— Ты подарил золотой браслет, который мои родители подарили мне на юбилей, своей сестре, потому что, как ты говоришь, она «бедная-несчастная

— Посмотри на это фото. Внимательно посмотри. И только попробуй сказать, что мне показалось.

Анна не кричала. Она говорила тем особенным, низким тоном, от которого у подчиненных в её отделе обычно холодело внутри, а желание спорить отмирало, как рудиментарный орган. Она положила смартфон на кухонный стол экраном вверх, прямо перед тарелкой мужа. На глянцевом дисплее светилась свежая публикация из соцсети: рука с алым, немного вульгарным маникюром сжимала стаканчик кофе на фоне руля подержанной «Мазды». На запястье, переливаясь в лучах осеннего солнца и фильтров, тяжелой золотой змеей висел браслет.

Вадим, который секунду назад с аппетитом наворачивал разогретое рагу, замер с вилкой у рта. Он скосил глаза на экран, прожевал, демонстративно медленно проглотил и только потом поднял взгляд на жену. В его глазах не мелькнуло испуга — только досада человека, которого отвлекли от еды из-за какой-то ерунды.

— Ну, Ленка. Ну, кофе пьет. И что? Ты теперь будешь мониторить каждый шаг моей сестры? Ань, у тебя паранойя развивается на почве работы?

— На запястье, Вадим. Смотри на запястье.

Он пожал плечами, даже не пытаясь изобразить заинтересованность.

— Побрякушка какая-то. Бижутерия. Она любит всё блестящее, ты же знаешь. Сороке сорока. Чего ты завелась-то? У неё зарплата была, может, купила себе что-то в переходе, порадовать душу.

Анна усмехнулась. Усмешка вышла страшной — сухой, как треск ломающейся ветки. Она обошла стол, подошла к комоду в коридоре, где стояла её шкатулка для украшений, и вернулась через десять секунд. В руках она держала бархатную коробочку. Пустую.

— Бижутерия в переходе? — переспросила она, бросая пустой футляр рядом с телефоном. — Это плетение «Бисмарк», двадцать граммов чистого золота, индивидуальный заказ. Там на внутренней стороне застежки гравировка: «Любимой дочери в день 30-летия». Ты хочешь сказать, что твоя сестра случайно купила в переходе точную копию подарка моих родителей? Или у неё внезапно появились сто пятьдесят тысяч на ювелирку, при том что на прошлой неделе она просила у нас денег на зимнюю резину?

Вадим отложил вилку. Звук металла о фаянс прозвучал в кухне как удар гонга. Он понял, что тактика «дурачка» больше не работает. Его лицо изменилось: расслабленность исчезла, уступив место какому-то упрямому, обиженному выражению, которое Анна видела всякий раз, когда ловила его на лжи.

— Ты в этой шкатулке не была месяца три, — сказал он, и в его голосе прорезались обвинительные нотки. — Он лежал там, пылился. Ты его не носишь. Тебе он тяжелый, тебе он не нравится, ты сама говорила, что золото — это пошлость.

— Я говорила, что не ношу его каждый день. Это память. Это подарок мамы и папы. И то, что я его не ношу, не делает его ничьим.

— Да не делай ты трагедию! — Вадим вдруг всплеснул руками, откидываясь на спинку стула. — Не продал я его! Не пропил! Я просто взял его на время. Ленке сейчас хреново. Ты же знаешь, этот её урод опять алименты зажал, на работе сокращениями пугают. Она была в депрессии, ревела два дня. Я заехал к ней, хотел поддержать. Ну и… подарил. Сказал, что это от нас. Чтобы она почувствовала себя женщиной, а не ломовой лошадью.

Анна смотрела на него и чувствовала, как реальность вокруг начинает плыть. Логика мужа была настолько искаженной, настолько чудовищно вывернутой, что казалась сюрреалистичной. Он сидел перед ней в футболке, которую купила она, ел еду, которую купила она, и рассказывал, как распорядился её имуществом, чтобы утешить свою сестру.

