Жара в воскресенье стояла невыносимая, даже кондиционер не спасал. Я, как выжатый лимон, валялась на диване, мечтая только об одном – чтобы никто не трогал, не разговаривал и чтобы этот день након закончился. Проект на работе мы сдали в ночь с субботы на воскресенье, отправили финальные правки в пять утра, и к семи я уже валилась с ног, но с чувством выполненного долга.
Максим, мой муж, мирно посапывал рядом. Он всегда спал богатырским сном, и даже мой ночной марафон за ноутбуком его не тревожил. Я уже начала проваливаться в сладкое забытье, как зазвонил телефон. Не просто зазвонил, а взревел, словно сирена, разрывая тишину нашей спальни.
Максим вздрогнул, перевернулся на другой бок. Я с тоской посмотрела на экран. «Свекровь». Сердце упало куда-то в пятки. Звонок в девять утра в воскресенье от Галины Ивановны никогда не сулил ничего хорошего.
— Алло, мам, — проговорила я, стараясь, чтобы в голосе не было слышно дикой усталости.
— Алина, здравствуй, — раздался ее бодрый, всегда немного ноющий голос. — Ты чего это так вяло говоришь? Еще спите? День-то уже в разгаре.
Я сжала пальцы в кулак.
— Нет, мам, уже не спим. Работали ночью, очень устали.
— Ах, работали… — она сделала многозначительную паузу. — Ну, ладно. Приезжайте сегодня на обед. Я борщ сварила, мясо потушила. И Оксана с Сергеем будут. Собирайтесь, жду к двум.
Это было не приглашение. Это был приказ. Тон не оставлял пространства для маневра. Максим приоткрыл один глаз.
— Кто?
— Твоя мама. Обед в два.
Он просто крякнул и натянул одеяло на голову. А у меня внутри все оборвалось. Еще вчера, в предвкушении выходного, я наивно надеялась, что просто отосплюсь и мы с мужем поедем куда-нибудь в парк, посидим в кафе. Ан нет. Планы были решительно перечеркнуты.
В половине второго мы уже стояли на пороге ее трехкомнатной хрущевки. Из квартиры пахло борщом и чем-то жареным. Галина Ивановна, повязанная своим фирменным клетчатым фартуком, открыла нам дверь.
— Ну, наконец-то! А я уже заждалась! Максим, сынок, заходи, проходи. Обувь-то разуй, я полы сегодня мыла.
Мы прошли в тесную гостиную. Я автоматически направилась на кухню – предложить помощь. Это было правило хорошего тона, въевшееся в подкорку за пять лет брака.
— Мам, давай я помогу, накрою на стол.
— Да ладно, садись, отдохни, — отмахнулась она, но при этом тут же выдала: — Вот только картошку почистить не мешало бы для салата. И посуда в раковине немытая, за ночь накопилась.
Я вздохнула и, скинув сумку, закатала рукава. Включила воду и принялась за посуду. Через окно кухни было видно, как к подъезду подъезжает нарядная Оксана, жена брата Максима Сергея. Они вышли из машины, она что-то весело говорила, а он нес огромный торт в красивейшей коробке.
Через пять минут они уже сидели в гостиной, пили свежезаваренный чай, который им немедленно налила расчувствовавшаяся свекровь, и делились последними новостями. Я же в это время драила сковородку с пригоревшим жиром.
— Оксаночка, какой торт! Ты что, сама пекла? – восторгалась Галина Ивановна.
— Ой, мамочка, где уж мне! Это в кондитерской у Ландыша взяли, вы знаете, у них сейчас такие пирожные «Наполеон»– просто пальчики оближешь! Я сразу подумала – вам понравится!
Я злобно терла сковороду жесткой губкой. У нас с Максимом не было ни времени, ни сил заезжать в «Ландыш». Мы купили коробку дорогих конфет, что теперь казалось жалким подношением.
Наконец, все было готово. Я разложила салат, расставила тарелки с борщом. Все уселись за стол.
— Ну, наконец-то наша труженица присоединилась, — улыбнулась Оксана, смакуя ложку борща. — Ой, Алина, а у тебя тут на блузке пятно. От воды, что ли?
Я покраснела и смахнула несуществующую соринку. Блузка была чистая.
— Борщ отличный, мам, — сказал Максим, пытаясь сменить тему.
— Спасибо, сынок. Да, стараюсь для вас. Оксаночка, как тебе? — свекровь повернулась к своей любимице.
— Объедение! Прям как у моей бабушки получался! Настоящий, наваристый! А у меня, бывает, то свеклу переложу, то капуста не та. Не идёт у меня это искусство борщеварения!
Я молча ела. Борщ и правда был хорош.
— Алина, а у тебя в прошлый раз, помнишь, пересолила немного, — не глядя на меня, заметила Галина Ивановна. — И мясо какое-то жилистое попалось. Надо на рынке у Василия брать, я тебе сто раз говорила.
— Я и брала у Василия, — тихо сказала я.
— Ну, видно, не у того Василия, — парировала свекровь и тут же перевела взгляд на пирог, который подала Оксана. — Ой, смотрите, какая красота! Румяный совсем!
Она отломила кусочек и попробовала.
— Воздушный просто! И яблочки кисленькие, самые мои любимые. Оксана, золотце, ты как всегда угадала.
Я посмотрела на свой пирог, который притащила. Он был чуть темнее по бокам. Я знала это. Я очень торопилась, ставя его в духовку перед выходом. И теперь этот подгорелый край казался мне клеймом. Клеймом плохой невестки.
Оксана скромно потупила взгляд.
— Ой, да что вы, мамочка! Я просто стараюсь для вас.
После обеда мужчины ушли смотреть футбол, а мы остались на кухне. Я, естественно, опять мыла посуду. Гора была немаленькая. Оксана сидела на табуретке и, болтая ногой в модной босоножке на каблуке, показывала свекрови новые фотографии их с Сергеем поездки на курорт.
— Вот смотрите, мы здесь на яхте катались! А это мы в ресторане, ужин обошелся Сергею, ой, даже говорить страшно!
Галина Ивановна ахала и охала. Потом взгляд ее упал на меня.
— Алина, а ты тут немного протри стол. И пол под тумбочкой что-то липкий, видно, варенье пролили.
Я, стиснув зубы, взяла тряпку. Мои руки от воды уже покраснели и покрылись мурашками. В голове стучало: «Спать. Я просто хочу спать».
Когда мы наконец собрались уходить, Галина Ивановна протянула мне пакет с мусором.
— Выбросишь по дороге, дочка? А то у меня спина разболелась.
Я молча взяла пакет. В лифте я молчала всю дорогу. Максим что-то весело рассказывал про матч, но, увидев мое лицо, смолк.
— Что опять? — спросил он, уже заведя машину.
— Ничего, — сквозь зубы ответила я, глядя в окно. — Просто я, видимо, очень плохо готовлю борщ и пироги. И мою посуду как-то не так.
— Да брось ты, — он махнул рукой. — Мама уже в возрасте, она просто ворчит. Не обращай внимания. Ты же знаешь, она ко всем придирается.
— Ко всем? — я повернулась к нему. — Ко всем, Максим? Ты сегодня слышал, чтобы она хоть одно замечание Оксане сделала? Хоть одно! Она им торт купила в магазине, а тебе не кажется странным, что это – подвиг, а мой пирог, который я ночью, после работы, старалась испечь, – это просто «пересолила» и «подгорелый»?
