— Ты коробку из-под зимних сапог брал? — Марина стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руке картонную крышку. Её пальцы побелели от напряжения, впиваясь в глянцевый картон так сильно, что тот начал расслаиваться.
Антон сидел за столом, низко склонившись над тарелкой. Он методично, с каким-то нарочитым спокойствием нарезал жареное мясо на мелкие кусочки. Нож скрипел по фаянсу, издавая противный, царапающий звук, от которого у Марины сводило скулы. На кухне пахло пригоревшим луком и дешевым табаком — Антон снова курил в форточку, хотя обещал этого не делать.
— Брал, — буркнул он, не поднимая головы. Вилка подцепила истекающий жиром кусок, и Антон отправил его в рот, громко чавкая. — А что? Соли мало. В следующий раз сыпь больше, трава травой. И кетчуп закончился, я бутылку вытряхивал полчаса.
Марина сделала шаг вперед. Ноги казались деревянными, колени не гнулись. В ушах шумело, словно она стояла под высоковольтной линией. Она смотрела на затылок мужа, на его коротко стриженные волосы, на красную шею, по которой стекала капля пота, и не могла поверить в происходящее. Это казалось дурной шуткой, галлюцинацией.
— Там лежали деньги, Антон. Миллион триста тысяч. Пятитысячными купюрами, перетянутыми резинками от лекарств. Три пачки, — она говорила тихо, стараясь четко выговаривать слова, чтобы смысл дошел до его жующего мозга. — Я открыла шкаф, достала коробку, а она пустая. Там только чек от обуви валяется. Где деньги?
Антон перестал жевать. Он медленно положил вилку, вытер губы бумажной салфеткой, скомкал её и бросил в грязную тарелку. Салфетка тут же пропиталась красноватым маслом. Он развернулся на стуле, глядя на жену тяжелым, исподлобья взглядом. В его глазах не было ни страха, ни вины. Там плескалось глухое, упрямое раздражение человека, которого отвлекли от важного дела какой-то ерундой.
— У Виталика, — просто ответил он, словно речь шла о одолженной на вечер отвертке или пачке сигарет. — Я ему отвез час назад. Ему нужнее сейчас.
Марина почувствовала, как пол под ногами качнулся. Воздух в кухне стал вязким и горячим. Она смотрела на мужа, пытаясь найти на его лице хоть тень улыбки, намек на то, что он сейчас засмеется и достанет пачки денег из кармана джинсов. Но Антон был серьезен. Он потянулся к кружке с чаем и сделал громкий глоток.
— Ты… ты отдал наши деньги Виталику? — переспросила она, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная, черная ярость. — Все? То есть, мы два года жрали макароны по акции, я ходила в штопаных колготках, ты сам ныл, что тебе стыдно ездить на работу на маршрутке, а теперь ты просто взял и отдал всё своему брату?
— Не начинай, а? — Антон поморщился, словно от зубной боли. — У человека беда. Реальная беда, а не твои бабские хотелки. Бизнес встал, поставщики кинули, там серьезные люди наехали. Ему срочно надо было перекрыться, иначе порвали бы. Я что, должен был смотреть, как родного брата прессуют?
— Какой бизнес, Антон? — Марина швырнула крышку от коробки на стол. Она пролетела по клеенке и ударилась о сахарницу. — Торговля палеными кроссовками в интернете? Это ты бизнесом называешь? Он уже три раза прогорал! Три раза, Антон! Мать кредит брала, отец гараж продал, теперь мы? Ты хоть понимаешь, что мы завтра должны были ехать за машиной? Я с продавцом договорилась, он задаток ждет!
— Позвонишь и отменишь, — равнодушно бросил Антон, снова отворачиваясь к столу, будто разговор был окончен. — Скажешь, передумали. Не велика птица, подождет твой продавец. А брат ждать не мог. Там вопрос жизни и смерти стоял.
— Жизни и смерти? — Марина обошла стол и встала так, чтобы перекрыть ему вид на телевизор, висящий на стене. — Виталик прошлый раз тоже орал про жизнь и смерть, когда проигрался на ставках. Ты забыл? Ты забыл, как мы его коллекторам дверь не открывали? Это наши деньги, Антон! Мои деньги! Я их зарабатывала, я откладывала с каждой зарплаты, я премии прятала, чтобы мы купили нормальный минивэн и возили детей на море, а не тряслись в душных поездах!
Антон с силой ударил ладонью по столу. Тарелка подпрыгнула, вилка звякнула о пол.
— Да заткнись ты уже со своим морем! — рявкнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Заладила: мое, мое, мое! Мы семья или кто? У меня брат в дерьме по уши, а ты мне про комфорт втираешь? Ты эгоистка, Марин. Думаешь только о своей заднице. Ну поездишь еще год на такси или пешком походишь, не развалишься. Зато человек жив останется.
