— Мама умирает, а ты о машине! — Артём орал так, что стекла на кухонном шкафу звякнули. Лицо его было перекошено, жилы на шее надулись. Он тыкал пальцем в экран телефона, будто хотел продырявить его. — Ты вообще человека в себе не находишь? Сердце у тебя есть или одно месиво расчетливое?
Анна стояла у плиты, держала половник, и суп в кастрюле тихо булькал. Смотрела на пенку, на пузыри. В голове стучало: «Опять. Опять он так. Не спросил. Не сказал. Взял и перевел». Губы у нее пересохли.
— Артем, — сказала она тихо, слишком тихо после его крика. — Это мои деньги. С аренды. Мы договаривались — копим на машину. Я на маршрутках уже три года мотаюсь.
— Какие твои?! — Он швырнул телефон на диван. Тот отскочил и упал на пол. — Наши! Общие! Или у нас тут коммуналка, по счетчикам? Мать в больнице! Ей операция нужна, понимаешь ты это? Операция!
Он подошел вплотную. От него пахло потом и тем самым дешевым одеколоном, который он всегда покупал у метро. Анна отступила на шаг, спиной уперлась в холодильник. Холодный металл проступил через тонкую кофту.
— Понимаю, — кивнула она. — Я всё понимаю. Но почему ты не поговорил со мной? Почему втихаря? Ты же просто взял и перевел всё, что мы за полгода скопили.
— А чтобы ты вот так вот со мной разговаривала? Чтобы устроила сцену? — Он засмеялся, но смех был сухой, злой. — Я знал, что ты упрешься. У тебя на всё свой план. Без отклонений. Жить-то надо, Анна, жизнь — она не график в твоем ежедневнике!
Он повернулся, зашагал по кухне. Широкая спина в растянутой футболке загораживала свет от окна. За окном — ноябрь, слякоть серая, снег с дождем. На подоконнике герань чахла, листья желтели. Анна купила ее весной, думала, что оживит квартиру. Не оживила.
— Я бы поняла, — сказала она, и голос ее наконец набрал силу. — Я не монстр. Я бы дала. Но ты должен был спросить. Мы же муж и жена. Или я просто кошелек с ногами?
Артём обернулся. Смотрел на нее долго, исподлобья. В глазах — знакомая смесь вины и злости. Он всегда так смотрел, когда был неправ, но признавать это не собирался.
— Не кошелек, — пробормотал он. — Не надо драматизировать. Просто… я знал, что ты не откажешь. Но и слушать твои нравоучения три часа не хотелось. У меня и так нервы.
— А у меня? — Анна поставила половник на стол. Рука дрожала. — У меня нервы железные, да? Я и на работу, и за квартиру плачу, и за тебя доплачиваю, потому что твоя зарплата — это как на прогулку сходить. И теперь ещё и за твою маму должна платить, даже не зная об этом?
Молчание повисло густое, липкое. Только суп булькал. Артём подошел к окну, закурил, не спросив, можно ли. Открывать не стал. Дым стелился по кухне, едкий, въедливый.
— Ладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Сделал и сделал. Деньги нужны были срочно. Ты бы всё равно дала. Так какая разница?
— Разница, — Анна сжала кулаки. Ногти впились в ладони. — Разница в доверии, Артём. Ты его окончательно убил. Понимаешь? Окончательно.
Он фыркнул, потушил о подоконник недокуренную сигарету. Оставил черную метку на пластике.
— Вот всегда ты так. Из мухи слона. Убили доверие… Живем как все. У кого оно, это доверие, есть? Соседи вон сверху каждый день орут, тоже про доверие кричат? Жизнь — дерьмо, Анна. И все в нем крутятся как могут.
Он вышел из кухни, тяжело стуча ботинками по ламинату. Через минуту донесся звук включенного телевизора — футбол, крики комментатора.
