Все началось с невинного, казалось бы, разговора за ужином. Мы с Катей доедали пасту, строили планы на выходные, как зазвонил мой телефон. На экране светилось «Мама». Я улыбнулся и ответил.
— Алё, сынок! Как вы там? — её голос всегда такой бодрый, чуть нарочитый.
— Всё нормально, мам. Ужинаем. Как ты?
— Да у нас всё как всегда. Скучаем по тебе. Кстати, я тут с Игорем разговаривала…
Я почувствовал, как Катя замерла с вилкой в руке. Она всегда настораживалась, когда речь заходила о моём брате.
— Он такой несчастный, бедный. С работой у них опять проблемы, денег кот наплакал. А детишки, мои внученьки, так мечтают о море. Всякий раз по телевизору смотрят и спрашивают: «Бабушка, а мы когда на море поедем?» А что я им скажу?..
Я вздохнул. Сценарий был знакомый и всегда работал на чувстве вины.
— Мам, мы тебя слушаем.
— Ну, я и думаю… А не могли бы вы с Катюшей разрешить им на недельку в ваш домик в Анапе съездить? А? Он же сейчас пустует! А они бы отдохнули, дети окрепли бы. Мы бы всё прибрали после себя, не стесняйся!
Пауза повисла тягучая и неловкая. Катя смотрела на меня во все глаза, безмолвно качая головой. Я отвернулся.
— Мам, я не знаю… Это же наша с Катей собственность, нам нужно посоветоваться.
— Какой советоваться! — голос матери сразу сменился с заискивающего на обиженный. — Это же брат твой родной! Племянницы! Неужели вам жалко? Или это твоя жена против? Она нас что, за людей не считает?
Катя, услышав это, ядовито ухмыльнулась и отодвинула тарелку.
— При чём тут Катя, мам? Речь о нашем общем решении.
— Да решение тут одно — помочь родне! Не уподобляйся жадным соседям, которые всё копят да копят. Место простаивает — надо людям радость делать!
Я потер переносицу, чувствуя, как нарастает головная боль. Давили они на меня всегда мастерски.
— Ладно, мам. Я поговорю с Катей. Перезвоню.
— Обязательно перезвони! Жду! Целую!
Она бросила трубку, оставив меня в тишине, разорванной лишь тиканьем часов. Я медленно повернулся к жене. Её взгляд был красноречивее любых слов — стальной, холодный, полный понимания всего того, что я ещё не успел сказать.
— Пусть съездят отдохнуть? — всё же выдавил я, пытаясь сделать вид, что всё не так страшно.
— Серьёзно, Алекс? — её голос был тихим и ровным, без единой эмоции. — Твой брат, который в прошлый раз, «заскочив на пять минут», унёс твой новый дрель-шуруповёрт, а потом клялся, что не брал? Его жена Марина, которая на каждом семейном празднике первым делом интересуется, сколько что стоит? И твоя мама, которая считает, что всё твоё — это по умолчанию и её? Этой команде ты хочешь доверить наш дом?
— Но дети… — слабо попытался я возразить. — При чём тут дети?
— При том, что их используют как живой щит, — отрезала Катя. — Ты же сам это видишь. Им не море нужно, им бесплатный курорт нужен. Или что-то ещё.
Она встала, подошла к окну и долго смотрела на темнеющий город.
— Я чувствую тут подвох, Алекс. Очень большой подвох. Они слишком настойчивы. Слишком. У них какой-то умысел.
— Ты параноик, — устало проворчал я, хотя внутри всё сжималось от тревожного согласия с ней. — Ну что они могут сделать? Посидеть на наших стульях? Поспать на наших кроватях? Ну поедят наши запасы макарон. С миру по нитке.
Катя резко обернулась. В её глазах горел огонь, который я видел лишь тогда, когда она была абсолютно уверена в своей правоте.
— Ладно, — сказала она тихо. — Пускай. Пускай поедут. Успокой свою маму, скажи, что мы не жадные.
Я удивлённо посмотрел на неё, не веря в такую резкую перемену решения.
— Правда?
— Правда, — она кивнула и направилась к двери. На пороге остановилась и посмотрела на меня прямо. — Но я тебя предупреждала. Запомни этот момент. Я предупреждала.
И вышла из кухни, оставив меня наедине с чувством облегчения, смешанным с какой-то непонятной, щемящей тревогой.
Три дня в доме было непривычно тихо. Я пытался убедить себя, что всё в порядке. Ну съездили родственники на море, ну отдохнули.
Катя вела себя странно: была замкнутой, часто уходила в себя и постоянно не выпускала из рук телефон. Я списывал это на обиду. Мол, я её не послушался, настоял на своём, и теперь она дуется. Решил не лезть, переждать.