— Ну, Оксана она… она умеет себя подать, — неуверенно пробормотал муж. — Не принимай близко к сердцу. Мама уже старая, ей хочется внимания. Она не хотела тебя обидеть.
Я отвернулась и до самого дома не проронила ни слова. Он не понимал. Он никогда не понимал, что дело не в одной тарелке борща или подгорелом пироге. Дело было в этой точащей, ежедневной, невысказанной несправедливости.
Мы приехали домой. Я скинула туфли и сразу рухнула на диван. Казалось, сейчас усну на десять часов кряду. Но не прошло и пятнадцати минут, как снова зазвонил телефон. На экране – снова «Свекровь».
Максим посмотрел на меня умоляюще. Я взяла трубку.
— Алина? — голос Галины Ивановны был полон страданий. — У меня тут беда… Кран на кухне протекать начал. Прямо струйкой. Всю тумбу уже залило. Максим не мог бы приехать? Я одна, не справлюсь…
Я закрыла глаза. Глубоко вздохнула. И посмотрела на мужа, который уже искал взглядом ключи от машины.
— Мам, — сказала я максимально ровно. — Мы только что приехали. Максим тоже ночь не спал. Он очень устал.
— Да что вы мне про усталость рассказываете! — ее голос взвизгнул. — У меня тут потоп! Я одна, старая женщина! Вы что, бросите меня в беде?
Я передала трубку мужу.
— Тебя мама.
Он взял телефон и отошел в коридор. Я слышала его усталое: «Да, мам, хорошо, мам, сейчас приеду».
Он вернулся в комнату, потер ладонью лицо.
— Извини, надо ехать. Неудобно же, правда, оставлять ее одну с таким потопом
Я не ответила. Я просто смотрела в потолок, чувствуя, как на меня давит вся эта непробиваемая семейная машина вины, долга и лицемерия.
— Ладно, я быстро, — он поцеловал меня в лоб и вышел.
Я лежала и слушала, как за окном заводится его машина и уезжает. Спать мне уже не хотелось. Совсем. Хотелось кричать.
Прошла неделя после того злополучного воскресенья. Напряжение понемногу спало, усталость от работы взяла свое, и я почти убедила себя, что слишком остро все восприняла. Может, и правда, Галина Ивановна не хотела меня обидеть, а Оксана – не такая уж и хитрая. Может, это мне просто показалось.
В субботу мы с Максимом решили наверстать упущенное и поехали в тот самый парк, погода стояла прекрасная. Мы гуляли, смеялись, ели мороженое, и на душе стало легче. Я почти забыла про тот мерзкий осадок после обеда у свекрови.
Вечером, когда мы вернулись домой и стали готовить ужин, Максим неожиданно сказал:
— Слушай, а давай завтра заедем к маме? Ненадолго. Я тот кран вроде починил, но хочу глянуть, не подтекает ли еще. И конфеты те остались, мы же ей не отдали в прошлый раз.
Я поморщилась, но сопротивляться не стала. Внутри что-то екнуло, но я прогнала от себя дурные предчувствия. Ну один раз. Ненадолго.
В воскресенье мы заехали в тот самый «Ландыш» и купили новый торт, чтобы уже наверняка. Я нарядилась в новое летнее платье, стараясь поднять себе настроение.
Галина Ивановна открыла дверь. На вид она была вполне довольна и здорова.
— А, приехали! Заходите, раздевайтесь.
Она приняла от Максима торт, одобрительно кивнула.
— Спасибо, сынок. О, и торт из «Ландыша»! Любите же вы меня побаловать.
Мы прошли в гостиную. Квартира была тихой и пустой. Ни Оксаны, ни Сергея не было видно. Я даже обрадовалась. Может, получится спокойно посидеть, выпить чаю.
— Садитесь, садитесь, чайник уже кипит, — сказала свекровь и скрылась на кухне.
Я присела на краешек дивана. Взгляд мой упал на сервант, где всегда стояла дорогая свекрови хрустальная ваза – память о ее матери. Вазы на месте не было.
Максим тоже заметил.
— Мам, а где бабушкина ваза? В шкаф убрала?
Из кухни донесся вздох.
— А, ваза… Да была тут небольшая неприятность.
Она вышла с подносом, поставила его на стол и села в свое кресло, приняв скорбный вид.
— На прошлой неделе, после того как вы уехали, я решила цветы поменять. Подошла к серванту, а там… Осколки. Вся ваза разбита вдребезги. И осколки аккуратно в газетку завернуты и в мусорное ведро сложены.
У меня похолодело внутри. Я посмотрела на Максима. Он был в недоумении.
— Как разбита? Кто?
— А кто знает, — развела руками Галина Ивановна, избегая моего взгляда. — Видно, кто-то нечаянно задел, когда в последний раз тут был. Разбил и постеснялся сказать. Спрятал, чтобы я не расстраивалась. Я ведь ее так берегла…
Я сидела, не двигаясь, чувствуя, как кровь отливает от лица. Это же я! Это я, когда чинила тот проклятый кран, неловко повернулась и задела вазу локтем. Она упала на ковер и разбилась. Я была в панике, мне было ужасно стыдно. Я собрала все осколки, завернула их в старую газету, чтобы никто не порезался, и выбросила в ведро под раковиной. А потом, когда приехала Оксана, я сразу же ей все честно рассказала! Я сказала: «Оксана, я тут кошмарное натворила, вазу разбила». Она тогда успокоила меня: «Да ерунда, не переживай, старуха еще не такие вазы перебьет, главное, что никто не порезался».
И вот теперь…
— Мам, — голос мой прозвучал хрипло и неестественно громко. — Это я разбила вазу. Я тебе честно говорю. Я случайно. Я сразу хотела тебе сказать, но ты тогда с Оксаной разговаривала, а потом… я постеснялась. Но я не прятала осколки! Я их собрала, чтобы ты не порезалась, и выбросила. Я Оксане сказала.
Галина Ивановна посмотрела на меня с таким скорбным выражением лица, что мне стало плохо.
— Алина, зачем же врать-то? Оксана мне все рассказала.
— Что рассказала? — прошептала я.
— Что ты разбила вазу, заметала осколки под сервант, а она их оттуда вытащила и выбросила, чтобы я не увидела и не расстроилась. А сама ты ей сказала: «Молчи, а то свекровь взбесится».
Вот она и молчала, бедная, всю неделю, мучилась, а вчера не выдержала, приехала, в слезы и все мне рассказала. Как же так, Алина? Ваза-то памятьная была…
Я онемела. Я смотрела на ее moving губы и не могла поверить в услышанное. Это была наглая, беспримесная ложь. Подстава.
— Мама, — строго сказал Максим, нахмурившись. — Ты что-то путаешь. Алина не могла такого сказать.
— Ах, значит, я уже и врать начала? И Оксана врет? — свекровь всплеснула руками. — Да на тебя, дочка, и не подумаешь! Такая тихоня с виду, а какая оказывается лисица! Разбила, спрятала, а другую же невестку подставила!
В этот момент зазвенел дверной звонок. Как по команде. Галина Ивановна пошла открывать.
Вошли Оксана и Сергей. Оксана увидела наши напряженные лица и сразу сделала испуганное, невинное выражение.
— Ой, мы что, не вовремя? У вас тут какие-то разборки…
— Как раз вовремя, — сказала Галина Ивановна. — Мы тут как раз про вазу говорим. Алина утверждает, что это не она ее прятала.
Оксана широко раскрыла глаза. Она посмотрела на меня с таким искренним удивлением, что я чуть не зааплодировала ее актерскому таланту.