— Ты подарил золотой браслет, который мои родители подарили мне на юбилей, своей сестре, потому что, как ты говоришь, она «бедная-несчастная», а у меня и так много всего? Вадим, ты украл мой подарок и решил поиграть в благородство за мой счет!

— Не украл, а взял! Мы семья или кто? — Вадим резко встал, нависая над столом. Его лицо пошло красными пятнами. — У нас общий бюджет, общее имущество! Почему ты такая мелочная? У тебя этих цацек — полная коробка. Серьги, кольца, цепочки… Ты даже не помнишь половину из того, что у тебя есть. А Ленка последний раз золото видела на витрине. Ей это нужно было для самооценки! Она надела его, и у неё глаза загорелись впервые за полгода. Тебе жалко, что ли? Для родного человека жалко куска металла?

— Для родного человека мне не жалко, — тихо ответила Анна, глядя ему прямо в переносицу. — Но Лена мне не родная. Она твоя сестра. И благотворительностью ты должен заниматься из своего кармана. Если ты хотел порадовать сестру, ты должен был пойти, заработать, купить и подарить. А ты залез в мой дом, в мою личную вещь, как крыса, вынес её и вручил с барского плеча. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты украл у жены, чтобы пустить пыль в глаза сестре.

— Опять ты за своё! «Мой дом», «мой карман», «заработать»… — Вадим скривился, словно проглотил лимон. — Вечно ты этим тычешь. Да, ты зарабатываешь больше. Да, квартира твоя. И что теперь? Я должен на коврике спать и разрешение спрашивать, чтобы чашку взять? Я муж, глава семьи! Я имею право распоряжаться вещами в этом доме!

— Глава семьи? — Анна подняла бровь. — Глава семьи приносит мамонта в пещеру, а не выносит шкуры из пещеры, чтобы раздать их бедным родственникам. Ты не глава, Вадим. Ты вор. Обычный, мелкий, бытовой вор. И самое мерзкое, что ты даже не понимаешь этого.

— Не смей меня так называть! — рявкнул он, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Я хотел как лучше! Я хотел, чтобы всем было хорошо! Тебе этот браслет не нужен, он валялся! А ей он принес радость. Это называется эмпатия, Аня. То, чего у тебя нет и никогда не было. Ты сухарь. Ты за свои граммы золота удавишься, а то, что у человека душа болит, тебе плевать.

Анна молчала несколько секунд, разглядывая мужа так, словно видела его впервые. Впервые за пять лет брака маска «простого, но доброго парня» сползла окончательно, обнажив нутро завистливого и беспринципного человека, который считает чужой достаток личным оскорблением, а воровство — восстановлением справедливости.

— Хорошо, — сказала она ровно. — Допустим, я сухарь. Допустим, у меня нет эмпатии. Но у меня есть память. И я помню, что ты сказал Лене, когда дарил его. Ты ведь не сказал ей: «Лен, это Анькин браслет, она его не носит, возьми поноси»?

Вадим отвел глаза. Его агрессивный запал внезапно сдулся, как проколотый шарик. Он начал теребить край скатерти, избегая встречаться взглядом с женой.

— Что ты ей сказал, Вадим? — повторила Анна, чувствуя, как пазл складывается в омерзительную картину. — Отвечай.

Вадим молчал, и это молчание было красноречивее любых признаний. Он налил себе воды из графина, стараясь не звенеть стаканом о стекло, сделал большой глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. Его взгляд бегал по кухне, цепляясь то за холодильник, то за узор на шторах — куда угодно, лишь бы не встречаться с ледяными глазами жены.

— Я сказал, что купил его, — наконец выдавил он, глядя в стену. — Сказал, что закрыл крупный проект и получил премию. Что хотел сделать ей настоящий, стоящий подарок, потому что она этого заслуживает.

Анна медленно опустилась на стул. Она ожидала лжи, но масштаб этого спектакля поражал воображение.

— То есть, — её голос стал пугающе спокойным, — ты не просто украл мою вещь. Ты присвоил себе факт покупки. Ты купил восхищение сестры, её благодарность и статус «крутого брата» за мой счет. Ты соврал, что у тебя есть деньги, которых нет. Ты соврал, что у тебя есть успех, которого нет. Ты построил себе пьедестал из моего золота.

