже выехала. Сказала, будет минут через сорок. И… она рассчитывает, что мы поужинаем нормально. Ну, как раньше.
Алина прикрыла глаза.
— Стас. Я сегодня не «как раньше». Я сегодня еле стою.
— Ну ты же быстро… — он замялся. — Ты умеешь.
— Я умею работать, — отрезала она. — А не изображать радушную хозяйку по первому свистку.
Он вздохнул, и этот вздох был ей слишком знаком — смесь вины и надежды, что всё само рассосётся.
— Может, ты что-нибудь придумаешь? Она не ест доставку. Ты знаешь.
— Я знаю слишком много, — сказала Алина и отключила звонок.
Она открыла холодильник. Пусто. Пара соусов, засохший лимон, пакет молока с сомнительным сроком. Всё. Ни идеи, ни желания, ни сил.
— Прекрасно, — пробормотала она. — Просто прекрасно.
На лестничной площадке пахло чужими мандаринами и свежей хвоей — кто-то уже поставил ёлку. Люди жили, готовились, радовались. Алина натянула куртку и пошла в магазин, думая только об одном: почему каждый раз именно она должна спасать этот хлипкий мир, который называется «семья».
Она вернулась с тяжёлыми пакетами, быстро, почти зло нарезала, жарила, мешала. Время поджимало. Стас тем временем сидел за компьютером, щёлкал мышкой, время от времени смеялся — в наушниках шла очередная игра.
— Ты мог бы помочь, — сказала она, не оборачиваясь.
— Сейчас, — ответил он автоматически. — Тут финал.
— У меня тоже финал, Стас. Только без аплодисментов.
Он не ответил.
Когда раздался звонок в дверь, в квартире пахло едой и напряжением. Зоя Петровна вошла, как входит человек, уверенный в своих правах: не спрашивая, не оглядываясь, сразу снимая пальто.
— Ну здравствуй, — сказала она Алине, оценивающе глядя по сторонам. — Всё у вас по-старому. Узковато.
— Добрый вечер, — ответила Алина и почувствовала, как внутри что-то сжимается.
На кухне свекровь сразу наклонилась к плите.
— Это всё? — спросила она. — А что, без салата?
— Сегодня без, — сказала Алина. — Не успела.
— Хм, — протянула Зоя Петровна. — Раньше успевала.
«Раньше я была удобнее», — подумала Алина, но вслух ничего не сказала.
Ужин прошёл тяжело. Стас ел молча, стараясь не поднимать глаз. Зоя Петровна комментировала всё: соль, температуру, порядок в шкафчиках. Алина слушала, кивая, и чувствовала, как усталость превращается в глухую злость.
— Кстати, — вдруг сказала свекровь, откладывая вилку. — Мне нужны деньги. Телефон совсем никуда. Я присмотрела один вариант, недорогой, всего двадцать пять.
Алина замерла.
— У меня нет свободных денег, — сказала она спокойно. — И я уже помогала вам. Не раз.
— Это ты называешь помощью? — Зоя Петровна усмехнулась. — Ты в семье мужа живёшь. Это нормально — поддерживать.
— Поддержка — это когда есть взаимность, — ответила Алина. — А не когда я одна закрываю все дыры.
— Ты следишь за мной? — вдруг резко спросила свекровь. — Откуда ты знаешь, на что я трачу?
— Не слежу. Просто люди иногда видят друг друга, — сказала Алина. — Город небольшой.
Лицо Зои Петровны изменилось.
— Ты обязана, — сказала она жёстко. — Обязана помогать.
— Нет, — ответила Алина. — Я больше никому ничего не обязана.
Стас вскочил.
— Алина, прекрати! Ты сейчас перегибаешь!
— Я говорю то, что думаю, — сказала она и посмотрела на него прямо. — Впервые за долгое время.
Тишина повисла тяжёлая, липкая. Зоя Петровна встала, резко отодвинув стул.
— Я не буду это терпеть, — бросила она. — Я вообще-то мать.
— А я вообще-то человек, — ответила Алина.