— Алина, как же так? Мы же с тобой тогда говорили! Ты же сама мне сказала: «Оксана, только никому ни слова, а то свекровь меня убьет». Я так переживала за тебя! Но врать-то перед мамой за тебя я не могу!
У меня перехватило дыхание. Я смотрела на эту женщину, на ее наигранно-честные глаза, и во рту появился вкус меди. Измена и предательство – вот что это было.
— Ты… лжешь, — выдохнула я, не в силах подобрать других слов. — Я тебе сказала совсем другое! Я сказала, что мне ужасно стыдно, и что я сама все маме расскажу!
— Ну вот видишь, — тут же встрял Сергей, защищая жену. — Сама призналась, что хотела скрыть. А теперь на Оксану blame перекладываешь. Некрасиво, Алина.
Максим стоял, как громом пораженный. Он смотрел то на меня, то на Оксану, то на свою мать. Было видно, что он не знает, кому верить. И этот его растерянный взгляд больнее всего ранил меня в тот момент.
— Максим, — повернулась к нему я, и голос мой дрогнул. — Ты же меня знаешь. Я бы так никогда не поступила. Я правда ей все честно рассказала тогда!
— Я… я не знаю, — растерянно пробормотал он. — Может, вы обе что-то не так поняли… Перепутали…
Его слова стали последней каплей. Он не встал на мою защиту. Он «не знал».
Галина Ивановна торжествующе вздохнула.
— Ну, ладно, бог с ней, с вазой. Что с нее взять. Слезами горю не поможешь. Садитесь, чай пить будем.
Она повела всех на кухню, как будто ничего и не произошло. Оксана, бросив на меня победоносный взгляд, пошла за ней, держась под руку с Сергеем.
Я осталась стоять посреди гостиной. Ко мне подошел Максим, попытался обнять.
— Алиш, да ладно, ерунда какая-то. Успокойся. Мама уже все забыла.
Я отшатнулась от него, как от огня.
— Забыла? — прошипела я так тихо, что он еле расслышал. — Она не забыла. Она просто меня унизила и выставила враньей перед всеми. А твоя милая невестка… — голос мой сорвался. — Она просто подложила свинью. А ты… Ты поверил им. Ты сказал, что не знаешь.
— Я не говорил, что верю им! Я просто призываю всех к миру! — оправдывался он.
Но было уже поздно. Вся накопившаяся усталость, обида и несправедливость этого театра абсурда переполнили меня.
— Хорошо, — сказала я тихо и четко. — Хорошо. Раз так…
Я повернулась, взяла свою сумку и, не глядя на него, вышла в коридор, стала надевать туфли.
— Ты куда? — испуганно спросил Максим, выйдя за мной.
— Домой.
— Как домой? А чай?
— Пей его с ними. Со своей замечательной, честной семьей.
Я распахнула дверь и вышла на площадку. Он выскочил за мной.
— Алина, прекрати истерику! Вернись!
Я обернулась. И посмотрела на него прямо. Вся моя боль и ярость выплеснулись в одной-единственной фразе, которая вырвалась сама собой, криком, от которого у него округлились глаза:
— Так я же самая плохая из невесток у твоей мамочки! Вот сам и дёргай, вытирай ей слюнки, а я больше и ногой в её квартиру ступать не собираюсь!
Я развернулась и побежала вниз по лестнице, не оглядываясь, оставив его стоять в шоке на площадке с открытым ртом.
Я выбежала на улицу, глотнула горячего воздуха и почти бегом пошла к станции метро. Слезы текли по лицу ручьями, но я их даже не замечала. Во мне бушевал ураган из обиды, злости и горького, горького разочарования.
Я дошла до дома почти в полном отупении. Слезы давно высохли, оставив после себя лишь стянутость кожи на щеках и тяжелый свинец на душе. Я механически открыла дверь, зашла в квартиру, бросила сумку в коридоре и прошла в спальню, где рухнула на кровать лицом в подушку.
Внутри было пусто и тихо. Я не чувствовала ни злости, ни обиды — только оглушительную, всепоглощающую усталость. Усталость от этой вечной войны, от необходимости постоянно оправдываться, от этой токсичной лжи, в которой я тонула с каждым днем все больше.
Не знаю, сколько времени я пролежала так, но меня вывел из ступора звук ключа в замке. Дверь открылась, послышались осторожные шаги. Максим. Он замер на пороге спальни, не решаясь подойти ближе.
— Алина? — его голос прозвучал тихо и виновато.
Я не откликнулась. Не повернулась. Просто лежала, глядя в стену.
Он вздохнул, прошел в комнату и присел на край кровати. Пружины прогнулись под его весом.
— Послушай… Я… Я не знал, что сказать там. Я был в шоке. Это же мама… И Оксана… Я не ожидал от нее такого.
Я медленно перевернулась и села, отодвинувшись от него к изголовью. Смотрела на него, не мигая. Его лицо было растерянным, он избегал моего взгляда.
— Ты не ожидал? — голос мой звучал ровно и безразлично, будто не мой. — А от кого ты этого ожидал? От меня?
— Нет! Конечно, нет! — он потянулся ко мне, но я отстранилась. — Просто… Неудобно как-то. Ссориться из-за какой-то вазы.
— Из-за какой-то вазы? — я повторила, и во мне снова начало закипать то, что я так старательно гасила. — Максим, дело не в вазе! Дело в том, что меня в грязь вывалили! Меня, твою жену, назвали вруньей и подлой тварью, которая подставляет других! А твоя мать и твоя невестка устроили из этого спектакль! И ты… Ты встал и сказал: «Я не знаю». Ты не знаешь, врала я или нет? Ты, который должен знать меня лучше всех?
Он опустил голову, тер ладонью лицо.
— Я не говорил, что ты врешь! Я пытался всех помирить! Мама она же пожилая, у нее нервы… Оксана… Ну, может, она и вправду что-то не так поняла…
Я засмеялась. Горько и неприятно.
— Не так поняла? Максим, да очнись ты! Она все прекрасно поняла! Она прекрасно все спланировала! Она специально все переврала, чтобы выслужиться перед твоей мамашей и выставить меня дурой! И у нее это блестяще получилось, потому что вы все, вся ваша семья, вы только и ждали повода, чтобы ткнуть меня в мою «неидеальность»!
— Это не правда! — наконец взорвался он. — Тебе вечно кажется, что мы против тебя! Никто против тебя не настроен! Просто не надо было молчать про вазу! Надо было сразу маме все сказать!
— Я хотела сказать! — крикнула я в ответ, вскакивая с кровати. — Я собрала осколки, чтобы никто не порезался, и хотела все объяснить, когда ты приедешь чинить кран! Но ты знаешь, что было? Твоя мамаша позвонила и приказала тебе срочно приехать, а меня даже за человека не сочла, чтобы со мной поговорить! А потом приехала эта твоя Оксана, и я ей, как дура, все рассказала, думала, что она поймет, поддержит! А она взяла и воткнула мне нож в спину! И ты сейчас оправдываешь их, а не меня!
Мы стояли друг напротив друга посреди спальни, оба взволнованные, оба с тяжелым дыханием. В его глазах читалась борьба. Он видел мою правду, но не мог пойти против матери. Это было выше его сил.
— Ладно… — он сдался, его плечи опустились. — Допустим, Оксана поступила некрасиво. Допустим. Но что мы теперь будем делать? Мама расстроена. Надо как-то выходить из ситуации.
