— Я тебе не нанималась кухаркой! Если хочешь жрать — иди в ресторан или сам вставай к плите! Я только что сделала маникюр и не собираюсь портить их об грязные овощи!!!

— Я тебе не нанималась кухаркой! Если хочешь жрать — иди в ресторан или сам вставай к плите! Я только что сделала маникюр и не собираюсь портить его об твои грязные овощи! — возмущалась жена, лёжа на диване, когда уставший муж принёс пакеты с едой и попросил её впервые за месяц приготовить нормальный домашний ужин, так как ему надоели полуфабрикаты и заказы.

Максим стоял в проходе гостиной, чувствуя, как пластиковые ручки тяжёлых пакетов больно врезаются в онемевшие пальцы. Он смотрел на Кристину, которая даже не соизволила повернуть голову в его сторону. Она была полностью поглощена просмотр ленты в соцсетях, лениво болтая ногой в воздухе. На журнальном столике перед ней громоздилась башня из коробок от пиццы трёхдневной давности, пустых стаканчиков из-под кофе и обёрток от шоколадных батончиков. В квартире стоял спёртый запах несвежей еды и сладких духов, от которого у голодного Максима сразу же закружило голову.

— Кристина, я работал двенадцать часов, — глухо произнёс он, стараясь сдерживать нарастающее раздражение. — Я не прошу разносолов. Я купил продукты. Просто свари картошку и пожарь мясо. Это займёт полчаса. Я уже месяц ем сухомятку или то, что привозят курьеры. У меня желудок сводит.

— Ну так выпей таблетку, — фыркнула она, не отрываясь от экрана смартфона. — Я же сказала русским языком: у меня свежий лак. Гель-лак, понимаешь? Мастер возилась три часа, это авторский дизайн. Ты хочешь, чтобы я сейчас взяла нож, картофелечистку и всё испортила ради твоего желудка? Ты эгоист, Макс.

Максим прошёл на кухню, с грохотом опустил пакеты на стол и вернулся в комнату. Внутри у него всё кипело. Он оглядел квартиру, за которую платил ипотеку, и которую Кристина превратила в какой-то склад мусора. Вещи валялись на креслах, на полу виднелись пятна от пролитого сока, пыль лежала плотным слоем на полках. Зато сама Кристина выглядела безупречно: укладка, макияж, новый шёлковый халат, который стоил как половина его аванса.

— Эгоист? — переспросил он, подходя к дивану и нависая над ней. — Я эгоист? Я пашу на двух проектах, чтобы ты могла ходить по салонам и покупать эти тряпки. Ты сидишь дома уже полгода. Ты не работаешь, Кристина. Твоя единственная обязанность — поддерживать в доме порядок и уют. Это называется разделение труда. Я приношу деньги, ты обеспечиваешь быт. Это нормально.

Кристина наконец соизволила оторвать взгляд от телефона. В её глазах читалось искреннее непонимание, смешанное с презрением.

— Ты меня с домработницей перепутал, милый, — ядовито протянула она, садясь на диване. — Я женщина. Я должна вдохновлять, радовать глаз, а не стоять у мартен печи в засаленном фартуке. Если ты не способен обеспечить своей женщине комфорт, нанять персонал для уборки и готовки, то это твои проблемы как мужчины. Ты знал, на ком женишься. Я не домохозяйка из деревни.

— Я женился на девушке, которая обещала быть партнёром, а не паразитом, — отрезал Максим. — Вставай.

— Что? — она вскинула брови.

— Вставай и иди на кухню. Я купил всё необходимое. Я хочу нормальной еды, приготовленной моей женой. Сейчас же.

Его тон был таким жёстким, что Кристина на секунду растерялась. Она привыкла, что Максим обычно ворчит, но в итоге сам жарит себе яичницу или заказывает еду. Но сегодня в его взгляде было что-то другое — холодное и решительное. Она медленно поднялась, поправила халат и, цокая каблуками домашних тапочек с пушком, пошла за ним на кухню.