Дверь хлопнула так, что дрогнула полка. Стас тут же повернулся к жене.
— Ты довольна? — почти выкрикнул он. — Зачем ты всё испортила?
— Я ничего не портила, — сказала Алина. — Я просто перестала молчать.
Он смотрел на неё растерянно, как будто видел впервые.
— Ты же всегда справлялась, — сказал он тихо.
Эта фраза ударила сильнее любого крика.
Утром Алина проснулась раньше будильника — от тяжёлого, вязкого ощущения, будто ночь прошла не во сне, а в затянувшемся разговоре, где так и не удалось договорить главное. Квартира была непривычно тихой. Стас не храпел, не шаркал тапками, не хлопал дверцей шкафа. Тишина звенела.
Она встала, прошла на кухню и увидела его — сидит за столом, в той же футболке, с кружкой остывшего чая, уставившись в одну точку.
— Ты чего так рано? — спросил он, будто между ними ничего не произошло.
— Я всегда так встаю, — ответила Алина. — Просто ты обычно этого не замечаешь.
Он поморщился.
— Не начинай, ладно? Нам и так вчера хватило.
— Вчера не хватило, — спокойно сказала она. — Вчера мы только на поверхности поковырялись.
Она поставила чайник, достала хлеб, машинально — руки работали, голова была где-то отдельно.
— Мама звонила, — сказал Стас, не глядя на неё.
— Я не сомневалась.
— Она очень расстроена. Сказала, что ты её унизила.
Алина усмехнулась.
— Забавно. А то, что она решила заехать с вещами, не спросив меня, — это, по-твоему, как называется?
— Она хотела как лучше, — пробормотал он. — Ей одной тяжело.
— Стас, — Алина повернулась к нему, — а тебе не тяжело жить за мой счёт?
Он вздрогнул, будто она ударила.
— Опять ты за своё… Я же ищу.
— Ты ищешь повод не искать, — сказала она. — Это разные вещи.
Он резко встал, прошёлся по кухне.
— Ты вообще понимаешь, в каком я положении? Мне сорок лет, а мне предлагают такие условия, что стыдно даже обсуждать.
— А мне не стыдно работать? — спросила Алина. — Мне не стыдно платить за двоих? За твою мать? За её «внезапные нужды»?
— Она моя мать! — повысил голос Стас. — Я не могу её бросить!
— Я и не прошу её бросать, — сказала Алина. — Я прошу перестать бросать меня под этот поезд.
Он замолчал. Чайник закипел, Алина налила воду, села напротив.
— Знаешь, что самое обидное? — продолжила она. — Ты ни разу не спросил, как я. Не по-настоящему. Не «нормально?», а так, чтобы услышать ответ.
— Ты сильная, — снова сказал он. — Ты всегда была сильной.
— Это не комплимент, — сказала Алина. — Это удобство.
Он опустил голову.
Вечером она вернулась с работы и увидела в прихожей чемоданы. Большие, чужие, с облупленными колёсиками. Как будто в квартиру занесли чужую жизнь и оставили без спроса.
— Это что? — спросила она, хотя уже знала ответ.
Стас стоял рядом, переминаясь.
— Мама… ну… она решила, что так будет правильнее. Временно.
Из комнаты вышла Зоя Петровна — собранная, решительная, с тем выражением лица, с каким обычно объявляют важные решения.
— Я поживу у вас, — сказала она. — Пока не разберусь со своими делами.
— Нет, — ответила Алина сразу.
— Что значит — нет? — свекровь вскинула брови. — Станислав согласен.
Алина повернулась к мужу.
— Ты согласен?
Он молчал.
— Понятно, — сказала она. — Тогда слушайте внимательно. Я не подписывалась жить втроём. И платить за это тоже.
— Ты эгоистка, — выкрикнула Зоя Петровна. — Думаешь только о себе!
— Я думаю о своей жизни, — ответила Алина. — И это нормально.
Свекровь схватила первое, что попалось под руку, — пульт — и швырнула в стену. Что-то треснуло. Соседи застучали.
