— Наследство моё, и только моё. Ваши вещи, Наталья Петровна, здесь не останутся. Всё решено.
Эти слова Ирина произнесла тихо, но так чётко, будто вбивала гвозди в крышку гроба. Не в гроб, конечно, а в то, что раньше называлось семьёй. Стояла ранняя ноябрьская слякоть, за окном на Профсоюзной дождь сек стекло мелкой крупой, а в комнате пахло свежей краской и старыми книгами — смесь, которая теперь была её миром. Её воздухом.
Виктор, её муж, сидел на краю дивана, который она сама тащила из бабушкиной квартиры, и курил, хотя в доме было нельзя. Рука у него дрожала, пепел падал на новый светло-серый ковёр.
— Ты с ума сошла, Ирка? — голос у него сорвался на хрип. — Это же мать. Моя мать. Она не «вещи», она человек.
— Человек, который уже три месяца методично пытается выкурить меня из моей же квартиры. С твоей молчаливой помощи, — Ирина не поворачивалась к нему, продолжала развешивать в шкафу платья. Движения были точные, экономные. — Она хочет тут прописаться. Или ты думаешь, она просто так каждый день приходит «проверить трубы»?
— У неё проблемы! — Виктор вскочил, забегал по комнате. Его тень металась по стенам. — Кредиты, да! Узнала? Ну молодец. У всех бывает. Она пенсионерка, одна. А мы — семья. Могла бы и понять.
— Понимаю. Отлично понимаю. Поэтому и знаю, что следующим шагом будет: «Витя, дорогой, давай ты уговоришь Ирочку оформить на тебя долю. А то мало ли что, а мы как одна кровь…» Она уже тебе эту песню напела?
Он замолчал. Замолчал потому, что это была не догадка, а точная цитата. Ирина слышала её вчера из прихожей, когда Наталья Петровна, сняв сапоги, шёпотом вела с сыном «деловую беседу». Шёпот у неё был какой-то особенно зычный, он проникал сквозь все двери.
— Она не для себя, — пробормотал Виктор, уже без веры. — Она для нас переживает. Чтобы у нас всё было крепко. Общее.
— У нас было общее, — Ирина наконец обернулась. Лицо у неё было усталое, без косметики, но глаза горели холодным, ясным светом. — Общая ипотека в той двушке, которую мы десять лет выплачивали. Общая усталость. Общее нежелание твоего вставать с дивана по воскресеньям. А это — не общее. Это моё. Бабушка завещала лично мне. Нотариус, бумаги, всё честно. Ты в курсе, да? Или мама тебе уже новую версию истории рассказала? Что бабушка в уме была и я всё подделала?
— Не говори ерунды! — он снова сел, схватился за голову. — Просто… нельзя же так по-зверски. Выгонять человека.
— Я никого не выгоняю. Я меняю замки. Потому что твоя мама, пользуясь ключом, который ты ей тайком сделал, уже успела привести сюда какого-то мужика из БТИ «для консультации». В воскресенье, когда я была у зубного. Камера в прихожей, Витя, всё записала. Хочешь посмотреть? У них очень содержательный диалог про «перепланировку для увеличения стоимости».
Тишина повисла тяжёлая, густая. Дождь стучал в стекло. Виктор смотрел в пол, на пепел, который теперь въелся в ворс ковра пятном. Он был похож на ребёнка, пойманного на вранье. Не на злом вранье, а на мелком, бытовом, от которого потом так стыдно, что хочется исчезнуть.
— Я не знал, что она приведёт… — начал он бессвязно. — Она сказала, просто специалиста, чтобы оценить, можем ли мы тут перегородку снести…
— Чтобы сделать тебе кабинет, да? — Ирина усмехнулась. Горько, беззвучно. — У тебя, который дома работает раз в полгода? Витя, давай уже называть вещи своими именами. Ей нужны деньги. Её кредиторы уже звонят на твою работу. Она в отчаянии. И она видит единственный выход — эту квартиру. А для этого нужно либо меня выжить, либо тебя сделать собственником, чтобы потом уговорить «взять хороший кредит под залог» и «спасти маму». И ты в этой схеме — не мужчина и не сын. Ты инструмент. Ты отвёртка. А я — препятствие.
