Охранник смотрел на меня вежливо, но твёрдо, как смотрят на человека, который ошибся адресом.
— Ваше имя не в списке.
Я стояла перед входом в особняк на Рублёвке с коробкой в руках — часы швейцарского бренда, те самые, что отец хотел ещё три года назад. Я выбирала их две недели, оплатила из премии за проект. А теперь охранник разводил руками, словно я пришла просить милостыню, а не на юбилей собственных родителей.
— Проверьте ещё раз, пожалуйста. Влада Сомова.
Он листал планшет, качал головой. Я услышала смех из зала — знакомый, резкий смех Кати, моей младшей сестры. Потом музыку. Потом голос матери — холодный, отчётливый, словно она диктовала приказ:
— Выведите эту попрошайку. Я не хочу, чтобы она портила нам праздник.
Я не сразу поняла, что речь обо мне. Охранник тоже не сразу понял — он замер, потом неловко кашлянул. Я развернулась сама. Коробка с часами выскользнула из рук, я поймала её на лету, но коробка помялась.
Такси ехало в город два часа. Я не плакала — слёзы просто текли сами, без звука, пока за окном мелькали фонари и чужие дома. Двенадцать лет я звонила каждую неделю, переводила деньги, решала проблемы, закрывала долги. Роман открывал бизнес за бизнесом — самокаты, ферма, ещё что-то. Катя ездила на моря с детьми, присылала фото с подписями «Спасибо, сестрёнка!». Родители молчали — просто принимали, как зарплату за то, что вырастили меня.
Попрошайка.
В лофте на Васильевском было тихо. Я села к компьютеру, открыла таблицу — ту самую, которую вела с первого перевода. Привычка архитектора: фиксировать всё, считать, проверять. Сумма внизу экрана мигала, как приговор. Двадцать два миллиона рублей. Отпуска, которых не было. Квартира, которую не купила. Жизнь, которую не прожила.
Я налила воды. Руки больше не дрожали.
Наутро я отменяла всё. Ремонт дома родителей — работы начинаются через неделю, договор расторгнут. Круиз — бронь снята. Кредит Романа — я была поручителем, но теперь не буду. Образовательная программа для детей Кати — второй платёж не пройдёт. Общий семейный счёт, к которому все имели доступ, закрыт за десять минут.
С каждым звонком я чувствовала, как с плеч спадает что-то липкое и удушающее. К обеду телефон разрывался от звонков. Я не брала трубку.
Они приехали к вечеру — все вместе. Ломились в дверь, звонили, кричали в домофон. Я открыла не сразу — дала им постоять, чтобы остыли. Но они не остыли.
— Ты что себе позволяешь?!
Мать вошла первой, лицо красное, голос срывался.
— Ты сорвала нам ремонт! Отменила круиз! Ты вообще соображаешь?!
Я стояла у стола, руки скрещены на груди. Молчала.
— Влада, это же семья, — подал голос отец. — Нельзя так. Мы же не чужие.
— Не чужие?
Я подняла руку. На столе лежала распечатка — все двенадцать лет по пунктам.
— Двадцать два миллиона рублей. Это цена вашей семьи.
Роман хмурился, пытался что-то просчитать. Катя смотрела в пол.
— Вы вчера назвали меня попрошайкой. При охране. При гостях. Вы даже не пустили меня на порог.
— Это мама неудачно пошутила, — пробормотал отец.
— Пошутила?
Я посмотрела на мать. Она отвела взгляд.
— Двенадцать лет я была вашим банкоматом. Я — Влада. И вы не получите от меня больше ни копейки. Вы вычеркнули меня из жизни — я вычёркиваю себя из ваших долгов.
— Ты не можешь так! — Катя наконец подняла голову. — У меня дети! Им нужно образование!
— Твой муж работает. Ты работаешь. Пусть ваши дети живут на ваши деньги.
— А как же мы ремонт сделаем? — мать схватилась за сердце. — Там крыша течёт!
— Продайте машину. Продайте участок. Устройтесь на работу. Вам обоим нет шестидесяти, вы здоровы.
Отец шагнул вперёд, попытался взять меня за руку.
— Дочка, ну не горячись. Мы же всегда были рядом, мы тебя растили…
Я отдёрнула руку так резко, что он отшатнулся.