Я смотрела на него и понимала, что он не слышит меня. Совсем. Он не слышал моей боли. Он видел лишь «ситуацию», которую надо «разрулить».
— Выходить? — я медленно подошла к нему вплотную. — Хорошо. Я выйду из этой ситуации. С сегодняшнего дня я ногой не ступлю в квартиру твоей мамы. Никогда. Ты хочешь с ней общаться — пожалуйста. Езжай к ней, звони, вытирай ей слюни, выслушивай, какая я плохая. Но я в этом участвовать больше не буду.
Ни на каких семейных обедах, ужинах, днях рождения я не буду. Понял?
Он смотрел на меня с недоумением, будто я говорила на иностранном языке.
— Ты что, это серьезно? Из-за такой ерунды устраивать бойкот? Она же моя мать!
— Для тебя это ерунда! — голос мой снова сорвался на крик. — Для меня это последняя капля! Я так больше не могу! Я устала быть крайней! Я устала постоянно доказывать, что я не скотина! Я объявляю бойкот не твоей матери, Максим, а всей этой лицемерной системе! Или ты сейчас со мной, или… — я запнулась, не решаясь договорить.
В комнате повисла тяжелая пауза. Он молчал, и в его молчании я читала ответ. Он не был со мной. Он был где-то посередине, пытаясь усидеть на двух стульях.
— Ладно, — он наконец выдохнул, поворачиваясь к выходу из комнаты. — Ладно, успокойся. Я все понял. Не поедешь и не поедешь. Поговорим, когда ты остынешь.
Он вышел, оставив меня одну. Я снова осталась наедине со своей болью и своим решением. Но теперь в нем не было ни капли сомнения. Я сказала все вслух. И точка.
Я подошла к тумбочке, взяла телефон и отключила звук у всех контактов его родни. Всех, кроме самого Максима. Пусть теперь он один «разруливает ситуацию».
Первая битва была проиграна. Но война только начиналась. И я была готова к ней, как никогда прежде.
Наступил понедельник. Я проснулась с странным чувством – тяжелым, но решительным. Я озвучила свою позицию. Теперь главное было ее держаться.
Я собралась на работу, вежливо, но холодно позавтракала с Максимом, который старательно делал вид, что вчера ничего особенного не произошло, и вышла из дома. Воздух казался свежее, а небо – голубее. Я дышала полной грудью, ощущая горьковатый привкус своей новой, хрупкой свободы.
Этот покой длился ровно до обеда. Я как раз разогревала еду в офисе, когда телефон завибрировал. На экране горело имя «Тетя Люда». Сестра Галины Ивановны, этакая семейная хранительница очага и, по совместительству, главный сплетник рода.
Я вздохнула и отложила телефон в сторону. Пусть звонит. Через минуту пришло сообщение в общем семейном чате, от которого у меня похолодели пальцы.
«Дорогие мои, поднимите все руки к небу и помолитесь за нашу дорогую Галочку! Ей сегодня ночью так плохо стало, давление за двести, скорая приезжала, еле откачали. Лежит, бедная, одна, никому не нужная. Детишки, не забывайте родителей, жизнь у них такая короткая и хрупкая…»
Под сообщением тут же выстроился ряд встревоженных смайликов и возгласов ужаса от других родственников. Мое сердце на мгновение екнуло – а вдруг и правда плохо? – но потом я вспомнила вчерашний спектакль и ее довольное, румяное лицо. Нет. Это был чистой воды расчет.
Телефон снова завибрировал. «Тетя Люда». Я снова проигнорировала. Тогда она написала СМС: «Алиночка, ты почему не берешь трубку? Галине очень плохо, она тебя зовет. Простить хочет. Не будь же ты такой жестокой!»
Я сжала телефон так, что пальцы побелели. Жестокой. Это я жестока. А они, которые травят человека, – нет.
Через полчаса раздался звонок от мамы Максима. Прямо на мобильный. Я смотрела на экран, и внутри меня все сжималось в тугой, болезненный комок. Я не стала брать.
Вечером, когда я вернулась домой, Максим встретил меня на пороге с мрачным видом. В руках он держал телефон.
— Ты что тете Люде не звонишь? Маме не перезваниваешь? — спросил он без предисловий.
— Нет, — спокойно ответила я, снимая туфли. — Я сказала, что не буду с ними общаться. И не буду.
— Алина, с мамой правда плохо было! — голос его дрогнул. — Давление скакнуло! Ей нельзя нервничать! Она из-за тебя переживает! Она хочет помириться!
Я прошла на кухню, налила себе воды. Рука дрожала.
— Она хочет не мириться. Она хочет, чтобы я приползла на коленях, извинилась за разбитую вазу, которую не я прятала, и продолжила мыть у нее полы. Это не примирение, Максим. Это капитуляция. И я на нее не согласна.
Он молчал, смотря на меня, и я видела, как в его глазах борются сыновья долг и крупицы понимания. Понимания, что я возможно права.
— Но что я всем скажу? — тихо произнес он.
— Они все пишут, звонят… Тетя Люда, дядя Витя… Все интересуются, почему ты не проявляешь участия.
В этот момент его телефон зазвонил. Он глянул на экран и помрачнел еще больше.
— Бабушка Зоя… — прошептал он и, взглянув на меня умоляюще, принял вызов. — Алло, бабушка? Да, я тебя слышу…
Я слышала, как из трубки раздался старческий, но очень громкий и недовольный голос его бабушки по отцу.
— Максимка! Что у вас там вообще происходит? Людочка мне звонила, говорит, Галя чуть не умерла, а твоя жена даже трубку не берет! Это что за беспредел? Она что, царская кровь? Свекровь на одре смерти, а она нос воротит! Ты ей сразу скажи, чтобы она опомнилась! Иначе я сама ей позвоню, я ей всю душу выну за пять минут!
Максим бессильно прислонился к косяку двери.
— Бабушка, успокойся, пожалуйста. Здесь не все так просто. Мы сами разберемся.
— Какие разберетесь! Я вижу, она тебя уже полностью под каблук забрала! Мать родную забыл! Ты ей передай, что если она сейчас же не перезвонит Гале и не извинится, то пусть потом не удивляется, если ее на порог не пустят!
Он что-то еще пробормотал и, погасив вызов, опустил телефон. В квартире повисла гнетущая тишина.
— Ты слышал? — наконец сказал он. — Ты понимаешь, что теперь начнется? Они все ополчатся против тебя.
— Они уже ополчились, — ровно ответила я. — Еще вчера. А сегодня просто начали активные боевые действия. И знаешь что? Мне все равно.
Я посмотрела на его измученное лицо, и мне вдруг стало его жалко. Он был заложником этой ситуации так же, как и я. Но у него не хватало сил выбраться.
— Максим, — сказала я тише. — Они могут говорить что угодно. Звонить, писать, давить на жалость и чувство вины. Но у них есть одна проблема. Они не могут заставить меня делать то, чего я не хочу. У них нет над собой власти. Никакой. И у тебя… — я сделала паузу, — у тебя есть выбор. Либо ты продолжаешь пытаться угодить всем и слушать, как твою жену поливают грязью, либо ты даешь им понять, что это недопустимо.
— Как я могу это сделать? — почти простонал он. — Это же семья!
— А я тебе не семья? — спросила я, и голос мой снова задрожал. — Или я всегда буду для тебя на втором месте после твоей мамы, тети Люды и бабушки Зои?
Он не ответил. Он просто опустил голову и ушел в гостиную, к телевизору. Он снова выбрал тактику избегания.