Анна осталась одна. Опустилась на стул. Смотрела на кастрюлю. Суп надо было выключить. Но сил не было. В голове крутилась одна мысль: «Мои деньги. Мои. С моей квартиры». Квартира эта была её крепостью, её островом. Купила до свадьбы, в ипотеку, надрываясь на двух работах. Артём тогда косился, говорил: «Зачем тебе своё? Будем вместе копить на общую». Не копили. Он вечно находил, куда потратить: то другу помочь, то машину чинить, то просто «деньги кончились, зарплату задержали». Она молча платила за всё. А эта квартира, которую она сдавала, была её запасным выходом. Мечтой о свободе. О машине своей, чтобы не толкаться в маршрутках. О поездках за город, просто так. Теперь и этого не будет.
Она встала, подошла к раковине, уткнулась лбом в холодное стекло окна. На улице темнело. Фонари зажглись, растянули мокрые блики по асфальту. Ноябрь. Самое противное время. Сырость проникает в кости, в душу. И с этим жить. С этим человеком, который считает её своей частью имущества. Который врет в глаза, когда говорит: «Всё нормально, копим». А сам уже давно раздаёт её деньги направо и налево.
С телефона, который валялся на полу, пришло сообщение. Анна подняла его. Со свекровью. «Аннушка, спасибо вам огромное! Выручили! Артёмка сказал, что это вы настояли помочь. Золотые вы люди. Целую. Мама».
Она прочитала и засмеялась. Горько, безнадежно. Так он ещё и героем себя выставил. «Настояла». Кровь ударила в виски. Она набрала номер свекрови. Трубку взяли сразу.
— Алло, Аннушка? — голос старушки был сладким, заискивающим.
— Здравствуйте, — сказала Анна ровно. — Я не настояла. Я не знала об этих деньгах. Артём взял их без моего ведома. Это были наши общие накопления на машину.
Пауза. На том конце задышали как-то по-другому.
— Ну… что вы… — забормотала свекровь. — Артёмка сказал… Он же не мог… Вы же семья…
— Да, семья, — перебила Анна. — Поэтому, если вам снова понадобится помощь, обращайтесь ко мне. Прямо. А не через воровство.
Она положила трубку. Руки тряслись. Но внутри стало спокойнее. Ясно. Она сделала шаг. Первый за долгое время. Не промолчала.
Из комнаты донесся грохот. Артём что-то швырнул. Потом его шаги. Он появился в дверях, красный, разъяренный.
— Ты звонила маме?! Что ты там наговорила?! Она теперь ревет!
— Правду наговорила, — Анна повернулась к нему. Не отводя глаз. — Что ты вор. Что украл у жены деньги.
— Да как ты смеешь! — Он ринулся к ней, схватил за плечи, тряхнул. — Она больная женщина! Ты хочешь, чтобы у неё инфаркт случился?!
— Отпусти, — сказала Анна тихо. Не вырывалась. Стояла смирно. — Отпусти меня.
Он отшвырнул её, будто обжегся. Она пошатнулась, удержалась за стол.
— Всё, — прошептал он. — Всё, Анна. Я так больше не могу. Ты тварь бессердечная. У тебя души нет.
— Уходи, — сказала она. — Уходи к своей маме. Помогай ей. Я тебе больше не кошелек.
Он смотрел на неё, тяжело дыша. Потом плюнул сквозь зубы, развернулся. Схватил с вешалки куртку.
— И не вернешься, — добавила Анна в его спину. — Ключи оставь на тумбе.
Дверь захлопнулась с таким треском, что в коридоре с полки упала ваза. Не настоящая, китайская, пластиковая. Разбиться не могла. Так и лежала на боку, пустая.
Анна подошла, подняла её, поставила на место. Потом вернулась на кухню, выключила плиту. Суп остыл. Жирной плёнкой затянуло поверхность. Она вылила всё в раковину. Стояла, смотрела, как густая жидкость уходит в слив. Как и её жизнь сейчас. Уходит в дыру. Остается пустота.
Она села за стол, достала пачку сигарет. Бросила курить пять лет назад. Но пачка всегда лежала в шкафчике — на всякий случай. Вот и случай. Закурила, закашлялась. Дым щекотал горло, кружилась голова. Но было хорошо. Как после драки. Больно, но чисто.
