Раннее ноябрьское утро окрасило стеклянный фасад дома бизнес-класса в холодный серебристый цвет. Вера стояла у входа в подъезд, сжимая в руке картонный стаканчик с кофе. Её строгое чёрное пальто казалось броней, а прямая спина — вызовом всему миру.
Консьерж в форменной жилетке крепко сжимал рацию, вызывая охрану. За его спиной, у лифта, металась Людмила — растрёпанная, красная от злости, с размазанной тушью под глазами. Её дорогая шуба съехала с плеча.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь?! — Людмила попыталась прорваться мимо консьержа, но тот вежливо, но твёрдо преградил ей путь. — Я здесь живу уже восемь лет! Восемь лет, слышишь?!
Вера сделала маленький глоток кофе и ответила так тихо, что консьержу пришлось прислушаться:
— Ты здесь жила. По доброй воле нашего отца.
В подъезд вошли двое охранников. Людмила завизжала, когда они вежливо, но настойчиво начали выводить её на улицу. Последнее, что увидела Вера перед тем, как войти в лифт — искажённое яростью лицо сводной сестры за стеклянной дверью.
***
Вере было четырнадцать, когда Людмила с семейством въехала в их квартиру на Садовом. «Временно», — сказал тогда отец, не глядя ей в глаза. «Пока дела не наладятся».
До этого они с папой жили вдвоём. После с мер ти мамы прошло уже три года, и они притёрлись друг к другу — тихий немногословный отец и такая же тихая дочь. По вечерам пили чай на кухне, отец рассказывал о работе, Вера — о школе. По выходным ходили в Третьяковку или просто гуляли по бульварам.
А потом пришла Людмила. С двумя сыновьями-подростками.
— Верочка освободит большую комнату для мальчиков, — заявила Людмила в первый же день. — Им нужно готовиться к экзаменам. А она маленькая ещё, ей и в папином кабинете хорошо будет.
Папин кабинет — это проходная комната между прихожей и гостиной. Вера переехала туда с двумя чемоданами вещей и раскладушкой из Икеи.
— Складывай её по утрам, — распорядилась Людмила. — Нечего бардак разводить.
Каждое утро начиналось одинаково. В шесть тридцать Людмила шла в ванную — единственную на всю квартиру. Выходила через час. Потом туда заваливались её сыновья. К тому времени, когда подходила очередь Веры, горячая вода заканчивалась.
— Молодой организм, закаляться полезно, — говорила Людмила, красясь у зеркала в прихожей.
Вечерами в квартире было не продохнуть. Телевизор орал в гостиной, на кухне Людмила с подругами обсуждала соседей, в большой комнате племянники играли в компьютерные игры. Вера пыталась делать уроки, сидя на раскладушке и положив учебники на колени.
— Что развалилась? — Людмила заглядывала в кабинет. — На кухне посуда грязная, помой.
— Я готовлюсь к контрольной…
— Вот и будешь знать, как тройки получать. Сначала обязанности по дому, потом развлечения.
Отец приходил поздно. Целовал Веру в макушку, спрашивал: «Как дела, солнышко?» Но не ждал ответа — Людмила уже тащила его ужинать, жаловаться на жизнь, просить денег.
Вера научилась быть невидимкой. Уходила в школу раньше всех, возвращалась позже. Библиотека стала вторым домом. Там было тихо, тепло и никто не кричал, что она всем мешает.
***
Отец у мер в марте, за неделю до Вериного двадцать второго дня рождения. Ин сульт случился прямо в офисе — он упал во время совещания и больше не встал. Вера узнала об этом от Людмилы, которая позвонила ей на пару.
— Папы больше нет, — сказала она сухо. — Приезжай, нужно всё организовать.
На похоронах Людмила взяла всё в свои руки. Она выбирала гроб, заказывала поминки, принимала соболезнования. Вера стояла в стороне, как чужая, сжимая в руках мокрый от слёз платок. Никто не подходил к ней — все шли к Людмиле, «старшей дочери».
На поминках Вера услышала, как Людмила обсуждает с родственниками «дальнейшие планы».
— Квартира, конечно, по праву старшинства моя. Но Вера может пожить пока, мы не звери. Хотя восемь лет терпеть её в проходной комнате — это был подвиг с нашей стороны.
— А что девочка будет делать? — спросила тётя Нина.
— Какая девочка? Ей двадцать два года. Пора съезжать, снимать жильё, как все нормальные люди. Мы-то въехали временно, но папа сам попросил остаться. А она так и прилипла к этой раскладушке.