На кухне царил тот же хаос. Раковина была забита грязной посудой, на столешнице виднелись крошки и засохшие пятна от чая. Максим схватил пакеты и одним резким движением вывалил всё содержимое прямо перед Кристиной на стол. Пакет с молоком, десяток яиц в картонной упаковке, пачка муки, кусок мяса, овощи — всё это грудой легло перед ней.

— Вот, — ткнул он пальцем в продукты. — Мясо, овощи, яйца, мука. Готовь. Я пойду в душ, а когда выйду, чтобы ужин был на столе. Иначе я заблокирую все твои карты.

Это была последняя капля. Упоминание о картах подействовало на Кристину как красная тряпка на быка. Её лицо исказилось от злобы. Она посмотрела на продукты, потом на мужа, и в её глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Ах, ты мне угрожаешь? Деньгами меня попрекаешь? — взвизгнула она. — Да подавись ты своими продуктами!

Кристина резким, размашистым движением руки смахнула всё со стола.

Грохот был оглушительным. Упаковка с яйцами шлёпнулась об пол, и жёлтая жижа тут же растеклась по плитке вперемешку с осколками скорлупы. Пакет муки лопнул, и белое облако мгновенно взвилось в воздух, оседая на кухонных фасадах, на брюках Максима и на идеальном халате Кристины. Пакет с молоком, ударившись об угол табуретки, брызнул белым фонтаном, заливая всё вокруг.

Максим замер, глядя на это безумие. Он смотрел, как мясо шлёпнулось прямо в лужу из разбитых яиц, как помидоры покатились под холодильник.

Кристина стояла посреди этого погрома, тяжело дыша. Её грудь вздымалась от ярости. Она сделала шаг вперёд и специально, с хрустом наступила каблуком своего дорогого тапочка прямо в месиво из яиц и муки. Жижа чавкнула под подошвой. Она подняла на мужа дерзкий, полный вызова взгляд.

— Вот твой ужин, — выплюнула она ему в лицо. — Жри с пола. Я тебе сказала: найми прислугу, нищеброд. А мне не смей указывать, что делать. Я создана для любви, а не для того, чтобы обслуживать неудачников.

Максим смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то оборвалось. Словно перегорел предохранитель, который все эти месяцы сдерживал его гнев, оправдывал её поведение и заставлял терпеть. Он медленно вытер с лица мучную пыль. В голове прояснилось. Больше не было усталости, не было желания спорить или доказывать. Осталось только брезгливое, холодное понимание того, что перед ним не жена, а совершенно чужой, наглый и враждебный человек.

— Значит, для любви создана? — тихо переспросил он, глядя на то, как она размазывает ногой продукты по полу. — Ну, тогда тебе здесь не место.

— Что ты вякнул? — Кристина упёрла руки в бока, не замечая, как опасно изменилось выражение лица её мужа.

На кухне воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь звуком капающего со стола молока. Белое мучное облако медленно оседало, покрывая всё вокруг тонким слоем «снега» — волосы Кристины, её плечи, полки кухонного гарнитура и даже ресницы застывшего Максима. Пол превратился в омерзительное болото: мука смешалась с разбитыми яйцами и молоком, образовав липкое, грязное тесто, в котором плавали куски сырого мяса и яркие помидоры.

Кристина стояла посреди этого безобразия, победоносно вздёрнув подбородок. Она была уверена, что сейчас Максим, как обычно, сглотнёт обиду, начнёт бурчать и, в конце концов, примется за уборку, чувствуя вину за то, что посмел повысить на неё голос. Она демонстративно пошевелила ногой, размазывая желток по дорогой итальянской плитке, и брезгливо сморщила нос.