— Да что ты заладила: «украл, украл»! — Вадим снова вспылил, чувствуя, как почва уходит из-под ног, и пытаясь компенсировать это громкостью. — Мы семья! У нас всё общее! По закону, между прочим, всё нажитое в браке делится пополам. Считай, что я распорядился своей половиной этого чертового браслета!

— Этот браслет — дарственная, Вадим. Имущество, полученное в дар, не делится. Ни по закону, ни по совести. Но дело даже не в юридических тонкостях. Дело в твоей гнилой философии.

Анна смотрела на мужа и видела, как в его голове со скрипом вращаются шестеренки самооправдания. Он действительно не считал себя виноватым. В его искривленной картине мира он был Робин Гудом, который восстанавливал вселенскую справедливость, отбирая у «богатых» (жены) и отдавая «бедным» (сестре).

— А почему нет? — Вадим вдруг подался вперед, и в его голосе зазвучала злая, накопленная годами обида. — Тебе легко говорить. Ты упакованная. У тебя родители при должностях, квартиру тебе купили, машину помогли. Ты живешь и не паришься. А Ленка? Она с нуля всё тянет. Ей в жизни не везло так, как тебе. У неё ни мужа нормального, ни работы денежной. Почему ты не можешь просто войти в положение? У тебя в этой шкатулке лежит целое состояние, которое ты не используешь! Это же просто вещи! Зачем они тебе, чтобы чахнуть над ними, как Кощей? А там — живой человек, которому нужна помощь!

— Помощь? — переспросила Анна, чувствуя, как отвращение подступает к горлу. — Помощь — это когда ты идешь, разгружаешь вагоны по ночам и покупаешь сестре продукты. Помощь — это когда ты оплачиваешь ей курсы переквалификации со своей зарплаты. А то, что сделал ты — это дешевый понт. Ты хотел быть добрым, но не хотел за это платить. Ты хотел быть щедрым, но за мой счет.

— Ты меркантильная эгоистка, — выплюнул Вадим. — Ты измеряешь любовь деньгами. А я измеряю эмоциями! Ты бы видела, как она плакала от счастья, когда я надел ей этот браслет на руку. Она сказала: «Вадик, ты мой спаситель, ты единственный мужик в семье, на которого можно положиться». Для тебя это просто двадцать грамм золота, а для неё — символ того, что о ней заботятся!

— Заботятся… — эхом повторила Анна. — Ты обманул её, Вадим. Ты дал ей фальшивую надежду, что у брата всё хорошо, что он может решать проблемы. А на самом деле брат — пустышка, которая тащит из дома жены всё, что плохо лежит. Что ты будешь делать, когда она попросит помощи деньгами в следующий раз? Снимешь с меня серьги, пока я сплю? Вынесешь телевизор?

— Не утрируй! — он махнул рукой. — У меня временные трудности на работе, ты же знаешь. Как только всё наладится, я бы купил тебе такой же браслет. Или даже лучше! Я собирался вернуть, просто позже. Когда поднимусь.

— Ты «поднимаешься» уже пять лет, — жестко оборвала его Анна. — И все эти пять лет я закрывала глаза на то, что ты живешь в моей квартире, ездишь на моей машине и тратишь свою зарплату на свои «хотелки», пока я плачу по счетам. Я молчала, потому что думала: мы партнеры, бывает разное. Но сегодня ты перешел черту. Ты залез в моё личное пространство. Ты распорядился моей памятью как разменной монетой для поднятия собственной самооценки.

Вадим фыркнул, скрестив руки на груди. Он всё еще пытался держать оборону, хотя его позиция трещала по швам.

— Ты просто завидуешь, что я люблю сестру, — заявил он с пафосом. — У тебя с твоими родителями отношения формальные. «Спасибо, дочка, вот тебе подарок, галочку поставили». А у нас с Ленкой душа в душу. Я за неё горой. И если мне пришлось взять твою безделушку, чтобы вытащить родного человека из петли депрессии — я бы сделал это снова. Потому что люди важнее вещей. Запомни это, Аня. Люди важнее вещей.