— Но это же её дом…
— Это папин дом был. А папа всегда говорил — квартира для семьи. У меня дети. А у неё что? Диплом филолога и работа за копейки в издательстве.
Вера выскользнула из-за стола и заперлась в ванной. Её тошнило — от горя, от унижения, от собственного бессилия. Восемь лет она молчала, терпела, уступала. Восемь лет спала на раскладушке в комнате, которая даже дверей нормальных не имела. И всё это время Людмила считала дни до того момента, когда можно будет выставить её окончательно.
В тот вечер она не вернулась домой. Подруга Катя без вопросов постелила ей на диване, дала пижаму и заварила чай.
— Вер, а что с квартирой будет? — осторожно спросила Катя.
— Людмила заберёт. Она же старшая, семейная. А я…
— А ты?
Вера подняла глаза. В них больше не было привычной покорности.
— А я… не знаю…
Она не могла ни о чем думать в тот день.
***
Через месяц после по хо рон Вера пошла к нотариусу. Она ожидала услышать то, о чём говорила Людмила — что квартира по праву старшинства достанется ей, а Вера может рассчитывать разве что на какую-то компенсацию.
Пожилой нотариус в очках долго изучал документы, потом поднял удивлённый взгляд:
— Девушка, вы знаете, что квартира на Садовом кольце оформлена на вас?
Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Что? Как?
— Ваш отец оформил договор доверительного управления пять лет назад, а два года назад — дарственную. Вы являетесь полноправной владелицей с момента подписания документов.
Вера выходила из нотариальной конторы на ватных ногах. В сумке лежала папка с копиями документов — свидетельство о праве собственности, дарственная, выписка из ЕГРН. Её имя везде. Только её.
На лавочке у сквера пришлось остановиться. Руки дрожали, когда она набирала номер Кати.
— Кать, можно я к тебе приеду? Прямо сейчас?
— Конечно. Что случилось?
— Потом расскажу.
У Кати она просидела до вечера, пересказывая один и тот же разговор с нотариусом. Подруга молча слушала, подливала чай.
— Он знал, что у ми рает, — наконец сказала Катя. — И позаботился о тебе. По-своему, как умел.
Домой Вера вернулась после полуночи, надеясь, что все спят. Но Людмила ждала её в гостиной. На столе — бутылка вина, два бокала.
— Садись, — голос неожиданно спокойный. — Нотариус Петров мне позвонил. Старый друг семьи, предупредил.
Вера села напротив.
— Знаешь, что я сейчас сделаю? — Людмила налила вино, пригубила. — Подам в суд. Оспорю дарственную. Папа последние годы на таблетках сидел, давление, сердце. Докажу, что был невменяемым.
— Не докажешь.
— Докажу. У меня есть свидетели. Соседи подтвердят, что он странно себя вёл. Забывал ключи, путал имена.
— Это неправда.
— А кто поверит тебе? — Людмила усмехнулась. — Младшей дочери, которая явно хотела наследство? Я восемь лет о нём заботилась, все это видели. А ты где была?
Вера молчала. В горле встал комок.
— Или, — Людмила откинулась на спинку дивана, — мы решаем это по-семейному. Ты отказываешься от притязаний, я великодушно разрешаю тебе жить здесь. Пока не выйдешь замуж.
— Я подумаю.
— Думай. Но недолго.
***
Следующие три дня Людмила вела себя образцово. Готовила завтраки, улыбалась, даже предложила Вере переехать в большую комнату. А на четвёртый день началось.
Утром у лифта её уже ждала соседка тётя Рая.
— Вера, как не стыдно! Людмила всю ночь плакала, сама слышала через стену. Сестру родную выгоняешь?
В обед позвонила тётя Нина, сестра отца:
— Ты что творишь? Людмила мне всё рассказала. Отец был болен, когда эти бумаги подписывал!
Вечером Вера застала настоящий спектакль. Людмила рыдала в подъезде, окружённая соседками. При виде Веры вскочила:
— Вот она! Спросите её, как можно отнять квартиру у детей! У несовершеннолетних детей!
— Им восемнадцать и двадцать лет, — тихо сказала Вера.
— Они учатся! Им нужна прописка! А она… она…
Людмила театрально всхлипнула и убежала наверх. Соседки смотрели на Веру как на монстра.
В субботу утром Вера проснулась от громких голосов на кухне. Людмила собрала целый консилиум — её подруга Галина, двоюродная сестра Марина, тётя Нина, и даже участковый врач из поликлиники.
— Вот, смотрите, — Людмила размахивала какими-то бумагами. — Выписки! Антидепрессанты, снотворное, сердечные! Разве человек в таком состоянии может принимать решения о недвижимости?