— Ну, чего застыл? — её голос сочился ядом. — Тряпку в руки и вперёд. И смотри, чтобы разводов не осталось, я терпеть не могу грязь. А я пока пойду ванну приму, мне надо успокоиться после твоего концерта. Ты мне всю ауру испортил своим негативом.

Она сделала попытку развернуться, чтобы грациозно удалиться, но в этот момент произошло то, чего она никак не ожидала. Максим не пошёл за тряпкой. Он сделал широкий шаг вперёд, прямо в эту липкую жижу, не заботясь о своих рабочих ботинках. Хлюпающий звук разнёсся по кухне.

В следующую секунду его пальцы стальными тисками сомкнулись на её предплечье.

— Эй! Ты что творишь? Больно же! — взвизгнула Кристина, пытаясь вырваться. — Отпусти, психопат! Ты мне халат помнёшь!

Но Максим молчал. В его глазах не было ни жалости, ни сомнений, только ледяная решимость. Он дёрнул её на себя с такой силой, что она едва устояла на ногах, поскользнувшись в той самой каше, которую сама же и устроила. Её тапочки с пушком разъехались в разные стороны, и она бы упала прямо в грязь, если бы он не держал её мёртвой хваткой.

— Ты права, — тихо, но страшно произнёс он, глядя ей прямо в расширенные от испуга глаза. — Тебе здесь не место. И твоей ауре тоже.

Он развернул её спиной к выходу и с силой толкнул в коридор. Кристина, спотыкаясь и теряя равновесие, пролетела пару метров, чудом не врезавшись в косяк.

— Макс, ты совсем с катушек слетел?! — заорала она, чувствуя, как страх сменяется яростью. — Я сейчас полицию вызову! Я маме позвоню! Ты за это ответишь!

Максим не слушал. Он шёл на неё, как танк, загоняя в угол. Кристина попятилась, хватаясь руками за стены, пытаясь удержаться. Она видела, что муж не шутит, и это пугало её до дрожи. Но её эго всё ещё не позволяло заткнуться.

— Не смей меня трогать! У меня маникюр! Я только что отдала пять тысяч за ногти! — верещала она, пытаясь царапнуть его руку длинными острыми стилетами.

Максим перехватил её запястья, не давая нанести удар. Он не бил её, но действовал жёстко, как вышибала в дешёвом баре, выставляющий за дверь перепившего клиента. Он развернул её и буквально поволок к входной двери. Кристина упиралась ногами, скользила по ламинату, цеплялась за вешалку, сбивая с неё куртки, но силы были неравны.

— Пошёл вон! Отпусти! Это и моя квартира тоже! — орала она, извиваясь в его руках.

— Ошибаешься. Ты здесь не вложила ни копейки. Ты здесь просто дорогой и бесполезный декор, — процедил Максим.

Он дотащил её до входной двери, одной рукой повернул замок и распахнул тяжёлую металлическую створку. В квартиру ворвался прохладный воздух из подъезда.

— Выметайся, — коротко бросил он.

— Я никуда не пойду! Я в халате! Ты не имеешь права! — Кристина вцепилась обеими руками в дверной проём, её ногти скребли по металлу с противным звуком.

Максим оторвал её пальцы от косяка, не обращая внимания на вопли о том, что он ломает ей ногти. Резким движением он вытолкнул её на лестничную площадку. Кристина по инерции пробежала несколько шагов и ударилась плечом о соседскую дверь.

Максим на секунду задержался. Он окинул взглядом прихожую, увидел на тумбочке её маленькую сумочку, которую она бросила, когда пришла из салона. Он схватил её и швырнул следом за женой.

— На такси до мамы хватит. Вали к ней и там качай права, — сказал он.

— Ты пожалеешь, урод! Ты на коленях приползёшь! — Кристина, растрёпанная, в перекошенном шёлковом халате и одном тапочке (второй остался где-то в коридоре), стояла на бетонном полу подъезда и тряслась от злости. Её лицо пошло красными пятнами.

— Вряд ли, — ответил Максим и с силой захлопнул дверь перед её носом.

