— Ты вообще в своём уме?
Ленин голос сорвался резко, без подготовки, как если бы внутри что-то давно копилось и вдруг лопнуло. Вилка в её пальцах дрогнула, звякнула о край тарелки и бессильно легла на клеёнку с мелкими ромашками — эту клеёнку они купили ещё в первый год брака, «на время», а время, как водится, растянулось.
Стас замер. Сидел, наклонившись над тарелкой, с этим своим вечным выражением человека, который искренне не понимает, за что на него кричат. Котлета в вилке выглядела жалко и неуместно, как плохой аргумент в серьёзном разговоре.
— А что я такого сказал? — осторожно спросил он, приподняв брови. — Я же по-нормальному. Ирке машина реально нужна. Ты же видишь, как она мается. Работа — чёрт знает где, добираться — полтора часа, пересадки, маршрутки… Это не жизнь.
Лена смотрела на него так, будто перед ней сидел не муж, а посторонний человек, случайно зашедший на кухню. Лицо спокойное, почти вежливое — и только глаза холодные, отстранённые.
— Повтори. Медленно.
Она откинулась на спинку стула.
— Машину. Твоей сестре. За мой счёт.
— Ну не за твой, а… — он запнулся, подбирая слова, — за наш. Мы же семья. У нас всё общее, разве нет? Деньги, планы… Я думал, ты поймёшь. Это просто помощь. По-человечески.
Слово «общее» повисло между ними, как плохо выстиранное бельё — вроде знакомое, но неприятно пахнущее.
— Помощь, — медленно повторила Лена. — Той самой Ирке, которая за все годы ни разу не спросила, как у меня дела. Ни разу. Даже когда мы ремонт делали и жили среди мешков с цементом.
Стас шумно выдохнул, будто разговор утомлял его заранее.
— Ты опять всё утрируешь. Она не со зла. Она просто… другая.
— Да, — кивнула Лена. — Очень удобно быть «другой», когда всегда есть ты. Или мама. Или, как выясняется, я — с деньгами.
Она чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая волна — не истерика, нет. Скорее усталость, накопленная годами. Та самая, от которой немеют плечи и хочется молчать, а не спорить.
— Это деньги моей бабушки, Стас, — сказала она ровно. — Не абстрактные. Не «с неба». Это то, что она откладывала всю жизнь. И я тебе это объясняла.
— Ну объясняла, — пожал он плечами. — И что? Они же теперь у тебя, а ты — моя жена. Логично же вложить их во что-то полезное.
— Полезное — это жильё, — резко ответила Лена. — А не чужие хотелки.
Он нахмурился.
— Вот опять. «Чужие». Ирка тебе что, чужая?
— Да, — спокойно сказала Лена. — Чужая. Как и твоя мама, кстати. И это нормально. Ненормально — делать вид, что я обязана.
В кухне стало тесно. Запах масла, вчерашнего хлеба, чуть подгоревшего лука — всё вдруг раздражало. Лена поймала себя на том, что считает трещины на стене за плитой, лишь бы не смотреть на Стаса.
— Ты вообще понимаешь, как это звучит? — он начал заводиться. — Ты говоришь так, будто я у тебя ворую.
— Нет, — она посмотрела прямо. — Ты не воруешь. Ты просто уже всё поделил в своей голове. Без меня.
Он резко отставил тарелку.
— Знаешь что, Лена, ты стала какая-то… жёсткая. Раньше ты была другой.
— Раньше я молчала, — ответила она. — Это не одно и то же.
Он усмехнулся — криво, зло.
— Да уж. Деньги, оказывается, всё меняют.
— Не деньги, — тихо сказала Лена. — А отношение к ним. И ко мне.
На мгновение повисла тишина. За окном хлюпала октябрьская слякоть, где-то хлопнула дверь подъезда, проехала машина, разбрызгав грязь по бордюру. Обычный вечер, обычная кухня — и ощущение, что что-то безвозвратно сдвинулось.
— Ладно, — наконец сказал Стас, поднимаясь. — Я понял. Тебе жалко.
Это слово ударило больнее, чем крик.
— Не жалко, — медленно ответила Лена. — Мне страшно. Потому что я вдруг поняла, что для тебя мои деньги — это просто ресурс. Как розетка или холодильник.
Он уже не слушал. Телефон на подоконнике завибрировал, высветилось: «Мама». Стас сразу взял трубку, отвернувшись к окну.
— Да, мам… Нет, всё нормально… Ну, почти… — Он говорил тише, мягче, и этот переход был особенно заметен. — Да, Ленка опять… Ну да, из-за Ирки… Говорит, что я на её деньгах сижу…
Лена стояла у раковины, сжимая губку так, что побелели пальцы. Вода текла, шумела, но она слышала каждое слово. Не содержание — интонацию. Эту привычную, жалобную, в которой она всегда была «проблемой».
Когда он закончил разговор и обернулся, она выключила кран.
— Иди, — сказала она спокойно. — Раз уж вы там всё решили.
— Ты чего начинаешь? — раздражённо бросил он. — Мама просто хотела разобраться.
— Вот именно, — кивнула Лена. — Разобраться в моей жизни.
Она сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок. Движения были слишком ровными — так двигаются люди, которые боятся сорваться.
— Мы жили, Стас, — сказала она уже у двери в коридор. — Но, кажется, ты этого не заметил.
Он остался на кухне один — среди недоеденного ужина, запахов и слов, которые уже нельзя было забрать обратно.