Врач неловко кашлянул:
— Людмила Сергеевна, я не могу давать заключения постфактум…
— А вы и не давайте! Просто скажите — нормально это?
Вера прошла мимо них к выходу. На площадке достала телефон, нашла номер юриста, которого рекомендовала Катя.
— Алло? Михаил Андреевич? Мне нужна консультация. Срочно. Да, про недвижимость и дарственную.
Больше она не сомневалась.
***
Вера стояла посреди опустевшей квартиры, прислушиваясь к тишине. Людмила с семейством уехала час назад — «по магазинам, на пару часов». Врала, конечно. Наверняка, поехала к юристу, консультироваться, как подать в суд. Но Вере было всё равно. Пара часов — этого вполне достаточно.
Она достала телефон, набрала заветный номер.
— Александр Петрович? Это Вера. Да, можете приезжать. Сестра уехала.
Слесарь приехал через полчаса. Молча кивнул, понимающе посмотрел — не первый раз меняет замки в таких ситуациях. Работал быстро, профессионально. Вера расплатилась, взяла новые ключи. Тяжёлые, холодные. Свои.
Следующие три часа она методично паковала вещи Людмилы. Аккуратно складывала платья в чехлы, заворачивала в бумагу посуду «для гостей», которая годами пылилась в серванте. Подписывала коробки: «Постельное бельё», «Косметика», «Документы». К каждой прикрепляла список содержимого.
На кухонном столе лежала папка: копии документов на квартиру, выписки из банка, квитанции оплаченных коммунальных услуг. И коротая записка: «Вещи у консьержа».
Вечером, когда вернулась Людмила, Вера сидела на кухне, пила чай. Слышала, как хлопнула дверь подъезда, как загудел лифт. Считала секунды.
Звонок в дверь — требовательный, длинный. Потом стук. Потом — тишина. И голос Людмилы в коридоре:
— Виктор Палыч, откройте! Это я, Людмила! Сестра с ума сошла, замки поменяла!
Консьерж что-то невнятно отвечал. Потом раздался голос участкового — Вера предупредила его заранее. Через десять минут в дверь позвонили — коротко, вежливо.
Вера открыла. На площадке стояли: Людмила с перекошенным от ярости лицом, участковый Михаил Юрьевич, консьерж и две соседки.
— Вера Сергеевна, — начал участковый, — ваша сестра утверждает…
— Она не прописана в этой квартире, — перебила Вера, протягивая документы. — Вот выписка из домовой книги. Единственный собственник — я.
— Ты не имеешь права! — Людмила сделала шаг вперёд. — Я твоя сестра!
— Имею. И больше не обязана объяснять.
Вера говорила спокойно, глядя прямо в глаза сестры. Людмила замерла. Впервые за все годы она увидела в глазах Веры не страх, не вину, не желание угодить. Ничего. Пустоту. Как будто та смотрела сквозь неё.
— Я… я о тебе заботилась… я заменила тебе мать… — голос Людмилы дрогнул.
— Вещи внизу, у консьержа. Всё упаковано, списки приложены.
Людмила открыла рот, закрыла. Слёзы потекли по её щекам — не театральные, настоящие. Слёзы бессилия.
***
Скандал длился ещё неделю. Людмила обзванивала родственников, рыдала в трубку, грозила судом. Вера не отвечала на звонки. Поменяла номер телефона, предупредив только работодателя и двух подруг.
Родня разделилась. Тётя Нина осуждающе качала головой: «Родную сестру на улицу выставила». Двоюродная сестра Марина неожиданно поддержала: «Правильно сделала. Достала она всех». Большинство предпочло промолчать — не их дело, семейное.
Людмила сняла квартиру в спальном районе. Маленькую двушку с видом на парковку.
А Вера осталась одна в четырёхкомнатной квартире. Первые ночи не могла заснуть — прислушивалась. Ждала знакомого звука открывающейся двери, шагов, голоса: «Вера, ты опять не выключила свет в коридоре!»
Тишина оглушала.
На третью ночь она встала, прошла по комнатам. В бывшей спальне сестры— пусто. В гостиной, где раньше стоял «парадный» сервиз — пусто. Села прямо на пол посреди коридора.
И заплакала. Не от жалости к себе или сестре. От облегчения. От страха. От свободы, которая оказалась такой тяжёлой.
И она больше не чувствовала вины. Не оправдывалась перед собой. Не доказывала никому право на свою жизнь.
— Ты отменил нашу бронь?! Ты отдал наш отпуск своей сестре с её выводком, потому что им нужнее?! А я, по-твоему, не заслужила отдыха