Но на третий день вечером, когда мы молча смотрели сериал, она вдруг резко встала и вышла из комнаты. Вернулась с ноутбуком. Лицо у неё было каменное, без единой эмоции. Она села рядом, открыла крышку, и её пальцы затряслись.
— Алекс, нам нужно поговорить, — её голос прозвучал глухо, будто из-под земли.
— Опять про мою семью? — я с раздражением отодвинулся. — Они уже там. Отпусти уже.
— Это не про них. Это про нас. Про наши границы. И про то, что я не могла просто так это отпустить.
Она повернула ко мне ноутбук. На экране был интерфейс какой-то программы для наблюдения с списком камер. Одна из них была активна и называлась «Гостиная_Анапа».
У меня в голове всё перевернулось. Сердце ушло в пятки.
— Что это? — выдохнул я, уже понимая всё, но отказываясь верить.
— Я установила в гостиной камеру с микрофоном, — сказала она, глядя прямо на меня, и в её глазах не было ни капли раскаяния, только ледяная решимость. — Перед их приездом. Заказала на маркетплейсе с доставкой за час. Вчера она подключилась.
В комнате повисла гробовая тишина. Я смотрел то на экран, где в нашем доме было пусто и темно, то на её спокойное лицо. И внутри всё закипало.
— Ты что, с ума сошла?! — я вскочил с дивана, и голос мой сорвался на крик. — Это же частная жизнь! Нарушение тайны! Это… это вообще незаконно! Они же моя семья, как ты могла?!
— Твоя семья? — она не повысила голос, но каждое её слово било точно в цель. — А они себя как ведут? Как семья? Или как оккупанты, которые пришли пограбить? Ты сам говорил, что чувствуешь подвох. Я просто решила проверить.
— Проверить? Устраивать слежку? Это больно, Катя! Ты не имела права!
— Имела! — она тоже встала, её глаза вспыхнули. — Это мой дом тоже! Я имею право знать, что в нём происходит, когда там без моего разрешения живут посторонние люди!
— Они не посторонние! Это мои мать и брат!
— Которые напросились сами, нагло надавив на чувство вины! Которые смотрят на наши вещи как на свои! Я не доверяю им, Алекс. И сейчас я докажу тебе, что была права.
Она ткнула пальцем в экран ноутбука.
— У меня плохое предчувствие. Очень. И если я ошибаюсь, я готова перед тобой и перед ними извиниться на коленях. Съезжу, отползаю. Но если нет…
Она не договорила. В этот момент на её телефоне, лежавшем рядом, тихо пропищал сигнал. Она взглянула на экран и побледнела как полотно. Всего на одну секунду на её лице отразился ужас, который она тут же подавила железной волей.
— Что такое? — спросил я, и мой гнев вдруг сменился леденящим душу страхом.
— Движение, — прошептала она. — Кто-то только что вошёл в гостиную.
Она медленно, почти механически, щёлкнула по уведомлению. На экране ноутбука картинка ожила. Мы увидели нашу гостиную. Свет был включён. И по кадру, прямо перед камерой, спрятанной в полке с книгами, прошла моя мать, Людмила Петровна, с большой тарелкой накрытой еды. Она даже не смотрела по сторонам, шла уверенно, как у себя дома.
Катя перевела взгляд на меня. В её глазах уже не было гнева, только бесконечная усталость и горькое знание.
— Садись, Алекс, — сказала она тихо. — Тебе нужно это увидеть. Всё. С самого начала.
Я медленно опустился на диван, не в силах оторвать взгляд от экрана. Внутри всё замерло, будто перед ударом грома. Катя села рядом, её плечо холодом прикасалось к моему. Она перемотала запись на самое начало, на тот момент, когда они только переступили порог.
На экране распахнулась дверь. Первой ворвалась моя племянница, семилетняя Лиза, с визгом бросила на пол рюкзак и, не снимая кроссовки, запрыгнула на светлый диван.
— Бабуль, можно я тут буду спать? — закричала она, подпрыгивая на пружинах.
— Слезь немедленно! — это уже голос Марины, жены Игоря. Она вошла следом, с чемоданом, и окинула гостиную оценивающим, хищным взглядом. — Сначала разберем вещи. Игорь, тащи всё, не задерживайся!
Мой брат, красный и запыхавшийся, вкатил в прихожую две огромные сумки, задев косяк.
Белая краска осыпалась на пол. Он даже не взглянул.
И в последней вошла моя мама. Она остановилась на пороге, положила руки на бока и с чувством глубокого удовлетворения обвела взглядом нашу гостиную.
— Ну вот мы и дома! — громко крикнула она. — Всем раздеться и разойтись по комнатам. Марина, займись детьми. Игорь, принеси с машины продукты.