— Почему ты всё так усложняешь?! — он закричал вдруг, и в крике этом была беспомощность. — Почему нельзя просто помочь близкому человеку? Ну да, оформи на меня долю! И что? Я же не отберу, не продам! Мы же вместе!
Ирина медленно подошла к окну, посмотрела на тёмный двор. Фонари отражались в лужах, растягивались жёлтыми бликами.
— Вместе, — повторила она. — А помнишь, когда у меня была та история с яичником, и надо было срочно деньги на операцию собирать? Твоя мама тогда сказала: «Детей у вас всё равно нет, зачем такие траты? Переждёт». А ты промолчал. Промолчал, Витя. И мне пришлось брать у своей подруги Кати. Я до сих пор ей должна. А теперь ты просишь меня рискнуть всем, что у меня есть, ради человека, который считает моё здоровье ненужной тратой. Нет. Не будет.
Она говорила ровно, без слёз. Слёзы кончились месяц назад, когда она нашла в ящике Викториного стола черновик заявления о перерегистрации собственности. Он даже печать нотариуса уже узнал, где ставят.
— Так что — что? — он поднял на неё красные, растерянные глаза. — Развод? Ты подаёшь на развод?
— Уже подала, — Ирина сказала это так просто, будто сообщала, что купила хлеба. — Сегодня утром. Пока ты спал.
Он онемел. Рот его был открыт, но звука не было. Казалось, воздух из комнаты резко выкачали.
— Ты… не могла даже поговорить? Решить? — прошептал он наконец.
— Мы только что час говорили, Витя. Ты всё это время не слышал. Ты слышал только её голос у себя в голове. Мне надоело кричать в пустоту.
Она взяла с вешалки его старую куртку, ту, в которой он ходил на рыбалку, протянула.
— Забирай свои вещи. Основное. Остальное я сложу, ты потом заберёшь. Ключи от старой квартиры, кстати, у тебя. Ты там и живи. Или у мамы. Решайте сами.
— Ирина… — он попытался взять её за руку, но она отдернула, как от огня.
— Всё, Витя. Всё кончено. И не пытайся звонить, уговаривать. И скажи своей маме, что если она ещё раз попробует прийти сюда без меня — я вызову полицию. И не постесняюсь рассказать про кредиты, про её визиты с посторонними. Пусть попробует.
Он стоял, сжимая в руках свою куртку, маленький, съёжившийся. Не её Витя, не муж. Чужой, потерянный человек. Потом медленно повернулся и пошёл к двери. Не сказал «прощай». Не хлопнул. Дверь просто тихо закрылась, с мягким щелчком.
Ирина осталась одна. Тишина обрушилась на неё внезапно, но не давила. Она была пустой и чистой, как вымороженный воздух. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, из подъезда, вышел Виктор. Он не побежал, не закурил. Он просто стоял под дождём, беззубо, смотрел куда-то в сторону остановки. Потом пошёл, ссутулившись, руки в карманах. Скоро его поглотил ноябрьский мрак.
«Всё», — подумала Ирина. И сердце не ёкнуло, не сжалось от боли. Была лишь огромная, всепоглощающая усталость. И под ней — твёрдый, каменный слой облегчения.
Она вернулась к шкафу, достала последнюю вешалку с его рубашкой. Пахло его дезодорантом, тем, который она всегда покупала. Резкий, спортивный запах. Она сняла рубашку, скомкала, отнесла в прихожую, швырнула в пакет с остальным его барахлом. Потом пошла на кухню, поставила чайник. Руки не дрожали.
Чайник зашипел, закипел. Она заварила крепкий чёрный чай, села у стола. На столе лежала папка с документами на квартиру. Сверху — свежее свидетельство о собственности. Только её имя. Она провела пальцем по прохладной ламинированной поверхности.