Зазвонил телефон. Смотрела на экран. «Мама Артёма». Сбросила. Позвонил ещё раз. Сбросила. Потом пришло сообщение: «Анна, вы что, с ума сошли? Артём здесь, в истерике. Что вы наделали?»
Она не ответила. Потушила сигарету. Встала, пошла в комнату. Надо было убрать его вещи. Сложить в коробки. Выставить в подъезд. Или выкинуть. Ещё подумать.
Но сначала — просто посидеть. В тишине. В своей квартире. Которая снова стала только её.
Тишина после его ухода продержалась недолго. Уже через час в дверь забарабанили. Сначала осторожно, потом настойчивее. Анна не шевельнулась. Сидела в кресле у окна, курила вторую сигарету, смотрела на мокрый асфальт во дворе. Знакомый силуэт маячил под фонарем — его мать, Людмила Степановна. Невысокая, пухленькая, в старомодном пальто с капюшоном. Она что-то кричала в домофон, потом, видимо, дозвонилась кому-то из соседей — дверь в подъезд щёлкнула.
Анна вздохнула. Придется открывать. Иначе будет стучать до утра, соберет всех соседей. Поднялась, пошла в прихожую. Дождалась, когда стук раздался прямо в её дверь.
— Анна, открой! Я знаю, ты дома! — голос был не слащавый, как в телефон, а жесткий, требовательный.
Она отперла. Людмила Степановна влетела в квартиру, словно её вытолкнули сзади. Запахло влажной шерстью и дешевыми духами.
— Что ты устроила? А? — Она даже не стала раздеваться. Стояла посреди коридора, капли дождя стекали с капюшона на чистый пол. — Моего сына на улицу выгнала! Он ночевать негде! У него ж стресс!
— У него есть где ночевать, — спокойно ответила Анна. — У вас же две комнаты. Пусть спит на диване. Как раньше.
— Как раньше?! — свекровь всплеснула руками. — Да он же семейный человек! У него своя семья! Ты!
— Семьи больше нет, — Анна повернулась и пошла на кухню. Не для того, чтобы предложить чаю. Просто не хотела говорить в тесном коридоре. — Выпроводила я его. Окончательно.
Людмила Степановна поплелась за ней, тяжело дыша.
— Из-за денег? Из-за каких-то несчастных денег ты мужа на улицу выставила? Да я тебя в суд затаскаю! За моральный ущерб!
— Таскайте, — Анна села за стол, взяла в руки остывшую кружку. — Только сначала объясните суду, как вы с сыном систематически обкрадывали меня. Брали деньги с аренды моей квартиры без моего ведома.
Старуха замерла. Лицо её покраснело, потом посерело.
— Какие кражи… Какие кражи… Он помогал матери! Это святое! А ты… ты жадная! У тебя всё есть, квартира, работа… А у нас что? Я на одной пенсии, Наташка моя с двумя детьми, муж её пить закодировался… Мы еле концы с концами сводим!
Анна смотрела на неё и думала: как же они все похожи. И мать, и сын. Оба с одним и тем же выражением глаз — обиженным, требовательным. Мир им что-то должен. И она, Анна, теперь часть этого мира, значит, тоже должна.
— Людмила Степановна, — сказала она устало. — Я вам не раз помогала. И деньгами, и продуктами. Когда Наташе операция нужна была — я дала. Не просила назад. Но вы с Артёмом решили, что можете просто распоряжаться моей жизнью. Без спроса. Это не помощь. Это воровство. И подлость.
— Подлость… — старуха прошипела. — Это ты подлая! Забрала моего мальчика, поселила тут, в своей хоромине, и командуешь им! Он мне жаловался! Что ты ему жизнь не даёшь! Контролируешь каждую копейку!
— Чтобы он не просаживал их на ваши бесконечные кризисы, — резко встала Анна. — Хватит. Уходите, пожалуйста. Разговор окончен.
— Я не уйду! — Людмила Степановна вдруг плюхнулась на стул, заплакала. Настоящими, обильными слезами. — Куда я пойду? Он там, у меня, весь измученный… Я за него боюсь! Он наложит на себя руки из-за тебя!