Катя безжизненным голосом прокомментировала:
— Продукты… Смотри.
Игорь принес несколько сетчатых сумок. Достали хлеб, палку колбасы, несколько банок тушенки, дешевые макароны, пачку чая.
— Ну что, на первое хватит, — сказала мама, осматривая эту скромную провизию. — А дальше посмотрим.
Она обвела взглядом нашу кухню, её взгляд остановился на большой стеклянной банке, где мы хранили деньги на мелкие расходы по дому — на электричество, воду, чтобы сдачу не считать. Там было около пяти тысяч.
— О, а это что у нас? — она взяла банку и потрясла её. Монеты весело зазвенели. — Нашли бюджет на деликатесы! Молодцы, дети, порадуемся за счёт молодых!
Она самодовольно рассмеялась и поставила банку обратно, на самое видное место.
Потом был вечер. Картина, которую мы наблюдали, была surреалистичной. Они накрыли на стол. Но это был не их скромный ужин. Марина, покопавшись в наших шкафах, нашла запасы: банки с красной икрой, которую мы привезли из прошлой поездки, хорошую буженину из морозилки, мой коллекционный армянский коньяк, который я берег на особый случай, дорогой сыр.
— Игорь, а ну-ка открой это, — скомандовала мама, указывая на коньяк. — Сидим тут на макаронах, как нищие, а у них тут пиры горой!
— Мам, может, не надо? — неуверенно пробурчал Игорь. — Это же Алекса…
— А что Алекса? Он небось уже и не вспомнит! Пей, сынок, за наш удачный отпуск!
Они ели нашу еду, пили наш коньяк из наших же бокалов. Марина тем временем устроила дефиле. Она надела Катин шелковый халат, затем её летнее платье, крутилась перед зеркалом, приговаривая:
— О, а это мне нравится! Людмила Петровна, посмотрите, как сидит! Катя, я смотрю, на вкус не скупая.
Дети бегали по всему дому в мокрых от моря плавках, оставляя на полу мокрые следы и песок.
Я сидел и не верил своим глазам. В горле стоял ком. Это было похоже на кошмар. Я видел, как моя семья, моя плоть и кровь, хозяйничают в моём доме, как в завоеванной крепости. И делали они это с таким чувством полного права, с такой наглой уверенностью, что у меня подкашивались ноги.
Катя молчала. Она лишь изредка переводила на меня взгляд, полный не столько упрёка, сколько тяжёлой жалости.
Пик всего этого безумия наступил, когда мама, разомлевшая от коньяка, обняла Игоря за плечи и громко, на всю гостиную, сказал:
— Наконец-то заживём по-человечески! На свои сбережения жалко, а на чужое — не жалко! Правильно я говорю?
Игорь смущённо хмыкнул, а Марина восторженно захлопала в ладоши.
В этот момент я почувствовал, как по щеке скатывается что-то горячее. Я плакал. От злости, от стыда, от предательства.
Катя без слов протянула мне салфетку. Её рука была тёплой и steady в этом рушащемся мире.
— Хочешь, остановим? — тихо спросила она.
— Нет, — хрипло выдохнул я. — Я должен всё увидеть. До конца.
Я должен был запомнить каждую мелочь, каждую ухмылку, каждую фразу. Чтобы это чувство ярости и обиды уже никогда меня не покидало. Чтобы больше никогда не позволить себя обмануть.
Катя беззвучно перемотала запись вперед. На экране сменился день. Солнечный свет заливал гостиную, залитую беспорядком. На столе стояли вчерашние тарелки с засохшими остатками нашей еды, пустая бутылка из-под коньяка валялась на боку.
Мы молча наблюдали, как моя семья завтракает. Ели нашу икру на моих запасах черного хлеба. Мама громко причмокивала от удовольствия.
— Вот это жизнь, а не то что в городе в своей однушке толкаться, — сказала она, заедая икру куском сыра. — Воздух, море, всё своё. Жаль, что неделя так быстро кончится.
— Кто сказал, что кончится? — лениво потянулась Марина. Она сидела в Катином халате и не собиралась его снимать. — Можно ведь и ещё на недельку задержаться. Скажем, что дети приболели после акклиматизации. Алекс такую жалостливую историю проглотит.
У меня сжались кулаки. Катя молча положила свою руку мне на запястье, удерживая от порыва выключить этот кошмар.
— Алекс-то проглотит, — фыркнула мама. — А его стерва Катя? Она ж нас на порог не пустит. Она сразу всё унюхает.
Меня передернуло от этого слова. Катя лишь сжала мою руку чуть сильнее.