Эта фраза, произнесенная с таким напыщенным благородством, стала последней каплей. Анна почувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло и переключилось. Гнев ушел. Осталась кристальная, холодная ясность. Она поняла, что перед ней сидит не просто вороватый муж, а идейный паразит, который подводит под своё свинство целую философскую базу. Спорить с ним было бесполезно. Его нужно было ставить перед фактом.

— Люди важнее вещей, говоришь? — Анна медленно поднялась из-за стола. — Прекрасный лозунг. Очень удобный, когда вещи — чужие, а люди — свои. Ты так красиво рассуждаешь о правде и поддержке… Что ж, давай проверим, насколько ты честен в своем благородстве.

Она протянула руку ладонью вверх.

— Дай мне свой телефон.

Вадим напрягся.

— Зачем?

— Дай. Сюда. Телефон. Сейчас же.

— Я не дам тебе копаться в моих переписках! — взвился он. — Это личное пространство! Ты сама только что про него говорила!

— Мне не нужны твои переписки, — голос Анны звучал как лязг затвора. — Разблокируй и набери Лену. По видеосвязи.

— Ты с ума сошла? — Вадим побледнел. — Зачем?

— Затем, что если ты такой благородный спаситель, то тебе нечего стыдиться. Мы сейчас позвоним твоей сестре, и ты при мне, глядя ей в глаза, повторишь историю о том, как ты получил премию и купил этот подарок. А потом я расскажу ей свою версию. И мы посмотрим, чья правда ей понравится больше.

— Нет, — он вжался в спинку стула. — Я не буду этого делать. Ты хочешь унизить меня перед сестрой! Ты хочешь всё испортить!

— Испортил всё ты, когда открыл мою шкатулку, — отрезала Анна. — Либо ты звонишь сам, либо я звоню со своего номера. Но тогда разговор будет гораздо короче и жестче. Выбирай, «глава семьи». У тебя три секунды. Раз.

Вадим смотрел на неё с ненавистью затравленного зверя. Он понимал, что Анна не шутит.

— Два.

Его рука дрогнула и потянулась к карману джинсов.

Вадим разблокировал экран дрожащими пальцами. Его лицо приобрело землистый оттенок, а на лбу выступили мелкие бисеринки пота. Он все еще надеялся, что это блеф, что Анна сейчас остановится, рассмеется или начнет кричать, как обычная обиженная жена. Но Анна стояла над ним, как скала — неподвижная и пугающе спокойная.

— Звони, — коротко приказала она.

Он нажал на иконку вызова. Гудки пошли по громкой связи, заполняя тишину кухни ритмичным, тревожным звуком. На третьем гудке экран ожил. Появилось лицо Лены — довольное, раскрасневшееся, с тем самым ярким макияжем, что и на фото. Она сидела в каком-то кафе, на заднем плане играла музыка.

— Вадик! Привет, мой хороший! — её голос звенел от радости. — А я как раз сижу, отмечаю новую жизнь! Ты представляешь, девчонки на работе просто обзавидовались! Все спрашивают, откуда такая красота. Я им говорю: это брат, брат у меня золотой!

Вадим открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, попытаться подать ей знак, но слова застряли в пересохшем горле. Он выдавил из себя лишь жалкое мычание. Анна молча протянула руку и забрала у него телефон.

— Привет, Лена, — произнесла она, глядя прямо в камеру.

Улыбка на лице золовки дрогнула и начала медленно сползать, сменяясь выражением недоумения и легкой паники. Появление Анны в кадре явно не входило в её планы на этот вечер.

— Ой… Аня? Привет. А я тут… Вадику спасибо говорю. Вы вместе?

— Вместе. Пока еще, — Анна говорила ровно, словно вела совещание. — Я тоже хотела поговорить о подарке. Покажи-ка его поближе.

Лена неуверенно подняла руку к камере. Золото блеснуло в свете ламп кафе.