Щелчок замка прозвучал как выстрел. Два оборота верхнего, два оборота нижнего. Максим прислонился лбом к холодному металлу двери и выдохнул. В квартире всё ещё пахло разбитыми яйцами и её духами, но дышать стало легче.

Снаружи, на лестничной клетке, воцарилась секундная тишина, которая тут же взорвалась новой волной истерики. Кристина начала колотить кулаками и ногами в железную дверь.

— Открой! Немедленно открой! Мне холодно! Мне надо вещи собрать! Ты не имеешь права удерживать мою косметику! — визжала она так, что эхо разносилось по всем этажам.

Поняв, что дверь ей никто не откроет, она дрожащими руками выхватила из сумочки телефон. Её пальцы с безупречным маникюром, один из которых был уже сломан в потасовке, лихорадочно тыкали в экран.

— Алло! Мама! — закричала она в трубку, захлёбываясь от возмущения, но не проронив ни единой слезинки. — Мама, приезжай срочно! Этот козёл выкинул меня из дома! Да! Прямо в халате! Он меня чуть не убил! Мама, он совсем озверел! Приезжай и папу зови, пусть они ему морду набьют! Срочно!

Максим по ту сторону двери слышал каждое слово. Он усмехнулся, отошёл от двери и направился на кухню. Предстояла большая уборка, но впервые за долгое время он чувствовал, что убирает грязь не только с пола, но и из своей жизни. Однако он понимал: это только начало. Тёща так просто это не оставит. Осада только начиналась.

Максим с остервенением соскребал с пола липкую массу, в которую превратились продукты. Яичный желток, смешанный с мукой, застывал на плитке цементом, и каждое движение тряпкой требовало усилий. В квартире было тихо, но эта тишина казалась обманчивой, словно затишье перед ураганом. И ураган не заставил себя ждать.

Прошло не больше двадцати минут, когда в дверь начали долбить. Это был не робкий стук и даже не требовательный звонок. Били, казалось, ногами, с такой силой, что дверная коробка вибрировала, а с потолка в прихожей посыпалась мелкая штукатурка. К истеричным воплям Кристины добавился грудной, зычный бас, от которого у Максима всегда сводило скулы. Прибыла тяжёлая артиллерия — Галина Петровна, любимая тёща.

— Открывай, живодер! Открывай, кому говорю, или мы эту дверь вынесем к чертям собачьим! — ревела тёща на весь подъезд. — Ты что удумал, ирод? Жену на мороз выгнал? Я тебя засужу! Я тебя в порошок сотру!

Максим швырнул грязную тряпку в ведро. Вода в нём стала серо-бурой, как и его настроение. Он понимал: отсидеться не удастся. Соседи уже наверняка прилипли к глазкам, наслаждаясь бесплатным цирком, и если он не выйдет, эти две фурии действительно разнесут ему дверь или поднимут на уши весь дом так, что кто-нибудь всё же вызовет наряд. А полиции ему тут не хватало — объясняться с участковым из-за семейной бытовухи в его планы не входило.

Он вытер руки о джинсы, подошёл к двери и резко распахнул её, сразу же заслонив собой проход. Он упёрся рукой в косяк, всем своим видом показывая: дальше порога никто не пройдёт.

Картина на лестничной клетке была эпичной. Галина Петровна, грузная женщина в необъятном пуховике, красная от гнева и одышки, нависала над порогом как скала. За её спиной, кутаясь в тонкий халат и злорадно ухмыляясь, жалась Кристина. Её причёска растрепалась, тушь слегка размазалась, но в глазах горел торжествующий огонь: «Мама приехала, сейчас тебе конец».

— Ну здравствуй, зятёк, — прошипела Галина Петровна, пытаясь отодвинуть его плечом, чтобы пройти внутрь. — Совсем берега попутал? Ты кем себя возомнил? Царьком местным? А ну, пусти! Девочка замёрзла!