Анна вздохнула. Театр. Спектакль. Она его видела уже не раз. Сначала крик, потом угрозы, потом слёзы. Артём обычно на этом этапе сдавался. Бежал утешать маму, просить прощения у всех.
— Не наложит, — холодно сказала Анна. — Он себя любит больше, чем кого бы то ни было. Идите. Или я вызову полицию. За незаконное проникновение.
Свекровь перестала плакать мгновенно. Утерла глаза краем платка, посмотрела на Анну с ненавистью.
— Хороша… Хороша, змея. Ну ладно. Ты у меня ещё вспомнишь этот разговор. Вспомнишь!
Она поднялась, выпрямилась, с достоинством, которого не было ни минуты назад, и вышла. Дверь закрыла аккуратно, без хлопка.
Анна осталась одна. Дрожь началась где-то внутри, мелкая, противная. Она подошла к шкафчику, налила в ту же кружку коньяку. Выпила залпом. Передернуло. Но дрожь понемногу улеглась.
Ночь прошла в тревожном полусне. Утром, собираясь на работу, она увидела в мессенджере голосовое сообщение от Артёма. Длительное. Почти десять минут. Не стала слушать. Удалила. Потом пошли сообщения. Сначала длинные, оправдательные: «Ань, я всё осознал. Я козёл. Давай поговорим». Потом короче: «Ты вообще читаешь?» Потом злые: «Ну и ладно. Будь по-твоему. Ты пожалеешь».
Она заблокировала его номер. И номер его матери. И сестры. На работе было легче. Суета, звонки, документы. Свой маленький отдел, где её уважали за четкость и аккуратность. Там она была не обманутой женой, а Анной Петровной, старшим бухгалтером. Там всё сходилось, всё было на своих местах.
Вечером, возвращаясь, купила у метро цветок. Фикус. В кашпо красивом. Поставила его на место герани. Символично. Новая жизнь — новое растение.
Так прошла неделя. Тишина. Артём не приходил. Только однажды она заметила его машину — старую «Ладу» — во дворе. Он сидел внутри, курил. Увидел её, быстро завёл и уехал.
А потом пришла повестка. В суд. Артём подавал на раздел имущества. Требовал признать её квартиру совместно нажитым имуществом и выделить ему долю. В исковом заявлении было написано: «В период брака ответчица получала доход от сдачи в аренду принадлежащей ей на праве собственности квартиры, который являлся общим доходом семьи. Кроме того, истиц (то есть он) вложил значительные средства и физический труд в ремонт и улучшение указанного жилого помещения».
Анна читала и снова смеялась. Горько, беззвучно. «Значительные средства». Он однажды принёс банку краски. Один раз. «Физический труд». Повесил полку в ванной. Криво. Она потом перевешивала.
Но смех быстро прошёл. Его сменил холодный, ясный гнев. И страх. Глупый, но реальный. А вдруг? Вдруг судья поверит? Вдруг отнимет часть её квартиры? Её кровной, выстраданной, ипотечной квартиры?
Она наняла адвоката. Молодую, строгую женщину по рекомендации коллеги. Та изучила документы, усмехнулась.
— Ничего он не получит. Показания соседей, что ремонт делали вы, распечатки с ваших счетов по ипотеке, выписки из Росреестра о дате регистрации права — до брака. Он даже квитанций нормальных не предоставил. Бред.
Но на суд пришлось идти. Чистый, светлый зал, запах пыли и официальных бумаг. Артём пришёл с матерью. Сидел, не смотрел в её сторону. Был напыщенный, важный. Людмила Степановна кидала на неё злобные взгляды.
Судья — женщина лет пятидесяти, усталая — заслушала стороны. Артём говорил горячо, путался. Про «общий бюджет», про «вклад в уют», про то, как «носил тяжести». Его адвокат — молодой парень, похожий на студента — вяло поддерживал.
Потом говорила она. Четко, по документам. Показала фотографии квартиры до ремонта и после. Выписки, где было видно, что все материалы покупала она. Показания соседки, которая помогала ей клеить обои, пока Артём «болел за Спартак».