— А мы её и не спрашивать будем, — с нагловатой ухмылкой сказала Марина. — Давление через мужа — классика жанра. Скажем, что она не уважает старших, травит его родню. Подключим свекра. Он на неё и так косо смотрит.
Я закрыл глаза. Они говорили о моей жене, о женщине, которую я люблю, с таким презрением, как о какой-то помехе. И строили планы, как её обойти, как надавить, манипулируя мной и моим отцом.
— Ну, если только так… — задумчиво сказала мама. — Место и правда хорошее. И лишним не будет. Кстати, о лишнем… — Она окинула взглядом кухню. — У них тут посудомойка хорошая. И кофемашина. У вас на даче как раз нет.
В комнате повисла многозначительная пауза. Игорь неуверенно крякнул.
— Мам, это уже воровство как-то…
— Какое воровство! — вспылила Людмила Петровна. — Они же тут не живут! Вещи простаивают. Мы им пользу дадим. Пусть порадуются за нас. Одолжим на время.
— Точно! — подхватила Марина. — А то у них тут ковёр в гостиной очень даже ничего. Как раз на дачу в гостиную. На своё бы никогда не купили, а тут такой шанс!
Я смотрел, как они, словно воробьи на жердочке, делят наше с Катей имущество. Наши вещи, которые мы выбирали вместе, на которые копили, которые были частичкой нашего общего мира. Они перечисляли их с жадным блеском в глазах, как свою законную добычу.
И вот тут мой брат, Игорь, который до этого mostly отмалчивался, внезапно подал голос. Он сказал это тихо, но так, что у меня кровь застыла в жилах.
— Мам, а ты копию ключа сделала, как мы договаривались? А то они могут как-то заблокировать свой экземпляр, если что.
Я медленно повернулся к Кате. Она уже смотрела на меня. В её глазах не было торжества «я же говорила». Там была только пустота и лёгкий, леденящий душу ужас.
— Подожди, — прошептал я. — Перемотай назад. К самому началу их разговора.
Катя кивнула и выполнила просьбу. Мы слушали всё с самого начала, и теперь каждая их фраза, каждый взгляд обретали новый, чудовищный смысл. Это не была спонтанная идея «задержаться». Это был продуманный план. Они приехали сюда не просто отдохнуть. Они приехали с намерением остаться. Присвоить.
Мамины слова о «наших сбережениях» и «чужом» звучали уже не как пьяная болтовня, а как жизненное кредо. Их наглость не знала границ. Они чувствовали себя здесь полноправными хозяевами, которые просто забрали своё.
Я обхватил голову руками. В висках стучало. Мир, в котором я жил, рушился на глазах. Моя собственная мать, мой брат… Они не просто не уважали нас. Они нас презирали. Считали глупцами, у которых можно всё отнять, а потом ещё и манипулировать ими.
Катя выключила звук. В тишине было слышно, как тяжело я дышу.
— Всё, — сказал я хрипло. — Дальше я не могу.
— Ты должен, — её голос прозвучал твёрдо, почти жёстко. — Ты должен увидеть, кем они являются на самом деле. Чтобы больше никогда не было сомнений.
Она снова включила звук. И в этот момент Игорь, отхлебнув из чашки, произнёс свою коронную фразу. Ту, что перевернула всё с ног на голову.
— А если они вздумают продавать дом, мама останется тут жить по документам о прописке? Мы же ей делали временную регистрацию в прошлом году?
В комнате повисла абсолютная, оглушающая тишина. Даже они на экране на секунду замолчали, обдумывая этот гениальный, с их точки зрения, план.
Я поднял на Кату широко раскрытые глаза. Временная регистрация… Эту формальность мы тогда оформили, чтобы мама могла получать посылки на почте и решать мелкие вопросы. Это длилось полгода и давно истекло. Но они, видимо, думали, что это навсегда. Что это даёт им право.
Катя медленно, очень медленно кивнула, читая мои мысли.
— Да, Алекс, — тихо сказала она. — Они не просто воруют. Они готовят захват. Юридический.
Я сидел, вжавшись в спинку дивана, и не мог вымолвить ни слова. По щекам текли слезы, но это были не слезы обиды или жалости.
Это была чистая, концентрированная ярость. Ярость, которая выжигала всё внутри, оставляя после себя лишь холодный, безжалостный пепел.
Катя молча закрыла ноутбук. Она не торопила меня, давая прийти в себя. В тишине нашей гостиной стоял тяжёлый, гулкий звон, будто после взрыва.
— Всё, — наконец выдохнул я, и мой голос прозвучал чужим, осипшим. — Всё понятно.
Я поднялся и прошёлся по комнате. Ноги были ватными. Я смотрел на наши с Катей фотографии на полке, на её книги, на наш уютный дом, который они там, в Анапе, так цинично делили и планировали отнять. Они хотели разрушить всё это. Мою семью. Мой брак. Мой дом.