— Красивый, правда? — голос Лены стал тоньше, в нем появились заискивающие нотки. — Вадик сказал, что премию получил большую… Решил порадовать…

— Да, плетение «Бисмарк», ручная работа, — кивнула Анна, не сводя глаз с экрана. — Лена, послушай меня внимательно. Вадим тебе соврал. Никакой премии не было. У него сейчас нет денег даже на то, чтобы заправить машину, не говоря уже о золоте за сто пятьдесят тысяч.

— В смысле? — Лена опустила руку, её глаза бегали от Анны к краю экрана, где, видимо, маячил понурый Вадим. — Вадик, что она говорит?

Вадим дернулся, попытался выхватить телефон, но Анна резко отступила на шаг назад, не прерывая зрительного контакта с камерой.

— Сядь! — рявкнула она на мужа так, что тот плюхнулся обратно на стул. — Лена, слушай правду. Этот браслет Вадим украл из моей шкатулки сегодня утром. Это подарок моих родителей мне на тридцатилетие. На внутренней стороне замка есть гравировка: «Любимой дочери». Можешь снять и проверить прямо сейчас.

В кафе повисла тишина, перекрываемая только фоновой музыкой. Лена медленно, словно во сне, расстегнула замок. Она поднесла браслет к глазам, щурясь. Её лицо пошло красными пятнами.

— Тут написано… — прошептала она. — Вадик… Ты что, сдурел? Ты подарил мне ношеное? Ты украл у жены?

— Я хотел как лучше! — взвыл Вадим с заднего плана, не попадая в кадр, но его голос был полон отчаяния. — Ленка, ты же плакала! Я хотел тебя утешить! А она всё равно его не носит!

— Заткнись, — бросила Анна, не оборачиваясь. — Лена, ситуация следующая. Мне плевать на твои жизненные трудности, на твою депрессию и на то, что тебе хотелось похвастаться перед коллегами. Этот браслет — моя собственность.

— Аня, ну зачем так… — заныла Лена, и в её голосе прорезались истеричные нотки. — Я же не знала! Я уже всем рассказала… Мне теперь что, возвращать его? Это же позор! Давай я тебе потом деньги отдам? Частями? Или Вадик отдаст? Ну нельзя же так с родней!

Анна усмехнулась. Это было именно то, чего она ожидала: попытка надавить на жалость и выторговать право оставить краденое.

— Нет, Лена. Кредитов я не выдаю. Условия такие: ты прямо сейчас вызываешь курьера или такси «Доставка». Кладешь браслет в конверт и отправляешь по моему адресу. Я жду ровно час. Если через час курьер не звонит мне в дверь, я захожу в ту самую соцсеть, под то самое фото с кофейным стаканчиком, и пишу подробный комментарий. Я распишу всё: и про «премию» Вадима, и про воровство, и про то, как ты просила оставить краденое себе, чтобы не позориться перед подружками. Поверь, скриншоты этого поста разлетятся по всем твоим знакомым быстрее, чем ты успеешь удалить страницу.

— Ты не посмеешь! — взвизгнула Лена. — Ты стерва! Вадим, ты слышишь, что она несет?! Сделай что-нибудь! Ты мужик или тряпка?!

— У тебя пятьдесят девять минут, Лена, — ледяным тоном перебила её Анна. — Время пошло. Адрес ты знаешь.

Она нажала кнопку отбоя, обрывая истеричный визг на полуслове. Экран погас. Анна небрежно бросила телефон на стол перед мужем, словно это был грязный носовой платок.

В кухне повисла звенящая, тяжелая тишина. Вадим сидел, ссутулившись, обхватив голову руками. Его уши пылали пунцовым цветом. Он был раздавлен, но не чувством вины, а чудовищным унижением, которое только что пережил. Его образ «спасителя» и «крутого брата» был растоптан в прямом эфире, и сделала это женщина, которую он привык считать просто удобным фоном своей жизни.

— Ты довольна? — прохрипел он, поднимая на неё налитые злобой глаза. — Ты уничтожила меня перед сестрой. Ты унизила её. Ты растоптала всё человеческое, что между нами было. Тебе этот кусок золота дороже людей!