Её. Только её.
Телефон завибрировал на столе. Экран осветился: «Наталья Петровна». Ирина посмотрела на звонок, на эту подсветку в темноте кухни. Потом провела пальцем в красную сторону. «Отклонить». Положила телефон экраном вниз.
Выпила чай. Горячий, горький. Слушала, как за окном воет ветер и шуршат колёса машин по мокрому асфальту. В голове не было мыслей. Был шум, такой же белый и ровный, как шум дождя.
Потом она встала, убрала чашку. Пошла в спальню, включила свет. На двуспальной кровати лежали две подушки. Она взяла одну, ту, что была его, отнесла в кладовку, сунула на верхнюю полку. Вернулась, легла на свою половину, на спину, смотрела в потолок.
Одиночество обняло её, как тяжёлое, но знакомое одеяло. Не сладкое, не уютное. Настоящее. Так надо. Так правильно.
Засыпая, она подумала, что завтра надо будет купить новые замки. И сменить номер телефона. И, может быть, завести собаку. Большую, чтобы лаяла на чужих.
И последняя мысль перед сном: а холодный свекольный суп она завтра сварю. Тот самый, бабушкин. С чесноком. И для себя одной.
Наутро дождь кончился. Небо висело низко, серое, ватное, но из-за туч пробивался жидкий, беззолотный свет. Ирина проснулась рано, от звонка в дверь. Не от звонка — от стука. Упругого, настойчивого, того самого, который сразу говорил: «Я знаю, что ты дома, и выйдешь ты в любом случае».
Она не спеша накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла Наталья Петровна. Не одна. С ней был тот самый лысоватый мужчина в дешёвой куртке, которого Ирина видела на записи с камеры. И ещё одна женщина, немолодая, в ярко-синем плаще, с лицом, на котором застыло выражение служебного участия.
Ирина вздохнула, отперла цепочку, открыла. Не широко, только на цепочку.
— Доброе утро, — сказала она ровно.
— Доброе, доброе, — Наталья Петровна попыталась просунуть в щель нос, но не получилось. Голос у неё был сладкий, сиропный. — Ириш, открой, давай поговорим по-хорошему. Это специалисты. Из опеки. И юрист. Мы тут для дела.
— Какого дела? — спросила Ирина, не двигаясь.
— Дело семейное, — вступила женщина в плаще, выдвинув вперёд удостоверение. — Я — представитель органа опеки и попечительства района. Ко мне поступило заявление о возможном ущемлении прав члена семьи. Речь идёт о вашем супруге, Викторе Андреевиче. Он прописан в этой квартире?
— Нет, — ответила Ирина. — Он никогда здесь прописан не был. Квартира получена мной в порядке наследования уже после нашего брака. Он имеет регистрацию и проживает по другому адресу. Всё по закону.
— Но он ваш законный супруг! — голос Натальи Петровны стал тоньше. — Он имеет право на часть совместно нажитого имущества!
— Это имущество не является совместно нажитым, — парировала Ирина, глядя прямо на женщину из опеки. — Статья 36 Семейного кодекса. Имущество, полученное по безвозмездным сделкам (наследование), является собственностью того супруга, кому оно досталось. Всё проверено, все документы у меня на руках. И развод я уже подала. Так что ваше посещение, считаю, безосновательно.
Женщина из опеки переглянулась с лысым «юристом». Тот кашлянул.
— Гражданка, мы здесь для того, чтобы урегулировать ситуацию мирно. Ваша свекровь, Наталья Петровна, сообщила, что вы находитесь в состоянии стресса, принимаете неадекватные решения, выгоняете мужа на улицу в непогоду… Это серьёзные обвинения.
Ирина медленно расстегнула цепочку и открыла дверь полностью. Она стояла в старом махровом халате, босиком, с неубранными волосами. Но взгляд у неё был такой, что женщина в плаще слегка отступила.