Катя наблюдала за мной, её лицо было серьёзным.
— Что будешь делать? — спросила она тихо.
— Я… я сейчас позвоню им и… — я замялся, понимая, что от ярости могу наговорить лишнего и спугнуть их.
— И они начнут врать, оправдываться, а потом приедут и будут давить на жалость, — спокойно закончила за меня Катя. — Ты готов к этому? Готов выслушать, что это всё шутка, что ты неправильно понял, что мы всё выдумали?
Я представил себе голос матери: обиженный, дрожащий, полный праведного гнева. И мне стало физически плохо.
— Нет, — прошептал я. — Я не готов.
— Значит, надо действовать иначе. Холодно и расчётливо.
Она снова открыла ноутбук, но не для просмотра записи, а для поиска в интернете.
— Первое: временная регистрация твоей матери истекла четыре месяца назад. Никаких прав на проживание у неё нет. Второе: запись с камеры… — она вздохнула. — С юридической точки зрения, это палка о двух концах. Мы предупреждали их о ведении видеонаблюдения?
Я тупо посмотрел на неё.
— Какое предупреждение? Они же не знали о камере!
— Именно. По закону, если запись сделана скрытой камерой в частном жилье без предупреждения, её могут не принять как доказательство в суде. Но… — в её глазах блеснул стальной огонёк. — Они об этом не знают. Мы можем сделать вид, что табличка на калитке была. Или что в договоре, который они не читали, когда брали ключи, был пункт о наблюдении. Блеф.
Я смотрел на неё с восхищением и лёгким страхом. В какой момент моя добрая, эмоциональная Катя превратилась в этого холодного стратега?
— Третий шаг, — она продолжала, её пальцы замерли над клавиатурой. — Мы едем туда. Завтра. Не звоним, не предупреждаем. Приезжаем и застаём их врасплох. У нас есть моральное право. И… — она сделала паузу, — мы составляем акт о причинённом ущербе. Всё сфотографируем. Испорченный пол, царапины на мебели, недостающие вещи. Это уже официальный документ.
— И что это даст? — спросил я, уже полностью доверившись её ходу мыслей.
— Это даст нам возможность говорить с ними не с позиции обиженных родственников, а с позиции хозяев, чьё имущество испорчено. Это меняет всё. А дальше — смотрим по обстановке.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде появилась твёрдая решимость.
— Ты готов? Готов поехать и посмотреть им в глаза?
Я глубоко вдохнул. Ярость утихла, сменившись холодной, тяжёлой уверенностью.
— Да. Более чем.
— Тогда я беру всё в свои руки, — сказала Катя. — Дай мне твой телефон.
Я протянул ей его. Она набрала номер моей матери. Лицо её было абсолютно спокойным. Она включила громкую связь.
Раздались длинные гудки. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец, та ответила.
— Алло, сыночек! — её голос был сладким и довольным. — Соскучился по маме?
— Людмила Петровна, это Катя.
На том конце воцарилась мгновенная, ледяная пауза.
— А… Катюша. Что случилось?
— У нас с Алексом срочные дела. Непредвиденные. Нам завтра нужно будет приехать в дом. К обеду. Забрать кое-какие наши вещи.
В трубке послышался шум, будто мама задохнулась.
— Как это приехать? Какие вещи? Мы тут отдыхаем! Вы что, это… неудобно как-то!
— Ничего не поделать, срочность, — голос Кати был ровным и непробиваемым, как бетонная стена. — Мы ненадолго. Вас это не побеспокоит. Передайте, пожалуйста, Игорю и Марине. До завтра.
И она, не дав матери опомниться, положила трубку.
Я выдохнул, о котором не подозревал. Катя протянула мне телефон. Её рука не дрожала.
— Всё, — сказала она. — Теперь жди.
Мой телефон завибрировал почти мгновенно.
На экране горело «Мама». Он звонил снова и снова. Мы молча смотрели на него, слушая настойчивый, визгливый звонок. Он был похож на сигнал тревоги. Тревоги для них.
— Не отвечать? — тихо спросил я.
— Ни в коем случае, — покачала головой Катя. — Пусть понервничают. Пусть почувствуют, что контроль у них уплывает. Это только начало.
Звонок прекратился. В тишине комнаты было слышно, как бьётся моё сердце. Оно больше не болело. Оно стучало ровно и громко, как барабан перед битвой.
Дорога заняла несколько часов. Мы ехали молча. Я смотрел в окно на мелькающие поля, а в голове прокручивал те самые кадры: их наглые, сытые лица, наши пустые банки из-под икры, Катин халат на плечах Марины. С каждым километром холод внутри меня становился всё тверже, превращаясь в лёд.