— Вы растили Романа и Катю. Я росла сама. И зарабатывать начала в шестнадцать. А теперь выметайтесь. Сейчас же.
Они ушли. Хлопнула дверь. Я осталась одна и впервые за двенадцать лет легла спать без тяжести в груди.
Мать пыталась пробиться через общих знакомых. «Она совсем озлобилась», — передавали мне.
Роман писал длинные сообщения о предательстве.
Катя выкладывала в соцсети посты о чёрствых людях. Я не читала. Блокировала и жила дальше.
Через три месяца до меня дошли слухи, что родители продают дом.
Роман устроился менеджером в строительную фирму — обычным, рядовым, без грандиозных идей. Катя перестала постить фото с курортов.
Я не злорадствовала. Просто жила.
Но самое интересное случилось в августе. Я зашла в кафе недалеко от бюро и увидела мать за дальним столиком. Она сидела с женщиной лет пятидесяти, что-то горячо объясняла, размахивала руками. Я узнала эту женщину — Вера Николаевна, мамина школьная подруга, очень обеспеченная, всегда помогала деньгами.
Я прошла мимо их столика. Услышала обрывок фразы:
— Ну дай взаймы, Верочка, я тебе через месяц верну, честное слово…
Вера Николаевна покачала головой, встала и ушла, даже не допив кофе. Мать осталась сидеть одна, разглядывая пустую чашку. Потом достала телефон, набрала номер. Я остановилась у барной стойки, делая вид, что выбираю пирожное.
— Алло, Римма? Слушай, ты не могла бы… Что? Нет, ну погоди… Алло? Алло?!
Мать швырнула телефон в сумку. Лицо у неё было серым, усталым. Она вдруг подняла взгляд и увидела меня. Замерла. Я посмотрела на неё — спокойно, без злости, просто посмотрела — и вышла. За спиной услышала, как она торопливо собирает вещи, но догонять не пошла.
Позже знакомые рассказали: мать обошла всех родственников и друзей, выпрашивая деньги. Никто не дал. Все знали, что у неё была дочь, которая двенадцать лет всё оплачивала. И все знали, как эта история закончилась.
Я ходила к психологу, работала, брала проекты, которые раньше откладывала из-за вечных семейных «срочно». Моё бюро процветало — я наконец перестала распыляться и сосредоточилась на том, что умела лучше всего.
В сентябре на мой день рождения пришла посылка. Внутри — старая шкатулка и письмо. Почерк бабушки Ольги, которая ушла из жизни пять лет назад. Письмо было коротким:
«Владочка, если ты читаешь это, значит, ты наконец встала за себя. Я всегда знала, что они будут тянуть из тебя всё, пока ты не остановишься. В шкатулке — ключ от ячейки в банке. Там моё наследство. Я не оставила им ничего, потому что они не умеют ценить. А ты — умеешь. Живи для себя, милая. Твоя бабуля».
Я сидела на полу, прижимая письмо к груди. Кто-то всё-таки видел меня. Кто-то знал.
Деньги я вложила в стипендиальный фонд — имени Ольги Сомовой. Для тех, кто тянет на себе родственников и боятся оборвать эту связь. Я знала, сколько таких. Я знала, как это — быть нужной только за деньги.
Прошло два года. Родители так и не позвонили. Роман работает, женился снова, родился ребёнок. Катя переехала в другой город, пишет иногда дежурные поздравления. Я не отвечаю. Не из мести — просто потому, что мне больше нечего им сказать.
На прошлой неделе я закончила проект культурного центра в Выборге. Заказчик сказал, что это лучшая моя работа. Я улыбнулась — потому что знала, что он прав.
Вчера встретила в переходе метро Катю. Она шла с тяжёлыми пакетами, выглядела уставшей. Увидела меня, остановилась. Я тоже остановилась. Мы стояли так секунд десять, просто смотрели друг на друга. Потом она опустила глаза и пошла дальше. Я тоже.
Сегодня суббота. Я сижу в мастерской на Петроградской, работаю над личным проектом. За окном дождь, на столе чертежи, в наушниках тихая музыка. Я одна. И мне хорошо.
Попрошайкой была не я. Попрошайками были те, кто требовал, не отдавая ничего взамен.
— Что?! Ты купила квартиру? На какие деньги, ты ж еле сводила концы с концами! — возмутилась бывшая свекровь.