— Заходите, — сказала Ирина тихо. — Осмотрите. Найдите признаки моего «неадекватного состояния». Или признаки того, что здесь проживал мужчина. Его вещей тут нет. Его зубной щётки нет. Его запаха нет. А вот записи с камеры видеонаблюдения в прихожей, где эта самая Наталья Петровна приводит постороннего человека для оценки моей квартиры без моего ведома — есть. Хотите посмотреть? Или, может, вы хотите увидеть выписку по кредитам Натальи Петровны, где суммы долгов уже перевалили за два миллиона? Или звонки с её номеров на работу моего мужа с требованиями «повлиять на жену»? Это вы называете «мирным урегулированием»?
В квартире повисла тяжёлая, густая тишина. Лысый юрист первым не выдержал.
— Я, пожалуй… я, кажется, не совсем в курсе всех нюансов, — забормотал он, пятясь к лифту. — Наталья Петровна, вы мне говорили о семейном конфликте, а тут… юридические тонкости. Мне надо уточнить.
И он, не глядя на свекровь, исчез в кабине лифта.
Женщина из опеки стояла, переминаясь с ноги на ногу. Её официальное лицо дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то вроде понимания, даже жалости.
— Вы понимаете, я обязана реагировать на заявления… — начала она не очень уверенно.
— Реагируйте, — кивнула Ирина. — Проверьте. Запросите документы. Я не против. Я только за законность. А вот то, что происходит сейчас — это попытка давления. Шантаж. С использованием вашего служебного положения. И я, если потребуется, буду жаловаться. И не только в ваш вышестоящий орган. У меня есть запись этого разговора. — Она показала на смартфон, лежавший на тумбе в прихожей. Экран его действительно горел, на нём была запущена программа для записи.
Наталья Петровна побледнела. Сладкая маска сползла с её лица, обнажив скрежет.
— Ты… ты всё подстроила! — выдохнула она с ненавистью. — Ты специально! Чтобы опозорить меня!
— Я защищаюсь, — просто сказала Ирина. — Вы пришли ко мне домой с чужими людьми, чтобы меня запугать. В семь утра. После того как я развелась с вашим сыном из-за ваших же интриг. У меня больше нет ни желания, ни обязанности быть вежливой. Уходите. И если вы сюда придёте ещё раз — следующий разговор будет в отделении полиции. Я уже заявление написала. Оно лежит у моего адвоката. Одно движение — и оно полетит.
Женщина из опеки тяжело вздохнула.
— Наталья Петровна, мне кажется, вы ввели меня в заблуждение. Ситуация не соответствует заявленной. Я вынуждена прекратить визит. Гражданка, извините за беспокойство.
Она развернулась и быстро пошла к лестнице, не дожидаясь лифта.
На площадке остались они вдвоём. Ирина и её бывшая свекровь. Дождь снова начал накрапывать, за окном лифта завывал ветер.
— Ты всё потеряешь, — прошипела Наталья Петровна. Глаза её стали узкими, как щёлочки. — Одна останешься. Ни мужа, ни семьи. Кто ты такая? Никто. Старая разведёнка в чужой квартире.
— В своей, — поправила Ирина. — И я не старая. Мне сорок два. И я скорее буду одна, чем в семье, где меня используют как банкомат. А вы… вы проиграли. Ваш сын уже не мальчик, он вас больше не послушает. Он уже понял, во что вы его втянули. Позвоните ему, спросите. Только он, наверное, трубку не возьмёт.
Наталья Петровна вдруг съёжилась, постарела на глазах. Вся её напускная мощь, её стальная воля испарились. Осталась пожилая женщина с потрёпанной сумкой и тоской в глазах. Но ненависть ещё тлела, как уголёк под пеплом.
— Жить тебе с этим… — буркнула она, уже без прежней силы. И, не закончив, повернулась, стала спускаться по лестнице. Шаги её были тяжёлые, неуверенные.
Ирина закрыла дверь. Повернула ключ, щёлкнул новый, только что установленный замок. Прислонилась спиной к холодной деревянной поверхности. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Но внутри была пустота. Та самая, после бури.