А я осталась стоять на кухне. Мой телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение было от самой Галины Ивановны. Я все-таки открыла его.
«Алина, дорогая. Я тебя прощаю за все. Приезжайте в воскресенье, я пирог испеку. Давление мое скачет, одна я совсем захирею. Давай забудем этот случай, как страшный сон. Целую. Твоя свекровь».
Я прочитала это сообщение раз, другой. В нем не было ни слова правды. Не было «извини, я была неправа». Не было «Оксана все наврала». Была лишь та же манипуляция, приправленная ложной заботой и намеком на свою слабость.
Я медленно, четко движением пальца набрала ответ: «Галина Ивановна, спасибо за приглашение. Но я не буду. Здоровья вам».
Я нажала «отправить», выключила телефон и поставила его на зарядку. Сердце колотилось где-то в горле, но на душе было спокойно. Я сделала это. Я провела черту.
Война была объявлена. И я приняла первый бой.
Прошло несколько дней. Давление со стороны родни немного ослабло. Видимо, мое молчание и категоричный отказ начали давать свои плоды. Максим ходил мрачный и натянутый, но хотя бы перестал пытаться меня уговаривать. Я сосредоточилась на работе, пытаясь привести нервы в порядок.
В четверг вечером мы молча ужинали, когда у Максима снова зазвонил телефон. Он взглянул на экран и нахмурился.
— Мама, — произнес он и, посмотрев на меня, принял вызов. — Алло? Да, сынок, слушаю…
Я отложила вилку, стараясь не вслушиваться, но не могла не слышать его реплики.
— Что? Снова?… Сильно?… Таблетки помогли?… Ладно, не волнуйся так… Да, я понял… Хорошо, хорошо, я приеду.
Он положил телефон на стол и тяжело вздохнул. Я смотрела на него, уже зная, что сейчас последует.
— У мамы опять давление, — сказал он без эмоций. — Голова раскалывается, сердце колет. Она одна, напугана. Я должен поехать.
Я отпила воды, стараясь сохранить спокойствие.
— Поезжай, — сказала я ровно. — Кто же спорит. Ты же сын.
Он смотрел на меня, ожидая подвоха, упрека, сцены. Но я молчала.
— Ты… ты не хочешь со мной? — не выдержал он. — Она спрашивала. Говорит, очень хочет помириться. Может, стоит? Для нее это важно.
Я медленно покачала головой.
— Нет, Максим. Я не поеду. Ты сам прекрасно знаешь, что никакого примирения там не будет. Будет спектакль, где я должна буду играть роль кающейся грешницы. Я не буду этого делать.
— Но она же плохо себя чувствует! — в его голосе прорвалось раздражение. — Неужели ты не можешь через себя переступить ради этого? Хотя бы сделать вид!
Я отодвинула тарелку и встала из-за стола.
— Нет. Не могу. И не буду. Поезжай один.
Он что-то пробормотал себе под нос, резко встал и, хлопнув дверью, ушел собираться. Через десять минут он уже выходил из квартиры, бросив на прощание:
— Не жди меня поздно.
Я осталась одна. И несмотря на всю мою уверенность в своей правоте, внутри скреблось противное, едкое чувство вины. А вдруг ей и правда плохо? А вдруг я и вправду поступаю как бессердечная эгоистка? Это чувство было таким знакомым, таким выверенным годами манипуляций, что я чуть не поддалась ему.
Чтобы отвлечься, я принялась за уборку. Пылесосила, протирала пыль, мыла пол на кухне. Прошел час, другой. Было около десяти вечера, когда я наконец села на диван с книгой, пытаясь успокоить разгулявшиеся нервы.
Вдруг раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не обычный короткий «тук-тук», а длинный, тревожный, словно кто-то давил на кнопку, не отпуская.
Мое сердце екнуло. Максим? Но у него же есть ключи. Я насторожилась, подошла к двери и глянула в глазок.
Вся кровь отхлынула от моего лица. На площадке стояли Галина Ивановна и Оксана. Свекровь опиралась на руку невестки, ее лицо было бледным и страдальческим, но в глазах горел знакомый мне решительный огонек.
Я отшатнулась от двери, как от раскаленного железа. Нет. Этого не может быть. Они приехали. Ко мне. Домой.
Звонок повторился, еще более настойчивый.
— Алина! Открывай! Я знаю, что ты дома! — раздался за дверью голос свекрови, слабый, но властный.
Рука сама потянулась к замку, дрессированная годами беспрекословного подчинения. Но я с силой сжала пальцы в кулак. Нет. Мой дом. Моя крепость. Они не имеют права здесь властвовать.
Я сделала глубокий вдох и открыла дверь ровно настолько, чтобы выглянуть в щель, не снимая цепочки.
— Что вы здесь делаете? — спросила я как можно более холодно.
Галина Ивановна при виде меня сделала вид, что вот-вот лишится чувств. Она приложила руку ко лбу.
— Доченька, впусти… Мне так плохо… Максим сказал, что ты одна… Я не могу одна в той квартире, умирать там одной…
Оксана поддержала ее под локоть, смотря на меня с фальшивым участием.
— Алина, ну что ты стоишь? Видишь, человеку плохо! Быстро открывай, поможешь уложить, лекарство дать. Галина Ивановна чуть в обморок не падает!
Я стояла как вкопанная, чувствуя, как по моей спине бегут мурашки. Наглость и бесцеремонность этого визита не знала границ.
— Если вам плохо, нужно вызывать скорую, — сказала я, не двигаясь с места. — Я не врач. Я вам ничем помочь не могу.
— Как не можешь? — всплеснула руками Оксана. — Ты же женщина! Ты должна проявить сострадание! Ты что, совсем сердца не имеешь? Она же мать твоего мужа!
— Именно что моего мужа, — парировала я. — И он уже к вам приехал. Почему вы здесь, а не там с ним?
— Потому что я хочу помириться с тобой! — вступила Галина Ивановна, делая шаг вперед и упираясь в дверь. — Я не могу так! Я из-за этих переживаний вся больная! Впусти меня, мы все обсудим, как взрослые люди!
Ее голос крепчал с каждой секундой, а страдальческое выражение лица понемногу сменялось привычной властностью. Видимо, играть больную стало тяжело.
— Нам нечего обсуждать, Галина Ивановна, — сказала я твердо, чувствуя, как начинаю дрожать изнутри. — И я вас не впущу. Вы приехали ко мне без приглашения, в такое время. Это неприемлемо.
— Без приглашения? — взвизгнула она, и теперь в ее голосе не осталось и тени слабости.
— Я в гости к своему сыну приехала! В свою собственную квартиру, можно сказать!
— Это не ваша квартира, — холодно заметила я. — Это моя и Максима квартира. И я прошу вас удалиться.
Оксана, видя, что спектакль не удался, перешла в наступление.
— Алина, да ты кто такая вообще, чтобы так разговаривать? Ты в семью пришла! Ты должна уважать старших! Сейчас соседи выйдут, всем будет слышно, как ты свекровь на порог не пускаешь! Опозоришься на весь дом!
В этот момент из-за спины послышался возмущенный голос нашей соседки тети Тани, которая вышла на лестничную клетку, привлеченная шумом.
— А у вас тут что происходит? Крики, скандалы? Люди отдыхать хотят!
Галина Ивановна мгновенно воспользовалась ситуацией. Она повернулась к соседке, приняв вид несчастной жертвы.
— Ой, мать родная, да вот невестка моя… Больная я, приехала к сыну, а она меня на порог не пускает… Голова раскалывается, упасть готова, а она дверь на цепи держит…
Тетя Таня бросила на меня осуждающий взгляд.