Максим не сдвинулся ни на миллиметр. Он стоял твёрдо, глядя на тёщу сверху вниз холодным, пустым взглядом.

— Девочка пойдёт греться туда, где её воспитали такой хамкой, — спокойно ответил он. — В вашу квартиру, Галина Петровна. Здесь ей больше делать нечего.

— Ах ты, сволочь! — взвизгнула тёща, брызгая слюной. — Ты на кого рот открываешь? Мы тебе доверили наше сокровище, нашу ягодку! Ты обещал её на руках носить! А сам? Куском хлеба попрекаешь? Заставляешь её батрачить на кухне, как рабыню? У неё руки для красоты созданы, а не для твоих помоев!

— Ваше сокровище, Галина Петровна, испортилось. Протухло, — жестко отрезал Максим. — Забирайте товар обратно. Гарантийный срок вышел. Я женился на женщине, а не на ленивом приложении к дивану, которое только и умеет, что деньги транжирить да еду на пол кидать. Посмотрите на неё. Она же палец о палец не ударила за полгода.

— Да как ты смеешь! — вмешалась Кристина, выглядывая из-за материнского плеча. — Мама, ты слышишь? Он меня вещью называет! Товар! Макс, ты больной! Пусти меня, мне нужно вещи забрать! У меня там косметика, крема, платья! Я не собираюсь уезжать без своего гардероба!

Она попыталась проскользнуть у Максима под рукой, воспользовавшись тем, что мать отвлекала его своими воплями. Кристина действовала нагло, как привыкла. Она вцепилась своими длинными, острыми ногтями с тем самым свежим маникюром в руку мужа, пытаясь оттолкнуть его от косяка. Острые стилеты полоснули по коже предплечья, оставляя глубокие красные борозды.

Максим поморщился от боли, но руку не убрал. Он перехватил её запястье и с силой отшвырнул жену обратно в коридор, прямо на руки тёще.

— Руки убрала, — рыкнул он. — Ещё раз тронешь — я за себя не ручаюсь.

— Ты бьёшь женщину?! — заорала Галина Петровна, ловя дочь. — Люди! Помогите! Убивают! Маньяк!

Дверь соседей напротив приоткрылась на цепочку. В щели блеснул любопытный глаз бабы Вали.

— Никто её не бьёт, Галина Петровна, не орите, — устало сказал Максим, кивнув на соседскую дверь, которая тут же захлопнулась. — Я просто не пускаю в свой дом посторонних. А вы теперь — посторонние. Обе.

— Это и мой дом! — визжала Кристина, потирая запястье. — Мы в браке! Всё общее! Я имею право здесь жить!

— Имеешь. По закону, может, и имеешь, — согласился Максим, и его голос стал пугающе тихим. — Только жизни я тебе здесь не дам. Хочешь жить на поле боя? Пожалуйста. Только учти: я финансирование перекрываю полностью. Свет, вода, еда — всё за свой счёт. Интернет запаролю. И каждую копейку с тебя через суд требовать буду за коммуналку. Готова к такой жизни, принцесса?

Кристина замерла. Она привыкла к комфорту, к безлимитным картам, к тому, что продукты появляются в холодильнике сами собой. Перспектива войны за кусок хлеба её явно не прельщала.

— Мама, сделай что-нибудь! — заныла она. — Мне нужны мои вещи! Я не могу ходить в этом рванье! У меня там коллекция сумок!

Галина Петровна, поняв, что нахрапом взять крепость не вышло, сменила тактику. Она надулась, как жаба, и скрестила руки на груди.

— Значит так, зятёк, — процедила она сквозь зубы. — Сейчас ты нас пускаешь, Кристиночка собирает всё, что ей нужно, и мы уезжаем. А завтра ты приползёшь с извинениями. И букетом из ста роз. Иначе я твоему начальнику позвоню, расскажу, какой ты садист. Я всем твоим друзьям расскажу, что ты импотент и неудачник. Ты в этом городе работу не найдёшь!