Судья задала Артёму несколько вопросов.
— Какие именно строительные материалы вы приобретали? Где чеки?
— Сколько конкретно часов вашего труда было вложено? Можете подтвердить?
Тот мялся, говорил общими фразами.
Решение было вынесено почти сразу. Отказ. Полный и безоговорочный.
Артём вскочил, закричал:
— Да как так?! Это несправедливо! Она же всё на меня положила! Я годы жизни потратил!
— Господин Петров, успокойтесь, — сухо сказала судья. — Решение обжалованию не подлежит. Следующим этапом будет развод. Явка не обязательна.
Людмила Степановна что-то выкрикнула, её стали успокаивать. Артём стоял, сжав кулаки, смотрел на Анну. В его глазах была такая ненависть, что ей стало физически холодно. Но ещё там было что-то другое. Бессилие. Понимание, что он проиграл. Окончательно.
Она вышла из зала суда первая. Адвокат шла рядом, что-то говорила про исполнительный лист, если он не заберёт свои вещи. Анна почти не слышала. На улице был тот же мерзкий ноябрь, тот же мокрый снег. Но воздух казался другим. Чистым. Свободным.
Она шла пешком до метро, не торопясь. Зашла в кафе, выпила кофе. Настоящего, в чашке. Дорогого. Потом поехала домой.
В квартире пахло свежестью и фикусом. Она включила свет, прошлась по комнатам. Её комнатам. Навсегда её.
Развод прошёл тихо. Заочно. Она подала, он не явился, не оспаривал. Через месяц ей пришло свидетельство. Зелёная бумажка. Просто бумажка.
Артём забрал свои вещи через неделю после суда. Пришёл с другом, угрюмый, молчаливый. Вынес два чемодана и коробку с дисками. В дверях остановился.
— Довольна? — спросил он хрипло.
Анна молчала. Стояла в дверях кухни, скрестив руки.
— Ладно, — он кивнул. — Живи одна. Своими счётчиками. И одиночеством. Посмотрим, как ты завоёшь через год.
Они ушли. Она закрыла дверь, повернула ключ два раза. Потом подошла к окну. Смотрела, как они грузят чемоданы в машину. Артём сел за руль, долго заводил. Старая «Лада» кашлянула, выдохнула сизый дым и поползла по серому асфальту. Уехала. Навсегда.
И вот сейчас, сидя на кухне, Анна допивала чай. За окном — ночная тьма, но фонари освещали дорожки во дворе. Всё было на своих местах. Тишина была не пустой, а наполненной. Её тишиной.
Она взяла телефон, нашла в контактах номер агентства недвижимости. Набрала. Ей ответил бодрый мужской голос.
— Алло, слушаю вас!
— Здравствуйте, — сказала Анна. — Я хочу снять квартиру. Однушку. Неподалёку от метро. На длительный срок.
— Хорошо! Какие у вас пожелания по району и бюджету?
Она назвала район. Рядом с работой. И сумму. Всё рассчитано. Теперь её деньги будут работать на неё. На её новую жизнь. Без обмана. Без долгов чужих. Без чувства, что тебя обокрали.
— Отлично! — сказал агент. — Я подберу варианты. Когда сможете посмотреть?
— Завтра, — твёрдо сказала Анна. — В любое время.
Она положила трубку. Встала, подошла к окну, приложила ладонь к холодному стеклу. В отражении светилось её лицо. Спокойное. Усталое. Но своё. Только её.
Впереди была зима. Длинная, холодная. Но она её встретит одна. В своей машине, которую купит. В своей, пусть и съёмной, но чистой квартире. Где всё будет честно. Где не надо будет проверять кошельки и банковские выписки в страхе найти очередную пропажу.
— Правильно, — шепнула она своему отражению. — Всё правильно я сделала.
И впервые за многие годы эти слова не вызвали в душе ни тени сомнения.
— Снимем немного с твоих сбережений, ведь это на общее дело, — говорил муж, уверенный, что я не проверю детали