— Я вырастила сына! — кричала она. — А ты кто такая?!
Алина открыла дверь.
— Уходите.
— Стас! — закричала Зоя Петровна. — Ты это позволишь?!
Он стоял, бледный, потерянный.
— Мам… может, правда не сейчас… — пробормотал он.
Это было предательство — для обеих.
Свекровь схватила пальто и вылетела, хлопнув дверью. Чемоданы остались — нелепые, ненужные.
Алина смотрела на них и вдруг поняла: дальше так нельзя. Ни дня.
— Нам нужно поговорить, — сказала она Стасу.
— Может, потом? — попытался он. — Ты устала…
— Именно поэтому — сейчас.
Они сели в комнате. Он нервно теребил рукава.
— Я дала тебе месяц, — сказала Алина. — Ты ничего не сделал.
— Я пытался! — вспыхнул он. — Просто всё не так просто!
— Простое ты бы сделал, — ответила она. — А сложное — это удобная отговорка.
— Ты хочешь, чтобы я пошёл куда попало?
— Я хочу, чтобы ты пошёл куда-нибудь, — сказала она. — А не сидел.
Он смотрел на неё с обидой.
— Ты стала жёсткой.
— Я перестала быть удобной, — сказала Алина. — Это разные вещи.
Он опустился на диван.
— Ты хочешь уйти?
Она помолчала.
— Я не хочу так жить.
— Это одно и то же, — сказал он.
Она кивнула. Внутри было странно спокойно, будто решение давно созрело.
— Если ты уйдёшь, мама этого не переживёт, — сказал он тихо.
— Это не моя ответственность, — ответила Алина. — Я слишком долго несла чужую.
Он смотрел на неё, и в этом взгляде было всё: страх, обида, растерянность.
— Я могу измениться, — сказал он. — Правда.
— Тогда изменись, — ответила она. — Но не ради меня.
Она встала и пошла собирать вещи. Он не мешал. Только стоял в дверях, как человек, который понял, что поезд ушёл.
Когда она вышла с рюкзаком, он сказал:
— Я думал, у нас семья.
— Семья — это когда двое, — сказала Алина. — А не когда один тащит.
Дверь закрылась. На лестнице было холодно и тихо. И впервые за долгое время Алина почувствовала не страх, а облегчение. Впереди была неизвестность, но позади — жизнь, в которой она больше не хотела оставаться.
Студия встретила Алину тишиной, которая сначала пугала, а потом начала лечить — без громких слов, без обещаний. Просто тишина. Пустые стены, диван с продавленным боком, стол, на котором ещё пахло средством для мытья, и чайник, купленный наспех в ближайшем магазине. Всё временное, но честное.
Она села прямо на пол, не снимая куртки, и долго смотрела в окно. За стеклом ехали машины, кто-то ругался, кто-то смеялся, жизнь не остановилась ни на секунду. И от этого было странно легко.
Телефон завибрировал почти сразу.
Сообщение от Стаса.
«Ты где? Давай поговорим нормально. Без эмоций».
Алина усмехнулась.
Без эмоций. Как будто всё это время они жили без них.
Она не ответила.
На следующий день было тяжело — не драматично, не «всё пропало», а по-бытовому. Нужно было идти на работу, делать вид, что всё в порядке, отвечать на письма, обсуждать сроки. Коллеги смотрели внимательно, будто что-то заметили, но никто не спрашивал. И это было к лучшему.
В обед ей написал Стас снова.
«Мама сказала, что ты её выгнала. Ты понимаешь, как это выглядит?»
Алина долго смотрела на экран, потом всё же ответила:
«Я никого не выгоняла. Я просто перестала соглашаться».
Ответ пришёл быстро:
«Ты всё усложняешь».
Она убрала телефон в сумку. Впервые за долгое время ей не хотелось доказывать, объяснять, оправдываться. Слова внутри будто закончились.
Через пару дней Стас позвонил. Она не брала. Потом ещё. Потом вечером — длинное голосовое. Она прослушала.