Шантаж. Грязный, примитивный шантаж. Максим смотрел на этих двух женщин и удивлялся, как он мог быть настолько слеп раньше. Как он мог жить с этим существом, спать с ней в одной постели, планировать детей? Перед ним стояли два абсолютно чужих, алчных человека, для которых он был просто ресурсом. Банкоматом с функцией «муж».

— Вещи, значит? — переспросил он, и в его голове созрел план. Злой, но справедливый. — Тебе нужны только твои тряпки?

— Мои брендовые вещи! — поправила Кристина. — И косметика!

— Хорошо, — кивнул Максим. — Я сам всё соберу. Ждите здесь. И не дай бог вы попробуете войти — спущу с лестницы уже обеих.

Он сделал шаг назад и захлопнул дверь, провернув замок. За дверью снова поднялся вой: «Он там сейчас всё испортит! Он украдёт мои украшения!».

Максим прислонился спиной к двери и зло усмехнулся. Рука саднила от царапин, оставленных «любимой» женой. Он посмотрел на кровь, проступившую сквозь рубашку. Жалость к ним исчезла окончательно. Если им так важны шмотки — они их получат. В том виде, которого заслуживают.

Он направился в спальню, где во всю стену стоял гардеробный шкаф, набитый вещами, купленными на его деньги. Максим распахнул дверцы. Перед ним висели платья, блузки, дорогие костюмы. Всё то, ради чего Кристина жила. Он протянул руку и сорвал с вешалки первое попавшееся платье.

Настало время финального аккорда.

Максим действовал быстро и методично, словно хирург, проводящий ампутацию гангренозной конечности, только вместо скальпеля в его руках мелькали вешалки. Он сгребал вещи в охапку, не заботясь о том, мнутся они или нет. В его руках оказался тот самый бежевый кашемировый плащ, на который он откладывал два месяца, красное коктейльное платье, надетое всего один раз на корпоратив, где Кристина строила глазки его начальнику, и ворох брендовых блузок, каждая из которых стоила как неплохой пылесос.

Шкаф пустел, но Максим не чувствовал сожаления. Наоборот, с каждой сорванной вещью с плеч будто спадал груз. Он набрал огромную гору тряпок, которая закрывала ему обзор, и, тяжело дыша, потащил этот ворох в коридор. Но не к входной двери, где за металлической преградой продолжали бубнить и подвывать две самые ненавистные женщины в его жизни.

Он свернул на кухню.

Там, на полу, всё ещё красовалось «произведение искусства» Кристины — липкое, грязно-жёлтое болото из яиц, муки, молока и раздавленных помидоров. За это время жижа успела немного подсохнуть по краям, но в центре оставалась всё такой же мерзкой и склизкой.

Максим подошёл к краю этой лужи. На секунду он замер, глядя на шёлковое платье в своих руках. Оно было нежным, прохладным на ощупь. Кристина любила повторять, что она достойна только лучшего.

— Хочешь свои вещи? — тихо спросил он в пустоту. — Получай.

Он разжал руки.

Дорогая одежда мягким, шуршащим водопадом рухнула прямо в месиво на полу. Кашемировый плащ шлёпнулся в центр, мгновенно впитывая в себя яичный желток и молоко. Белые рукава блузки угодили в раздавленный помидор, окрашиваясь в буро-красный цвет. Брюки из тонкой шерсти легли поверх мучной пыли, которая тут же превратилась в клейстер.

Но Максиму этого показалось мало. Ярость, холодная и расчётливая, требовала завершённости. Он шагнул прямо в кучу одежды, наступая тяжёлыми ботинками на нежные ткани.

Чавк. Чавк.