Катя вела машину сосредоточенно, её пальцы уверенно лежали на руле. Она была спокойна, как скала. Моя тихая, ранимая жена, оказалась генералом, ведущим армию в решающий бой.
Мы подъехали к калитке. Дом выглядел мирно, по-летнему. Но это была обманчивая тишина. Я глубоко вздохнул и вышел из машины. Ноги были немного ватными, но я выпрямил спину.
Калитка была не заперта. Мы вошли во двор. И тут же из дома выскочила, словно ошпаренная, моя мама. Лицо у неё было неестественно-радостное, натянутым, как маска.
— Сыночки! Катюша! Какая неожиданность! — она бросилась ко мне с объятиями, но я сделал шаг назад, и её руки повисли в воздухе. Её улыбка дрогнула. — Мы же думали, вы к обеду… А вы так рано! Мы ещё не прибрались!
— Мы не за чистотой приехали, Людмила Петровна, — спокойно сказала Катя, минуя её и направляясь к входной двери.
В дверях возник Игорь. Он был бледный, в растянутой майке. За его спиной мелькнуло испуганное лицо Марины.
— Брат, — хрипло произнёс он. — Что за сюрприз?
— Пусти, Игорь, — сказал я. Голос прозвучал глухо, но твёрдо.
Отошёл он нехотя. Мы вошли в дом.
Картина была точь-в-точь как на записи, только в стерео. Воздух был спёртым, пахло несвежей едой и чужим парфюмом. На полу — песок, крошки, мокрые следы. На диване — жирное пятно. На столе — наши тарелки с засохшими остатками их пиршества.
Я обвёл взглядом комнату и почувствовал, как меня начинает трясти. Не от нервов. От гнева.
— Ну, как вам? — мамины руки дрожали, она пыталась загородить собой самый страшный беспорядок. — Хорошо отдохнули? Дети в восторге!
— Это что? — я указал на сколотую краску на косяке.
— Да это… это Игорь чемоданом задел, ничего страшного! — затараторила она. — Подкрасим!
— А это? — Катя подошла к полке и подняла с пола осколок моей коллекционной кружки, которую мне привезли из Праги.
— Ой, дети… — вздохнула Марина, появляясь из кухни. — Они же непоседы! Ну разбилась, бывает… Мы новую купим!
Катя молча положила осколок на полку. Её молчание было страшнее любых криков.
— Где моя банка? — спросил я, глядя на пустое место на полке.
— Какая банка? — у мамы округлились глаза, в них мелькнул неподдельный испуг.
— Стеклянная. С деньгами. Для коммуналки.
— А, это! — она засмеялась неестественно громко. — Мы же думали, это вам не нужно! Мелочь! Мы на фрукты детям потратили!
Терпение во мне лопнуло. Оно лопнуло с тихим, почти не слышным хрустом.
— Хватит, — сказал я тихо. Они замолчали, разом уставившись на меня. — Хватит врать. Вам не надоело?
— Как ты разговариваешь с матерью? — попытался вставить Игорь, но его голос дрогнул.
— Я сейчас не с матерью разговариваю, — я повернулся к нему. — Я разговариваю с людьми, которые приехали в мой дом, как на помойку. Которые воруют мои деньги, портят мои вещи, пьют моё спиртное и строят планы, как бы это всё у меня ещё и отнять.
Воцарилась мёртвая тишина. Мама побледнела. Марина опустила глаза. Игорь сглотнул.
— Что ты несешь? — попыталась ещё раз завестись мама, но уже без прежней уверенности. — Кто тебе такое наговорил? Это она, да? — она ядовито ткнула пальцем в сторону Кати. — Всю семью расколола, стерва!
И это слово, это проклятое слово, прозвучавшее вживую, стало последней каплей.
Катя, до этого молча наблюдающая, медленно достала из кармана свой телефон. Она не сказала ни слова. Просто включила запись.
Из динамика раздался её собственный, спокойный голос: «…Передайте, пожалуйста, Игорю и Марине. До завтра».
А потом — громкий, на весь дом, голос моей матери, уже без всякой слащавости, злой и раздражённый: «Срочно всё прячем! Кто мог знать, что они явятся! Игорь, убери этот коньяк подальше, Марина, быстренько приберись! И скажите, если что, что мы купили всё сами! Деньги? Деньги скажем, что нашли в столе!»
В наступившей тишине был слышен только шум прибоя за окном.
Лица моих родственников вытянулись. Они смотрели на телефон, как кролики на удава. Мама медленно, как под гипнозом, подняла на меня глаза. В них был животный, неприкрытый ужас.
— Это… это монтаж… — прошепелявила она.