— Мне дороже правда, Вадим, — спокойно ответила Анна, наливая себе стакан воды. Руки у неё не дрожали. — И, кстати, ты ошибаешься. Я не унизила тебя. Я просто включила свет в темной комнате. То, что ты там увидел и тебе не понравилось — это исключительно твои проблемы.

— Ты чудовище, — выплюнул он. — Ты холодная, расчетливая машина. Как я мог жить с тобой пять лет?

— Вот и я думаю: как? — Анна отпила воды и посмотрела на настенные часы. — Курьер будет здесь через сорок минут. А ты… Ты свое время уже исчерпал.

— В смысле? — Вадим напрягся, почуяв в её тоне новую, еще более опасную угрозу.

— В прямом. Аттракцион неслыханной щедрости закрыт. Директор цирка увольняет клоуна.

Анна поставила стакан на стол. Звук стекла о дерево прозвучал как финальная точка в приговоре. Она больше не видела в этом мужчине партнера, друга или даже соседа. Перед ней сидел посторонний человек, чье присутствие в её квартире стало не просто нежелательным, а гигиенически невыносимым.

— Вставай, Вадим, — сказала она тихо, но так, что у него по спине пробежал холодок. — Иди собирать вещи. Только свои. Я проверю каждую сумку.

— Ты это сейчас серьезно? — Вадим нервно хохотнул, но в его глазах плескался страх. Он все еще сидел на стуле, словно приклеенный, отказываясь верить в происходящее. — Из-за какой-то железки ты выгоняешь мужа на улицу? На ночь глядя? Аня, очнись! Это же просто семейная ссора, ну перегнул я, ну сглупил. Мы сейчас ляжем спать, а утром…

— А утром тебя здесь не будет, — перебила его Анна. Она подошла к входной двери и распахнула её настежь, впуская в душную от напряжения квартиру прохладный воздух с лестничной клетки. — Вставай. У тебя нет права здесь ночевать. С этой минуты ты здесь — посторонний. Гость, который засиделся и начал воровать серебряные ложки.

Вадим медленно поднялся. Его лицо исказилось злобой, перемешанной с жалостью к самому себе. Он понял, что привычные манипуляции дали сбой. Стена, которую он годами долбил своим нытьем и мелкими проступками, наконец рухнула и погребла его под собой.

— Хорошо, — процедил он, сжимая кулаки. — Хорошо! Я уйду! Раз тебе вещи дороже живого человека — живи со своими вещами! Только потом не приползай, когда поймешь, что золотой браслет не обнимет тебя ночью и стакан воды не подаст!

— Иди собирай вещи, Вадим. Не трать время на дешевые пророчества.

Процесс сборов напоминал унизительный обыск. Анна стояла в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди, и молча наблюдала, как муж мечется по комнате. Он вытащил из шкафа спортивную сумку и начал хаотично швырять туда свои футболки, джинсы, носки. Он делал это демонстративно резко, надеясь вызвать у неё хоть какую-то реакцию — слезу, крик, попытку остановить. Но Анна смотрела на него с равнодушием патологоанатома.

Когда Вадим потянулся к полке с техникой и схватил портативную колонку, голос Анны прозвучал как хлыст:

— Поставь на место.

Он замер, прижимая гаджет к груди.

— Это подарок! Ты мне её на Новый год дарила!

— Я дарила её мужу. А вор не имеет права на подарки. К тому же, считай это компенсацией за моральный ущерб и расходы на такси для курьера. Поставь.

Вадим заскрипел зубами, но колонку вернул на полку. Он чувствовал себя голым, раздавленным, лишенным всякого достоинства. В этой квартире, где он пять лет чувствовал себя хозяином, вдруг не осталось ни одного угла, где он мог бы укрыться от тяжелого взгляда жены. Каждый предмет здесь принадлежал ей, был куплен ею и теперь, казалось, тоже смотрел на него с презрением.

В прихожей раздался звонок домофона. Анна метнулась к трубке, не сводя глаз с Вадима, который уже застегивал молнию на раздувшейся сумке.

— Да? — коротко бросила она в трубку. — Поднимайтесь. Этаж пятый.