Она прошла на кухню, налила воды, выпила большими глотками. Посмотрела на часы. Было восемь утра. День только начинался.
Телефон снова завибрировал. Не Наталья Петровна. Виктор.
Она посмотрела на имя, мигающее на экране. Потом поднесла к уху.
— Да.
— Ира… — голос у него был сиплый, с похмельем или со слезами. — Мама только что звонила. Она сказала, что ты её чуть ли не из окна выбросила, полицию вызвала… Что происходит?
— Происходит то, что твоя мать пришла ко мне в семь утра с представителем опеки и каким-то юристом, чтобы оказать давление и признать меня невменяемой. К счастью, у меня были аргументы. И запись. Всё, Витя. Хватит. Скажи ей, чтобы она отстала. И сам отстань.
— Я не знал, что она так… — он замолчал. Потом тихо, с надрывом: — Она мне всю ночь звонила, плакала, говорила, что ты её унизила, что у неё сердце прихватило… Я думал, правда, что ты…
— Что я что? Сошла с ума? Стала стервой? Витя, ты хоть раз за всё это время попытался посмотреть на ситуацию моими глазами? Хоть раз вступился за меня? Нет. Ты слушал её и чувствовал вину. Перед ней. А передо мной? Долги по моей кредитке, которые ты набрал, чтобы ей помочь? Моё одиночество по вечерам, когда ты уходил «успокоить маму»? Ты выбрал её. Окончательно. Так и живи с этим выбором.
Она не кричала. Говорила устало, но каждое слово било точно в цель.
— Я не выбирал! — закричал он в трубку. — Я между двух огней!
— Ты не между двух огней. Ты сидишь у неё в кармане. И я больше не хочу тебя оттуда доставать. У меня своя жизнь. Прощай, Витя.
Она положила трубку. Потом взяла телефон, нашла его номер в чёрном списке, добавила туда. Потом номер Натальи Петровны. Потом все номера, которые были с ней связаны.
Тишина. Настоящая, без вибраций и звонков.
Она подошла к окну. Двор был пуст. На скамейке под голыми ветвями сирени сидел бродячий пёс, жмурясь от дождя. Мир существовал сам по себе. Жестокий, равнодушный и прекрасный в своём равнодушии.
В этот день она сделала много дел. Отнесла в суд дополнительные документы по иску о разводе. Встретилась со своим юристом, отдала ему копии записей с камеры. Заказала новую, более мощную, камеру для подъезда. Купила в магазине продуктов: свеклу, картошку, пучок укропа. И бутылку недорогого, но хорошего красного вина. Для себя.
Вечером она сварила тот самый суп. Аромат чеснока, свёклы, укропа наполнил квартиру, вытеснил последние запахи чужих духов, чужих разговоров. Она налила себе вина, села за стол одна. Ела медленно, смакуя каждый глоток. Было вкусно. По-настоящему.
Поздно вечером, когда за окном окончательно стемнело, а дождь превратился в снег с дождём — первая зимняя крупа, — в дверь снова постучали. Тихо, неуверенно.
Ирина вздрогнула, но не испугалась. Подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял Виктор. Один. Без пальто, в той самой куртке, мокрый, растрёпанный. Он не звонил в звонок, просто стоял и стучал костяшками пальцев.
Она открыла. Не на цепочку, полностью. Молча смотрела на него.
— Пусти… — прошептал он. Глаза у него были красные, опухшие. — Пусти, пожалуйста. Я… я не к маме. Я никуда не пошёл. Я просто ходил. Всё понял. Всё.
— Что понял? — спросила Ирина без выражения.
— Что я… что мы… что ты была права. Во всём. Она… она сегодня велела мне идти в суд, оспаривать твоё право. Говорила, что найдёт адвоката, что всё сделает. А я… я не пошёл. Я сел на лавку и сидел. И понял, что не хочу. Не хочу судиться с тобой. Не хочу отнимать. Я просто… я устал. Я устал её бояться. Устал оправдываться. Устал быть плохим сыном и плохим мужем одновременно.