— Нет, — наконец проговорила Катя, глядя на неё ледяным взглядом. — Это вы. Ваши голоса. Ваши планы. Ваша благодарность за наше гостеприимство.
Она сделала паузу, давая им осознать весь ужас их положения.
— Так что, — тихо сказал я, разрывая паузу. — Собирайте свои вещи. У вас есть час, чтобы убраться из моего дома.
Слово «убираться» повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Оно, наконец, сломило их. Маски спали. Притворство кончилось.
Лицо моей матери исказилось гримасой чистой, беспримесной злобы. Она больше не пыталась казаться обиженной или несчастной. Она была поймана, и это приводило её в ярость.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать! — её голос сорвался на визгливый крик. Слюна брызнула у неё изо рта. — Я тебя рожала, я тебя растила! А ты из-за какой-то стервы мать на улицу выгоняешь? И детей! Внуков своих!
Она бросилась ко мне, словно хотела ударить, но Игорь грубо схватил её за руку.
— Мам, заткнись! — прошипел он, сам белый как полотно. Его глаза бегали от меня к Кате и обратно, умоляя, пытаясь найти хоть какую-то лазейку.
— Да что вы волнуетесь? — вступила Марина, но её наглость теперь казалась жалкой и фальшивой. — Ну пошутили немного! Посидели, выпили. Родственники же! Вы что, с ума сошли из-за какой-то кружки и банки с мелочью? Мы вам всё компенсируем!
— Компенсируете, — Катя сказала это не громко, но так, что все замолчали. Она уже ходила по комнате и снимала на телефон повреждения: скол на косяке, пятно на диване, осколки кружки. — Список ущерба мы вам предоставим. Всё будет оценено. Включая моральный вред. И продукты. И коллекционный коньяк.
— Какой моральный вред? Какие оценки? — завопила мать. — Это же грабёж! Ты ещё и деньги с нас содрать хочешь?!
— Нет, — холодно ответил я. — Это не грабёж. Это ст. 167 УК РФ. «Умышленные уничтожение или повреждение имущества». И ст. 159. «Мошенничество». Вы же хотели прописать тут маму насовсем? Использовать поддельную регистрацию? Это уже совсем другие статьи.
Я блефовал. Я не юрист. Но я видел, как их лица окончательно опадают. Они поняли, что игра пошла по совсем другим правилам. Правилам, которые они сами же и нарушили.
— Ты… ты на полицию пожалуешься? На родную мать? — голос мамы дрожал уже не от гнева, а от страха.
— Если вы в течение часа не соберёте все свои вещи и не уедете, и не подпишите акт о возмещении ущерба — да, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. Впервые в жизни я не видел в них ничего родного. Только страх и злобу. — Я подам заявление. И эта запись будет главным доказательством.
Игорь, наконец, отпустил руку матери и беспомощно опустился на стул.
— Брат, ну это же жесть… Мы же свои… — он смотрел на меня умоляюще.
— Свои так не поступают, — отрезал я. — У вас есть час. Я начинаю считать.
Марина первая сорвалась с места и побежала в спальню, сгребать свои вещи. Потом, бормоча под нос проклятия, за ней потянулась мать. Игорь ещё минуту сидел, смотря в пол, потом поднялся и, не глядя на меня, побрёл помогать им.
Мы с Катей стояли посреди гостиной и слушали, как они носятся по дому, хлопают дверьми, шепчутся злобно и испуганно. Мы не помогали. Мы были сторожами. Надзирателями в своём же доме.
Через пятьдесят минут они стояли в дверях со своими чемоданами. Дети, напуганные и молчаливые, жались к Марине.
Мама посмотрела на меня. В её взгляде не было ни капли раскаяния. Только ненависть. Глубокая, бездонная ненависть.
— Я тебя больше не сын, — прошипела она. — Ты предатель. Ты променял родную кровь на эту… — её взгляд скользнул по Кате, но она не посмела договорить. — Чтоб у вас ничего не вышло! Чтоб вы всё потеряли!
Она развернулась и, не оглядываясь, потащила чемодан к калитке. Игорь и Марина, опустив головы, поплёлись за ней.
Я закрыл дверь. Щёлкнул замок. Звук был таким громким в внезапно наступившей тишине.
Мы остались одни среди разгрома, среди запаха чужого быта и предательства. Я облокотился на дверь и закрыл глаза. Всё тело вдруг страшно устало, затряслись руки.
Ко мне подошла Катя. Она молча обняла меня и прижалась лбом к моей спине. Мы стояли так долго-долго, слушая, как за окном заводится их машина и уезжает, увозя с собой часть моей прежней жизни.
Тишина после бури была оглушительной.