— Алина, что же это ты? Бабушку больную не пускаешь? Нехорошо это…
Я чувствовала, что почва уходит у меня из-под ног. Они взяли меня в окружение. Публичная осада. К горлу подкатил комок бессильной ярости и обиды.
— Тетя Таня, это не ваше дело, — с трудом выговорила я. — Это мой личный конфликт. Прошу вас, не вмешивайтесь.
Но было уже поздно. Галина Ивановна, почувствовав поддержку, снова набросилась на дверь.
— Открывай сию же минуту! Я требую! Я мать твоего мужа! Я имею право!
Что-то во мне щелкнуло. Последняя цепочка, сдерживающая мою ярость, лопнула. Я не стала снимать цепочку. Я распахнула дверь настежь, так что они все отшатнулись, и вышла на площадку, лицом к лицу с ними. Голос мой, когда я заговорила, был низким, хриплым и полным такой ненависти, что даже Оксана отпрянула.
— Вы не имеете никаких прав! — прошипела я, глядя прямо на свекровь. — Ни на моего мужа, ни на мой дом, ни на мое время! Вы приехали ко мне без предупреждения, чтобы устроить очередной спектакль и вынудить меня подчиниться! Вы разыграли болезнь, чтобы пробраться сюда! Вы больная? Больные люди вызывают врачей, а не ездят в гости с ночными визитами! А вы — просто наглая, эгоистичная старая карга, которой плевать на всех, кроме себя! И вас я в свой дом не пущу! Никогда! Поняли? Теперь убирайтесь отсюда! Немедленно!
В наступившей гробовой тишине был слышен только мой тяжелый дыхание. Галина Ивановна смотрела на меня выпученными глазами, ее рот был открыт от изумления. Она явно не ожидала такого отпора. Оксана онемела. Даже тетя Таня, оторопев, поспешно скрылась в своей квартире.
Первой опомнилась Оксана.
— Ну ты и сумасшедшая! Мамочку так оскорблять! Максим все узнает!
— Беги, рассказывай! — бросила я ей через плечо, уже заходя в квартиру. — А вы — проваливайте!
Я захлопнула дверь перед их ошеломленными лицами, повернула ключ и прислонилась к косяку, вся дрожа как в лихорадке. Снаружи сначала стояла тишина, потом послышались приглушенные возмущенные голоса, а затем — удаляющиеся шаги по лестнице.
Они ушли.
Я медленно сползла на пол в коридоре, обхватила колени руками и разрыдалась. Не от боли или обиды. От дикого, животного напряжения и от осознания того, что я только что перешла Рубикон. Точка возврата была окончательно и бесповоротно пройдена.
Я не знаю, сколько времени просидела на полу в коридоре, пока не закончились слезы и дрожь в коленях не утихла. Поднялась, умыла ледяной водой лицо и с невероятной осторожностью, будто в доме могла взорваться бомба, прислушалась к тишине. Снаружи было тихо. Они действительно ушли.
Первой моей мыслью было позвонить Максиму. Рассказать, что тут произошло. Но я представила его растерянное лицо, его вечное «ты просто не так поняла» или «мама она больная», и рука сама потянулась отложить телефон. Нет. Сначала надо прийти в себя.
Я допила в кухне остывший чай, машинально вытерла стол и только тогда заметила, что уже час ночи. Максима все не было. Неужели он до сих пор у матери? Или они его уже успели найти и обработать, рассказав свою версию событий?
Как будто ответив на мой вопрос, в квартире раздался резкий звук ключа, вставляемого в замок. Дверь открылась, и на пороге появился Максим. Вид у него был такой, будто его несколько часов волочили по асфальту за машиной. Лицо серое, глаза потухшие.
Он молча снял обувь, прошел в гостиную и рухнул на диван, уткнувшись лицом в спинку.
Я стояла в дверном проеме, ожидая. Зная, что сейчас начнется. Минуту длилась тягостная пауза.
— Ну? — наконец не выдержала я. — Что случилось?
Он медленно перевернулся и сел. Его взгляд был пустым и уставшим.
— Что случилось? — он горько усмехнулся. — Мама в истерике. Оксана в истерике. Соседка тетя Таня в ужасе и требует от меня «принять меры к буйной супруге». Что случилось, Алина? Что ты вообще натворила?
Меня будто обдали кипятком. Так вот как они все перевернули.
— Что я натворила? — голос мой дрогнул от возмущения. — Они ко мне вломились! В десять вечера! Без звонка, без предупреждения! Твоя мамаша прикидывалась, что умирает, чтобы я ее впустила! Оксана ей помогала! А когда я не пустила их, они устроили сцену на всю лестничную клетку! Тетя Таня просто оказалась под рукой! Это они натворили! А я всего лишь защищала свой дом!
Он смотрел на меня, и в его глазах не было понимания. Только усталое раздражение.
— Защищала? Алина, ты назвала мою мать «наглой эгоистичной старой каргой»! Это ты называешь защитой?
— А как еще назвать женщину, которая симулирует сердечный приступ, чтобы вломиться в чужой дом и устроить скандал? — закричала я. — Скажи мне! Дай мне другое слово! Она заслужила каждое мое слово! И даже больше!
— Она не симулировала! — внезапно закричал он в ответ, вскакивая с дивана. — У нее и правда давление было! Она из-за тебя переживает! Она хотела помириться! А ты… ты выставила ее сумасшедшей на весь подъезд!
Мы стояли друг напротив друга, оба красные от злости, оба не в силах найти общий язык. Пропасть между нами расширялась с каждой секундой.
— Она хотела не мириться! — выдохнула я, пытаясь сдержать ярость. — Она хотела сломать меня! Унизить! Показать, что у меня нет никаких прав, даже в собственном доме! И она почти добилась своего, пока я не дала ей отпор! И да, я сказала ей все, что о ней думаю. И не жалею об этом.
Он покачал головой с видом глубокого разочарования.
— Я не узнаю тебя. Ты стала злой, жесткой, циничной.
— Нет, Максим, — тихо сказала я. — Я стала защищаться. Раньше я была удобной. Терпеливой. А теперь я стала неудобной. И тебе это не нравится.
Он снова плюхнулся на диван и закрыл лицо руками.
— И что нам теперь делать? — прозвучал его глухой, подавленный голос. — Мама сказала, что ты для нее больше не существуешь. Оксана говорит, что не может находиться с тобой в одной комнате. Что я должен делать? Разорваться?
В его словах не было заботы обо мне, о наших отношениях. Его волновало только одно – как теперь «носить» меня, неудобную и скандальную, в свою идеальную, по его мнению, семью.
— Тебе не нужно разрываться, — сказала я ледяным тоном. — Ты должен выбрать. Или ты с ними, и тогда мы с тобой… мы не можем быть вместе. Или ты со мной, и тогда ты даешь им четко понять, что их травля должна прекратиться.
Он поднял на меня глаза, и в них читался настоящий ужас.
— Ты что, это… ты предлагаешь мне выбирать между тобой и матерью?
— Нет, — покачала головой я. — Я предлагаю тебе выбрать между правдой и ложью. Между уважением к жене и потаканием манипуляциям твоей семьи. И да, если для тебя мамины манипуляции дороже моего душевного спокойствия, то нам не по пути.
Он молчал. Долго молчал, глядя в пол. И в этом молчании я прочитала его ответ. Он не мог выбрать. Он не хотел терять никого, а в итоге рисковал потерять всех.