Он топтал вещи, вдавливая их в грязный пол, смешивая высокую моду с бытовыми отходами. Он с мстительным удовольствием прокрутил подошву на воротнике норковой жилетки, которую тоже прихватил из шкафа. Теперь мех был безнадёжно испачкан тестом и грязью с его ботинок. Это был танец разрушения, уничтожение символов её статуса, ради которых она высасывала из него все соки.

Когда всё превратилось в единый грязный, мокрый ком, Максим наклонился. Брезгливо, стараясь брать за те места, которые ещё оставались относительно сухими, он сгрёб эту тяжелую, пропитанную помоями массу в охапку. С одежды капало. На его рубашке появились пятна, но ему было всё равно.

Он вышел в прихожую. За дверью было подозрительно тихо — видимо, Кристина и тёща прислушивались, пытаясь понять, что происходит.

Максим резко повернул вертушок замка. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Он нажал на ручку и толкнул дверь ногой.

Кристина и Галина Петровна стояли прямо перед порогом, готовые снова ринуться в бой. При виде открывшейся двери лицо тёщи расплылось в победной ухмылке, а Кристина уже открыла рот, чтобы выдать очередную колкость о том, что он всё-таки одумался.

— Вот, — коротко сказал Максим.

И с размаху швырнул огромный, мокрый, грязный ком из тряпок прямо в них.

Тяжёлый, пропитанный молоком и яйцами плащ ударил Кристину в грудь, оставив на халате жирный след, и сполз к её ногам. Испорченные блузки и платья полетели веером, обдавая женщин брызгами и мучной пылью. Кристина взвизгнула, отпрыгивая назад, но поскользнулась на собственной юбке, которую Максим так удачно «замариновал», и едва не рухнула на бетонный пол.

— Ты что наделал?! — голос тёщи сорвался на фальцет. Она смотрела на кучу тряпья под ногами, не веря своим глазам. — Это же… Это же деньги! Ты испортил вещи! Варвар! Псих!

Кристина стояла, глядя на свой любимый плащ, который теперь напоминал половую тряпку в привокзальном туалете. Её лицо побелело, губы затряслись. Это был удар ниже пояса, удар по самому больному — по её материальному мирку.

— Ты просила вещи — я отдал вещи, — спокойно, даже равнодушно произнёс Максим, вытирая руки о штаны. — Забирайте. Можете постирать, а можете сразу на помойку нести. Мне плевать.

— Я тебя уничтожу! — зашипела Кристина, и в её голосе прорезались нотки настоящего, животного бешенства. — Ты мне за каждую нитку заплатишь!

— Счёт пришли по почте, — усмехнулся он. — А теперь — пошли вон отсюда. Обе. Чтобы духу вашего здесь не было.

Он взялся за ручку двери.

— Максим! Не смей закрывать! Мы не договорили! — Галина Петровна попыталась вставить ногу в проём, но, взглянув на бешеные глаза зятя, инстинктивно одёрнула её.

— А я договорил, — отрезал он.

Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, отсекая вопли, проклятия и плач по испорченным шмоткам. Максим снова повернул замок. Два оборота.

В квартире воцарилась тишина. Грязная, вонючая, разрушенная, но тишина. Максим прислонился спиной к двери и медленно сполз вниз, сев на пол. Он посмотрел на свои руки — они дрожали. На кухне всё ещё был свинарник, в спальне зиял пустотой шкаф, а в коридоре валялись осколки его семейной жизни.

Но впервые за полгода он почувствовал, как лёгкие наполняются воздухом. Он был один. В грязи, с ипотекой, с расцарапанной рукой, но абсолютно, восхитительно свободен. За дверью кто-то яростно пинал испорченные тряпки и орал матом, но эти звуки казались далёкими и неважными, как шум телевизора у глухого соседа.

Максим закрыл глаза и впервые за этот бесконечный вечер улыбнулся. Завтра будет новый день, клининг и смена замков. А сегодня он просто посидит здесь, наслаждаясь тем, что в его доме больше нет паразитов…