Через две минуты в дверь позвонили. На пороге стоял молодой парень-курьер в желтой куртке, протягивая крафтовый пакет. Анна приняла посылку, расписалась в приложении и захлопнула дверь перед носом курьера, не дав тому и рта раскрыть.

Она вытряхнула содержимое пакета прямо на тумбочку в прихожей. Золотой браслет со звоном упал на деревянную поверхность. Анна взяла его, внимательно осмотрела замок, проверила звенья. Всё было на месте. Холодное золото согрелось в её ладони.

Вадим стоял в коридоре, с сумкой на плече, и смотрел на украшение с ненавистью. Этот кусок металла разрушил его жизнь. Не его собственная ложь, не его желание казаться лучше за чужой счет, а именно эта проклятая вещь.

— Вернула свою прелесть? — ядовито спросил он, обуваясь. — Радуйся. Можешь теперь спать с ним в обнимку. Ты ведь этого хотела? Чтобы никто не трогал твои сокровища.

— Я хотела, чтобы рядом был мужчина, а не паразит, — спокойно ответила Анна, убирая браслет в карман домашних брюк. — Но получила то, что получила. Ключи на тумбочку.

Вадим выпрямился. На секунду ей показалось, что он сейчас ударит её или плюнет. В его глазах читалось желание сделать больно, оставить последнее слово за собой, хоть как-то уколоть эту непробиваемую броню.

— Ты останешься одна, Аня, — сказал он тихо, глядя ей прямо в лицо. — Ты сухая, черствая баба. У тебя вместо сердца калькулятор. Ленка была права — тебе мужик нужен только как мебель. Нормальный человек от тебя сбежит через месяц. Сгниешь тут в своей идеальной квартире, и никто даже не вспомнит.

Он швырнул связку ключей на тумбочку. Металл ударился о дерево рядом с тем местом, где только что лежал браслет, оставив маленькую вмятину.

— Ключи от машины тоже, — напомнила Анна, проигнорировав его тираду. — Машина оформлена на меня. Доверенность я аннулирую завтра утром. Если увижу её не на парковке у дома — подам в угон.

Вадим задохнулся от возмущения.

— Ты не можешь… Мне же нужно как-то вещи перевезти! Я что, на метро с сумками попрусь?

— Это проблемы индейцев, шериф, — Анна открыла дверь и выразительно кивнула на лестничную площадку. — Такси вызовешь. За свой счет. Вон отсюда.

Он медленно достал ключи от машины и с грохотом опустил их рядом с квартирными. Затем подхватил сумку, бросил на жену последний взгляд, полный бессильной злобы, и шагнул за порог.

Анна не стала ждать, пока он вызовет лифт. Она захлопнула дверь сразу же, как только его нога переступила линию порога. Щелкнул один замок, затем второй. Она прислонилась лбом к холодной металлической поверхности двери и закрыла глаза.

Тишина. В квартире наконец-то наступила абсолютная, стерильная тишина. Не было слышно ни бубнежа телевизора, который вечно смотрел Вадим, ни его шагов, ни его претензий. Воздух казался чище, словно из помещения выветрили застоявшийся запах гнили.

Анна не плакала. Ей не было больно. Внутри была только огромная, звенящая пустота и облегчение, похожее на состояние после удаления больного зуба. Наркоз еще действовал, но она уже знала: гноя больше нет.

Она достала телефон. На экране высветилось время: 21:15. Слишком поздно для официальных звонков, но для экстренных служб — в самый раз. Она нашла в контактах номер, который сохранила еще полгода назад, когда у соседки заклинило дверь.

— Алло, служба вскрытия и замены замков? — произнесла она ровным, деловым голосом. — Добрый вечер. Мне нужно срочно поменять личинку замка. Да, прямо сейчас. Я доплачу за срочность. Адрес…

Она продиктовала адрес, положила трубку и пошла на кухню. Там, на столе, все еще стояла тарелка с недоеденным рагу Вадима. Анна взяла тарелку, подошла к мусорному ведру и, не дрогнув, смахнула туда еду. Затем поставила тарелку в посудомойку.

Кухня была идеально чистой. Жизнь продолжалась. И в этой новой жизни больше не было места для чужих людей…