— Ладно, — он поднялся, его плечи были сгорблены. — Я… я не могу сейчас об этом говорить. Мне нужно остыть. Пойду спать.
Он прошел в спальню, не глядя на меня. Я осталась стоять одна посреди гостиной, слушая, как он перемещается за стеной.
Одиночество накатило на меня такой тяжелой, холодной волной, что я еле сдержала новые слезы. Но я сжала зубы и проглотила их. Нет. Я не дам им сломать себя.
Я подошла к окну и отдернула штору.
За окном был темный, спящий город. Где-то там были они – Галина Ивановна, Оксана. Они сейчас, наверное, обсуждали меня, поливали грязью, строили новые планы.
И тогда до меня вдруг дошла простая и страшная мысль. Почему Галина Ивановна так цеплялась за Оксану? Почему прощала ей все, что мне ставилось в вину? Любовь? Нет, не похоже. В их отношениях была какая-то сделка. Что-то, что их связывало.
И я вдруг вспомнила обрывок разговора, подслушанный еще пару месяцев назад. Мы тогда все были у свекрови, и я вышла на кухню за чаем. Из комнаты доносился приглушенный разговор Галины Ивановны и Оксаны.
— …ну конечно, мамочка, мы вас никогда не бросим, — говорила сладким голосом Оксана. — Вот переедем к вам, места всем хватит, будем вам и внука радовать…
А потом голос свекрови:
— Да, уж лучше с вами, родными, коротать век, чем одной в этой трешке маяться…
Трешке. Трехкомнатной квартире. Которая была только в собственности у Галины Ивановны.
Ледяная догадка пронзила меня, как шило. Все стало на свои места. Любовь, подарки, лесть – все это было оплатой. Оксана покупала себе и мужу право на будущую жилплощадь. Она наобещала свекрови золотые горы, взамен рассчитывая на ее квартиру. А я, со своим независимым характером и нежеланием подлизываться, была помехой. Мной было невозможно управлять, а значит, я не вписывалась в их планы.
И ваза, и скандалы, и травля – все это было не просто бытовой склокой. Это была война за наследство. Война, о которой я даже не подозревала.
Я медленно выдохнула, на стекле появилось мутное облачко. Теперь все было понятно. Мне было с чем работать.
Прошла неделя. Неделя тяжелого, давящего молчания. Мы с Максимом жили как соседи, пересекаясь на кухне и в ванной, общаясь только на бытовые темы. Он так и не сделал свой выбор, застряв в нерешительности, и это молчание говорило красноречивее любых слов.
Я тем временем не сидела сложа руки. Моя догадка насчет квартиры не давала мне покоя. Я связалась с одной своей подругой-юристом, Леной, и, скомкано объяснив ситуацию, спросила ее о правах на наследство.
— С юридической точки зрения, все просто, — сказала Лена своим четким, деловым голосом. — Если квартира приватизирована только на свекровь, она имеет право распоряжаться ею как хочет. Может завещать хоть кошке. Дети, твой муж, являются наследниками первой очереди, но только если нет завещания. Если она напишет завещание на Оксану или на того же Сергея – все, приехали. Оспорить можно, но сложно, особенно если на момент подписания она будет в здравом уме.
— А как доказать, что она не в здравом уме? — мрачно пошутила я.
— Серьезно? — Лена на другом конце провода помолчала. — Только через суд, с проведением посмертной судебно-психиатрической экспертизы. Но это адский труд, и шансы мизерные. Либо если докажешь, что на нее оказывали давление. Но это тоже ооочень сложно. Короче, Аль, готовься к тому, что квартиру вы можете не увидеть.
Я поблагодарила ее и положила трубку. Ирония ситуации была в том, что мне эта квартира была не нужна. Мы с Максимом никогда на нее не рассчитывали. Но знание того, что вся эта травля велась из-за меркантильных интересов, делало происходящее еще отвратительнее.
В субботу утром Максим, хмурый, объявил, что едет к матери «помочь с документами». Я лишь кивнула. Как только он уехал, во мне что-то щелкнуло. Хватит. Ждать и терпеть – хватит.
Я быстро оделась, небрежно набросила куртку и вышла из дома. Я не ехала к ним. Я пошла гулять, чтобы проветрить голову, дать себе最后ний шанс одуматься. Но ноги сами несли меня вперед, и я понимала, что подсознательно иду именно туда. К ним.
Я стояла у их подъезда, словно во сне, не веря сама себе. Зачем? Чтобы устроить еще один скандал? Чтобы взывать к их совести, которой нет? Рука сама потянулась к кнопке домофона. Я набрала номер их квартиры.
В трубке послышался удивленный голос Оксаны.
— Алло?
— Это Алина, — сказала я ровным, безэмоциональным голосом. — Впустите меня.
— Алина? Ты что, с ума сошла? После всего? Мамочка тебя видеть не хочет!
— Впустите меня, — повторила я.
— Или я буду звонить в каждую квартиру, пока мне не откроют, и расскажу всем соседям, почему ваша любимая свекровь на самом деле так ко мне относится.
В трубке повисло молчание, затем послышались приглушенные споры, и наконец щелчок замка. Я вошла в подъезд.
Мое сердце колотилось где-то в горле, но я шла по лестнице твердыми, уверенными шагами. Дверь в их квартиру была приоткрыта. Я вошла, не стуча.
В прихожей стояла Оксана с вызывающим видом. Из гостиной вышла Галина Ивановна. Увидев меня, она сделала вид, что у нее перехватило дыхание, и отшатнулась, хватаясь за сердце.
— Ты? Как ты посмела сюда явиться? Выйди вон сию же минуту!
— Заткнись, Галина, — холодно сказала я, впервые в жизни обращаясь к ней так прямо. — Спектакль окончен. Максима здесь нет, ему не нужно делать вид, что тебе плохо.
Она онемела от такой наглости. Ее рот открылся и закрылся. Оксана сделала шаг ко мне.
— Алина, убирайся отсюда, пока мы полицию не вызвали!
— Вызывайте, — пожала я плечами, проходя мимо нее в гостиную. — Как раз расскажем им про клевету, оскорбления и незаконное проникновение в чужое жилище. У меня есть свидетель – соседка тетя Таня.
Я окинула взглядом комнату. Та самая ваза, вернее, ее осколки, уже никого не интересовали. Теперь ставки были гораздо выше.
— Я пришла сказать вам одну простую вещь, — начала я, глядя на них обеих. — Я все поняла. Поняла, почему ты, Галина, души не чаешь в Оксане, а меня терпеть не можешь. Речь ведь о квартире, да? О той самой «трешке».
По их лицам было видно, что я попала в точку. Галина Ивановна побледнела, а на лице Оксаны появилась хитрая, торжествующая ухмылка.
— Ну и что? — нагло сказала она. — Мамочка вправе сама решать, кому оставить свое имущество. А тебе, я смотрю, тоже не чужда жаба-то, раз приперлась выяснять!
— Мне твоя квартира не нужна, — отрезала я, глядя прямо на свекровь. — Ни тебе, ни твоим деньгам. Я пришла сказать, что ваша маленькая грязная игра раскрыта. И что если ты, Галина, решишь оставить все этой… особи, — я кивнула в сторону Оксаны, — то готовься к тому, что твой сын Максим больше не будет твоим сыном. Окончательно и бесповоротно. Ты выбираешь между ней и им. Как он когда-то должен был выбрать между тобой и мной.