Мы не стали сразу же уезжать. Не могли. Нужно было вернуть себе это пространство, очистить его от их присутствия. Мы молча открыли настежь все окна. Свежий солёный воздух ворвался в дом, сметая затхлый запах чужих тел и несвежей еды.
Я взял мусорный пакет и стал сгребать со стола их объедки, пустые банки, наши драгоценные продукты, превращенные в отбросы. Каждая выброшенная вещь отдавалась в душе тихой болью. Катя тем временем взяла тряпку и ведро. Она молча, с каким-то почти священным упорством, стала оттирать пятно на диване, смывать песок с пола, стирать их следы.
Мы работали молча, плечом к плечу. Не было нужды в словах. Это был наш ритуал очищения. Наше reclaiming.
Прошёл час, может два. Дом постепенно начинал пахнуть снова собой — морем, чистотой, нами. Мы вынесли на улицу несколько полных пакетов с мусором. Стояли рядом, смотрели на море, дышали глубоко.
— Всё? — тихо спросил я.
— Почти, — ответила Катя. — Осталось главное.
Мы вернулись в гостиную. Она взяла ноутбук, нашла ту самую запись. Курсор завис над кнопкой «Удалить».
— Ты уверен? — она посмотрела на меня. — Мы можем её сохранить. На всякий случай.
— Нет, — я покачал головой. — Я не хочу это хранить. Я не хочу это пересматривать. Я и так всё запомню. Навсегда.
Она кивнула, без тени сомнения нажала кнопку. На экране появилось предупреждение. Она снова нажала «Да». Запись исчезла.
Вместе с ней будто испарилось и то тяжёлое, давящее чувство, что висело в воздухе. Осталась лишь пустота, которую теперь предстояло заполнить чем-то новым.
Мы сели на чистый диван, смотрели на пустой стол, на вымытый пол.
— Что теперь? — спросил я, глядя в окно. — Они ведь не простят. Они будут звонить, писать, стучать во все двери, рассказывать, какие мы монстры.
— Пусть, — пожала плечами Катя. — У нас есть правда. А у них — только злоба и зависть. И знаешь что?
Она повернулась ко мне, и в её глазах я впервые за эти дни увидел не steel, а просто усталость и немного грусти.
— Мне их не жалко. Мне жаль тебя. Потому что тебе пришлось это пережить. Увидеть таких своих близких.
Она взяла мою руку в свои. Её пальцы были тёплыми.
— Ты не обязан их прощать, Алекс. Никогда. Ты имеешь право на этот гнев. На эту обиду. Просто помни — теперь твоя настоящая семья здесь. Я здесь. И наш дом здесь. Всё остальное — просто шум.
Она была права. Это был шум. Уже на следующий день посыпались гневные сообщения от тётушек и дядюшек, от друзей семьи. Нас обвиняли в чёрствости, в жадности, в том, что мы выгнали на улицу старушку и маленьких детей. Людмила Петровна работала без устали, создавая себе образ мученицы.
Я не оправдывался. Я просто отвечал коротко: «Вы знаете только одну сторону истории. Я не буду ничего комментировать». И всё. Это сводило их с ума ещё больше.
Но самое удивительное — нашлись и те, кто нас поддержал. Двоюродная сестра, с которой мы давно не общались, написала: «Слушай, я не знаю, что там произошло, но твоя мать всегда была мастером устраивать сцены. Держись». Старый друг отца сказал: «Сын, я тебе верю. Родство — не повод терпеть беспредел».
Мир не рухнул. Он просто перестроился, расставив всё по своим местам.
Сейчас мы снова сидим на веранде нашего дома. Вечереет. Вода розовеет. Пахнет морем и жареными мидиями, которые мы сами купили и сами приготовили.
Никто не врывается в наше пространство. Никто не делит наше имущество.
— Знаешь, — говорю я, обнимая Катю за плечи. — Спасибо тебе. За твою смелость. За то, что не побоялась пойти против всех. Если бы не ты…
— Если бы не я, ты бы ещё долго мучился, пытаясь угодить тем, кто тебя не ценит, — она прижалась ко мне. — Я не хочу такой жизни для нас. Мы заслуживаем тишины. И уважения. Хотя бы друг к другу.
Я смотрю на закат, на наш чистый дом, на свою умную, сильную жену. И понимаю, что да. Мы заслужили это право. Право на свой уголок мира. Без наглых родственников, без лжи, без предательства.
И это того стоило. Стоило всей той боли, через которую нам пришлось пройти. Потому что по ту сторону осталась лишь тишина. Наша тишина. И это — самая большая победа.
Я ушла от «скучного» мужа «пожить для себя», а вчера поняла, что он счастлив в новой семье, а я — осталась одна со своей свободой