Утро пришло без предупреждения — серое, сырое, октябрьское до последней капли. Лена проснулась не от будильника, а от тишины. Такой тишины, в которой сразу понятно: в квартире больше нет второго человека. Не хлопают двери шкафа, не скрипят половицы под тяжёлыми шагами, не звучит привычное сопение из ванной. Воздух был пустым, как вымытая кастрюля.
Она полежала, глядя в потолок, и вдруг ясно осознала: это не временно. Не «он остынет и вернётся». Не «поговорим вечером». Это уже произошло.
С кухни донёсся слабый запах вчерашнего ужина — неприятный, застоявшийся. Лена встала, накинула халат, прошла по коридору. Куртки Стаса не было. Кроссовок тоже. Только его зарядка сиротливо торчала из розетки — он опять забыл.
— Символично, — пробормотала она.
Телефон лежал экраном вниз. Она перевернула его — два пропущенных от Стаса, одно сообщение от свекрови. Читать не стала. Пока нет.
Она заварила себе кофе — крепкий, без сахара. Села за стол, обхватила кружку ладонями. Руки были холодные, как будто ночь вытянула из неё всё тепло.
К обеду пришло сообщение.
Стас:
Лен, давай спокойно поговорим. Без эмоций. Я ночевал у Ирки. Мы все подумали и решили, что ты перегнула.
«Мы все», — отметила она про себя. Усмехнулась.
Ответила коротко:
Мне не о чем разговаривать.
Телефон тут же зазвонил. Она не взяла. Потом ещё раз. И ещё. Потом — тишина. До вечера.
Ближе к семи в дверь позвонили.
Лена даже не удивилась.
На пороге стояла свекровь — аккуратно одетая, с напряжённой улыбкой и глазами, в которых уже читалось раздражение. За её спиной маячил Стас. Уставший, помятый, с видом человека, который не спал и не ел, но считает себя пострадавшей стороной.
— Здравствуй, Леночка, — первой заговорила свекровь, проходя внутрь, как к себе домой. — Мы решили не затягивать. Надо всё обсудить.
— Вы зря пришли, — спокойно сказала Лена, закрывая дверь. — Я вас не звала.
— Ну перестань, — отмахнулась та. — Мы же не чужие люди.
Лена посмотрела на неё внимательно, долго. Потом перевела взгляд на Стаса.
— Говори ты, — сказала она. — Раз уж привёл подкрепление.
Он вздохнул, потер лоб.
— Лен, давай без этого. Мы просто хотим понять, почему ты так резко всё перечеркнула.
— Я ничего не перечёркивала, — ответила Лена. — Я просто перестала соглашаться.
Свекровь поджала губы.
— Ты всегда была сложной девочкой, Лена. Я это ещё с самого начала заметила. Всё у тебя через контроль, через расчёт. А семья — это доверие.
— Доверие, — кивнула Лена. — Это когда с тобой советуются. А не ставят перед фактом.
— Никто тебя не ставил! — вспылил Стас. — Я предложил!
— Нет, — она покачала головой. — Ты решил. А потом пошёл жаловаться.
Он открыл рот, но свекровь его опередила:
— Ты слишком зациклилась на деньгах. Прямо маниакально. Ирочке сейчас трудно, а ты…
— А я не обязана, — перебила Лена. Голос был ровный, но твёрдый. — Ни Ирочке, ни вам. Ни даже ему.
В комнате повисла пауза. Свекровь смотрела так, будто её ударили — не физически, а по самолюбию.
— Вот, — тихо сказала она, — видишь, Стас? Я же говорила. Она никогда не была по-настоящему нашей.
Стас вздрогнул.
— Мам, ну не надо…
— Надо, — отрезала Лена. — Очень даже надо. Потому что вы оба сейчас говорите правду. Просто раньше я её не хотела слышать.
Она прошла на кухню, открыла ящик стола, достала папку с документами. Вернулась и положила на стол.
— Здесь всё, — сказала она. — Мои бумаги, мои счета, мои планы. И давайте без сцен. Это не кино.
Стас побледнел.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Я прошу тебя уйти, — ответила она. — Сегодня.
— Лен, — он шагнул к ней, — ты пожалеешь. Ты сейчас на эмоциях. Потом поймёшь, что натворила.
Она посмотрела на него внимательно, без злости.
— Я жалею только об одном, — сказала она. — Что так долго делала вид, будто нас двое.
Свекровь резко встала.
— Знаешь что, — бросила она, — с таким характером ты далеко не уедешь. Останешься одна.
Лена кивнула.
— Возможно. Но это будет честно.
Стас ещё постоял, будто надеялся, что она передумает. Потом молча пошёл в комнату, собрал вещи. Чемодан был тот самый, старый, с отломанной ручкой. Символично.
У двери он обернулся.
— Ты правда всё решила?
— Да, — сказала Лена. — И впервые — без оглядки.
Он ушёл. Свекровь — следом, громко хлопнув дверью.
В квартире снова стало тихо.
Лена села за стол. Руки немного дрожали — не от страха, от напряжения. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один.
Телефон завибрировал. Сообщение от свекрови:
Ты ещё пожалеешь.
Лена выключила экран.
Она подошла к окну. Во дворе мокли машины, редкие прохожие спешили, кутаясь в куртки. Обычная жизнь, ничем не примечательная. И вдруг — своя.
Она вернулась к столу, открыла тетрадь с расчётами. Аккуратно вычеркнула одну строку. Потом ещё одну.
Осталось меньше. Но это было её.
Лена закрыла тетрадь, поставила чайник, села с кружкой и впервые за долгое время почувствовала не пустоту — пространство.
И в этом пространстве было возможно всё.
— А с какой стати свекровь контролирует наш бюджет? Ты вообще в своём уме, Паша? — не выдержала я.