Галина Ивановна замерла. В ее глазах мелькнул настоящий, животный страх. Не страх потерять меня или квартиру. Страх потерять контроль над сыном. Она всегда им манипулировала, и мысль о том, что он может вырваться окончательно, была для нее хуже смерти.
— Он… он никогда меня не бросит! — выдохнула она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности.
— Посмотрим, — улыбнулась я без тени тепла. — А теперь о главном. С сегодняшнего дня вы обе оставляете меня в покое. Ни звонков, ни писем, ни визитов. Никаких жалоб родственникам. Вы стираете мой номер из своих телефонов и забываете дорогу в мой дом. Если я услышу хоть слово, хоть намек на то, что вы продолжаете меня обсуждать или строить козни, я подам в суд за клевету и моральный ущерб. У меня есть скриншоты, есть свидетель. И поверьте, я найму самого злого адвоката, который вытянет из вас столько, что вашей любимой трешки не хватит, чтобы покрыть долги. Я сделаю вашу жизнь настоящим адом. Вы поняли меня?
В комнате повисла гробовая тишина. Они смотрели на меня, и я видела в их глазах не злость, а страх. Они наконец-то поняли, что игра зашла слишком далеко, что я больше не та тихая Алина, которую можно безнаказанно пинать.
Первой не выдержала Оксана. Она беспомощно посмотрела на свекровь, но та смотрела только на меня, и ее взгляд был полон лютой, беспомощной ненависти.
— Я тебя ненавижу, — тихо прошипела Галина Ивановна.
— Взаимно, — так же тихо ответила я. — Но теперь мы будем ненавидеть друг друга на расстоянии. Это мое последнее слово.
Я развернулась и пошла к выходу. Моя спина чувствовала их ненавидящие взгляды, но я шла, высоко подняв голову. Я не хлопнула дверью. Я закрыла ее тихо, четко, как ставят точку в конце предложения.
Скандал был окончен. Война была выиграна. Ценой, которую мне только предстояло осознать.
Я шла домой, и во мне не было радости.
Была лишь оглушительная, всепоглощающая тишина. Тишина после битвы. Я сделала то, что должна была сделать. Поставила ультиматум. Провела черту. Но что было за этой чертой – я не знала.
Я вернулась в пустую квартиру. Максима все не было. Я не стала ему звонить. Пусть все идет своим чередом.
Он пришел поздно вечером. Выглядел еще более подавленным и растерянным, чем обычно. Он молча прошел в свою комнату – да, мы уже спали в разных комнатах – и закрыл за собой дверь.
Утро следующего дня было воскресным. Я проснулась первой, сварила кофе и села на кухне с чашкой, глядя в окно на просыпающийся город. Через некоторое время заскрипела дверь, и в кухню вошел Максим. Он помятый, с тенью от щетины на щеках, сел напротив меня и молча протянул руку за чашкой. Я молча налила ему кофе.
Мы сидели так несколько минут, не глядя друг на друга, слушая, как закипает электрический чайник. Это молчание было другим. Не враждебным, а усталым. Обескровленным.
— Я был у мамы вчера, — наконец тихо сказал он, не поднимая глаз от стола.
— Я знаю, — так же тихо ответила я.
— Она… она рассказала мне о твоем визите.
Я ничего не сказала, просто ждала продолжения. Ждала его вердикта. Его выбора.
— Она сказала, что ты угрожала ей, требовала квартиру, орала и оскорбляла ее, — он произнес это монотонно, без эмоций, как будто зачитывал протокол.
Мое сердце на мгновение упало. Неужели она и его убедила? Неужели он и этому поверил?
Я уже открыла рот, чтобы начать оправдываться, кричать, доказывать, но он поднял на меня глаза. И в его взгляде не было ни злости, ни упрека. Была лишь усталая, горькая ясность.
— Но я ей не поверил, — тихо сказал он.
В кухне воцарилась такая тишина, что был слышен гул холодильника.
— Что? — не поверила я своим ушам.
— Я сказал, что не поверил, — он вздохнул и провел рукой по лицу. — Потому что она не смогла ответить мне на один простой вопрос. Я спросил ее: «А зачем тогда Алина пришла, если она знала, что я у тебя? Почему бы не подождать меня, не пожаловаться? Зачем идти на открытый конфликт?» И она замолчала. А потом начала кричать, что я тоже против нее, что я тебя покрываю… И в ее крике было столько лжи… Я наконец-то это увидел.
Я сидела, не двигаясь, боясь спугвать этот хрупкий момент. Он видел. Он наконец увидел.
— А потом примчалась Оксана, — он горько усмехнулся. — Начала ту же песню… Что ты алчная, что ты все врешь… И я посмотрел на них на обеих… на эту истеричную старуху и эту хищную… — он запнулся, подбирая слово, — …эту стерву. И я понял, что ты была права. Все это время. Насчет всего.
Он допил свой кофе и поставил чашку на стол с глухим стуком.
— Я сказал им, что мне нужно время. Что я не хочу их видеть и слышать. Какое-то время. Пока не разберусь в себе.
В его словах не было громких признаний или покаяний. Не было обещаний, что теперь все будет по-другому. Но в них была правда. Горькая, неудобная, но правда.
— А что… что с квартирой? — осторожно спросила я.
— А какая теперь разница? — он пожал плечами. — Пусть делает с ней что хочет. Пишет завещание на Оксану, на кошку, сжигает к чертям. Мне все равно. Я не хочу иметь с этим ничего общего. Я не хочу, чтобы из-за какого-то метража ломали жизни.
Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за долгое время я увидела не мальчика, разрывающегося между мамой и женой, а взрослого, уставшего мужчину.
— Прости меня, — тихо сказал он. — Прости за то, что не защитил тебя. За то, что не верил тебе. За то, что заставлял тебя терпеть все это. Я был слепым идиотом.
Я смотрела на него, и во мне не было триумфализм. Не было желания сказать «я же говорила». Была только бесконечная, всепоглощающая усталость и капелька тепла, которая медленно оттаивала где-то глубоко внутри.
— Я не знаю, получится ли у нас все починить, — честно сказала я. — Слишком много всего было. Слишком много боли.
— Я знаю, — кивнул он. — И я не прошу тебя забыть все в одну секунду. Я просто… Я просто хочу попробовать. Начать все с чистого листа. Только мы с тобой. Без моей семьи, без их советов, без их яда.
Он протянул руку через стол.
Не чтобы взять мою, а просто положил ее ладонью вверх. Как мостик. Как предложение.
Я смотрела на его руку. На знакомые линии на ладони, на легкие шрамы от порезов. На эту руку, которая так долго не могла меня защитить.
И я медленно, очень медленно положила свою ладонь поверх его. Не сжимая. Просто касаясь.
— Я тоже не знаю, получится ли, — повторила я. — Но я готова попробовать.
Он кивнул, и его пальцы осторожно сомкнулись вокруг моих. Не крепко. Не навсегда. Но твердо.
Мы не помирились в тот момент. Не обнялись, не поцеловались. Раны были слишком свежи и глубоки. Мы просто сидели за кухонным столом, держась за руки, и смотрели в окно на восходящее солнце. Мы были два очень уставших, очень израненных человека, которые наконец-то перестали воевать друг с другом и с миром вокруг.
И это было только начало. Настоящее, трудное начало нашей новой жизни. Жизни, в которой мы должны были заново научиться доверять, уважать и защищать друг друга. Без оглядки на прошлое.
Путь предстоял долгий. Но мы сделали первый шаг. Вместе.
На 8 марта муж подарил мне особняк, но после вскрылся подлянка.