Он говорил сбивчиво: что был неправ, что растерялся, что мама давит, что он «почти договорился» о работе, что всё можно вернуть, если она просто приедет и поговорит. В его голосе было много страха и ни капли понимания.
Алина выключила запись на середине.
Через неделю позвонила Зоя Петровна.
— Ты довольна? — сказала она без приветствия. — Разрушила семью и сидишь спокойно?
— Я сижу у себя, — ответила Алина. — И давайте без истерик.
— Ты обязана всё вернуть, — продолжала свекровь. — Стас без тебя пропадёт.
— Он взрослый мужчина, — сказала Алина. — Пусть учится жить.
— Ты холодная. Всегда была холодной, — зло сказала Зоя Петровна. — Думаешь, найдёшь лучше?
— Я не ищу лучше, — спокойно ответила Алина. — Я ищу иначе.
Она положила трубку и заблокировала номер. Руки дрожали, но внутри было ощущение правильно сделанного шага — как после тяжёлого разговора, который давно откладывали.
Перед праздниками город сошёл с ума. Очереди, пакеты, разговоры о подарках. Алина шла по магазину без списка и без спешки. Купила себе плед, новые чашки, простую гирлянду. Не для кого-то — для себя.
У кассы она столкнулась с Дмитрием, коллегой из соседнего отдела.
— Алина? — он улыбнулся. — Ты куда пропала? Мы тебя потеряли.
— Немного сменила адрес, — сказала она. — И жизнь.
— По тебе видно, — сказал он внимательно. — Ты как будто выпрямилась.
Она рассмеялась.
— Хорошее сравнение.
— Слушай, — он замялся. — Может, кофе? Если не занята.
Она подумала секунду. Не потому что сомневалась — просто проверяла себя.
— Можно, — сказала она. — Почему нет.
Они сидели в маленькой кофейне, где пахло выпечкой и мокрыми куртками. Говорили долго — о работе, о городе, о глупых начальниках, о съёмных квартирах. Он не задавал лишних вопросов. И это было важно.
— Ты не выглядишь человеком, который сбежал, — сказал он. — Ты выглядишь человеком, который вышел.
Эта фраза зацепила.
Вечером, уже дома, Алина разбирала вещи. Аккуратно, не торопясь. Каждая мелочь словно подтверждала: да, это её жизнь. Не идеальная, не глянцевая, но своя.
Телефон снова завибрировал. Стас.
Длинное сообщение. Очень длинное. Он писал, что понял, что был неправ, что теперь точно устроится, что поговорил с матерью жёстко, что без Алины всё развалилось, что «так нельзя». Много слов, много «если», много надежды, которая опоздала.
Алина читала внимательно, без злости. Потом написала:
«Стас. Я верю, что ты можешь многое изменить. Правда. Но я больше не хочу быть причиной твоих изменений. Мне нужно жить свою жизнь».
Она нажала «отправить». Потом — «заблокировать».
Телефон замолчал.
Новый год она встретила не так, как раньше. Без суеты, без напряжения, без ожидания, что кто-то испортит вечер. Были друзья, смех, музыка, разговоры до хрипоты. И ощущение, что она на своём месте.
Когда часы пробили полночь, Алина не загадывала желаний. Ей было достаточно того, что она уже сделала.
Позже, ночью, она стояла у окна, смотрела на фейерверки и думала о том, как странно всё устроено: иногда, чтобы начать жить, нужно просто перестать тащить чужую жизнь.
Утром первого января она проснулась без тревоги. Без чувства вины. Без списка обязательств.
Она сварила кофе, села на подоконник и улыбнулась своему отражению в стекле.
Впереди было много неизвестного. Ошибки, решения, сомнения — всё это никуда не денется. Но теперь она знала главное: её жизнь больше не будет построена на словах «ты справишься».
Теперь она жила не из долга.
А из себя.
— Неужели?! Дачу Кристине отдали?! А я кто? Бесплатный строитель с доставкой на дом? Или «временная дочь», пока удобно?!