Он говорил сбивчиво, слова лезли комом, путались. Он плакал. Не рыдал, а по нему текли слёзы, смешиваясь с дождевой водой на щеках.
Ирина смотрела на него. На этого большого, мокрого, сломленного мужчину. И в груди не шевельнулось ничего. Ни жалости, ни любви. Была лишь лёгкая грусть, как по чужому, давно прошедшему несчастью.
— Зайти погреться? — спросила она наконец. — Иди. Снимешь мокрое.
Она впустила его, указала на табурет в прихожей. Принесла из ванной сухое полотенце. Он сидел, обхватив голову руками, и молча трясся.
— Я не за тем, чтобы назад, — сказал он, уткнувшись в полотенце. — Я знаю, что назад пути нет. Ты не простишь. Да и я… я не могу больше. Я пришёл… сказать, что не буду мешать. Суд, развод — я не буду оспаривать. Квартира твоя. И… извини. Хоть это теперь ничего не стоит.
Ирина стояла, прислонившись к косяку. Слушала. Кивала.
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, что сказал.
— Она… она не отстанет, — поднял он на неё мокрое лицо. — От меня, может, да. Но от тебя… Она будет искать другие способы. Будет писать жалобы, ходить по инстанциям… Она как танк.
— Пусть ходит, — пожала плечами Ирина. — У меня теперь тоже есть опыт. И есть адвокат. И есть решимость. Я пережила твой уход. Переживу и её атаки.
Он снова опустил голову. Потом встал, отдал полотенце.
— Я пойду.
— Подожди, — она вдруг остановила его. Пошла на кухню, вернулась с термосом. — Вот. Горячий чай. Иди. И… выздоравливай, Витя. Не как муж. Как человек.
Он взял термос, сжал его в руках, кивнул. Не сказал больше ничего. Вышел.
Ирина снова закрыла дверь. На этот раз не прислонилась к ней. Просто повернула ключ. Потом пошла на кухню, вылила остатки холодного супа в раковину, помыла кастрюлю. Всё было сделано методично, спокойно.
Потом она села в кресло у окна, завернулась в плед. Смотрела, как снежная крупа бьётся в стекло, тает, стекает струйками. Внизу, из подъезда, вышел Виктор. Он шёл, не оборачиваясь, с термосом в руке, и скоро скрылся за углом дома.
Она осталась одна. Совершенно одна. И это одиночество больше не было пугающим. Оно было просторным. Как эта квартира с высокими потолками. В нём было место для дыхания. Для жизни.
Она взяла со стола свидетельство о собственности, ещё раз посмотрела на своё имя. Потом открыла ноутбук, зашла на сайт Росреестра. Проверила статус. Всё было в порядке. Никаких обременений, никаких исков.
Завтра будет новый день. Она пойдёт на работу. Вечером, может быть, позвонит подруга Катя, с которой они давно не виделись. Или она сама позвонит. Они сходят в кино. Или просто поболтают за чашкой кофе.
Жизнь, её жизнь, продолжалась. Не та, что была «у них». Её собственная. Со своими правилами, своими запахами, своими тихими вечерами.
Она потушила свет, осталась сидеть в темноте, смотрела на огни в окнах напротив. В одном окне кто-то праздновал — мелькали силуэты, слышался смех. В другом — одинокий человек, как и она, сидел у телевизора.
Мир был огромен и разнообразен. И в нём нашлось место для неё. Для Ирины. Просто Ирины. Без приставок «жена», «невестка». Просто человека, который выстоял.
Снег за окном кружился теперь сильнее, ложился на тротуар первым неуверенным покровом. Ноябрь подходил к концу. Скоро зима.
А она была дома. В своём доме. И дверь была закрыта на её замок.
— Твоя родня выселяет меня из моей квартиры! Это же незаконно, — плакала девушка, но парень решил всё за неё