— Человек? — Марина задохнулась от возмущения. — Виталик — это паразит! Он же тебе даже спасибо не скажет! Он эти деньги просадит за неделю, как и все прошлые разы. Ты не брата спас, ты просто выкинул наш труд в помойку! Ты украл у своих детей, ты это понимаешь? У нас Сашка в школу идет, нам возить его надо, а ты…
Она смотрела на него и видела совершенно чужого человека. Того, кто без спроса, тайком, как крыса, залез в их общее убежище, выгреб всё до копейки и теперь сидел с набитым ртом, рассуждая о морали и долге.
— Я не украл, я распорядился семейным бюджетом, — отрезал Антон, вставая из-за стола. Он был выше её на голову, широкий, тяжелый, и сейчас эта масса нависла над ней угрозой. — Я мужик в этом доме, я принимаю решения. Если надо помочь родне — мы помогаем. И мне плевать, что ты там себе нафантазировала про машинки и поездки. Брат — это кровь. А машина — это железо.
— Верни деньги, — твердо сказала Марина, глядя ему прямо в глаза, хотя внутри всё сжималось от страха перед его агрессией. — Звони ему сейчас же. Пусть везет обратно. Пусть берет кредит, пусть почку продает, мне плевать. Это были деньги на машину. Верни их.
Антон усмехнулся. Криво, зло, обнажая желтые от никотина зубы.
— Ты дура или прикидываешься? Нету денег. Всё. Ушли. Ими долг закрыли. Забудь. И давай, убирай со стола, я чаю хочу. А то развонялась тут, аппетит только портишь.
Он попытался отодвинуть её плечом, чтобы пройти к чайнику, но Марина стояла насмерть, вцепившись руками в край столешницы. Внутри неё что-то оборвалось. Та ниточка терпения, на которой держался их брак последние годы, лопнула с оглушительным звоном.
Свист чайника разрезал густую, наэлектризованную тишину кухни, словно скальпель. Звук нарастал, превращаясь в невыносимый вой, но никто из них не пошевелился. Антон сверлил жену тяжелым, налитым кровью взглядом, а Марина стояла, вцепившись в столешницу так, что ногти стали совершенно белыми, сливаясь с дешевым пластиком под мрамор. Наконец, Антон резко дернулся, выключил конфорку, и вой оборвался, оставив после себя звон в ушах и ощущение надвигающейся катастрофы.
— Ты не слышишь меня? — голос Марины стал пугающе ровным, лишенным истеричных нот. Это было спокойствие человека, который смотрит на пепелище своего дома. — Я не буду убирать со стола. Я не буду пить чай. Я хочу понять, чем ты думал. Виталик три года назад заложил квартиру родителей. Они теперь живут на даче, в неотапливаемом доме, потому что «сыночке» нужно было отыграться. Ты забыл, как мать плакала у нас в коридоре? Ты забыл, как мы возили им продукты, потому что у них пенсии не хватало на оплату его долгов?
Антон поморщился, словно от зубной боли. Упоминание родителей всегда было его слабым местом, той мозолью, на которую Марина наступала безошибочно. Он схватил пачку сигарет, вытряхнул одну, но прикуривать не стал — просто крутил в пальцах, ломая фильтр.
— Это другое, — процедил он сквозь зубы. — Тогда он был молодой, глупый. Ошибся. С кем не бывает? А сейчас он поднялся, хотел тему нормальную замутить. Лес, пиломатериалы. Серьезные обороты. Его подставили, Марин. Партнеры кинули на бабки. Он не виноват, что вокруг одни крысы. А я — брат. Я не могу стоять в стороне, когда его топят.
— «Тему замутить»… — Марина горько усмехнулась, качая головой. — Господи, Антон, тебе сорок лет, а ты рассуждаешь как подросток из подворотни. Какой лес? Виталик тяжелее стакана в руках ничего не держал! Он врал тебе. Как врал всегда. А ты, как верный пес, побежал спасать хозяина, наплевав на собственную стаю. Ты не его спас, ты нас утопил. Ты понимаешь, что Сашке на карате ездить через весь город? Что у Маши астма, и ей нельзя в эти переполненные автобусы зимой? Ты их предал, Антон. Своих детей. Ради алкаша и игромана.
Лицо Антона потемнело. Он ненавидел, когда она была права. Где-то в глубине души, в том темном углу, куда он боялся заглядывать, он понимал: Виталик снова все просрал. Никакого бизнеса не было, были очередные схемы, долги и легкие деньги, которые улетели в трубу. Но признать это сейчас — значило расписаться в собственном идиотизме. Значило признать, что он, глава семьи, лох, которого развел родной брат. Это было невыносимо. Гораздо проще было сделать виноватой её — мелочную, черствую бабу, которая трясется над своими бумажками.
Он резко встал, стул с грохотом отлетел назад, ударившись спинкой о холодильник. Кухня мгновенно стала слишком тесной для его гнева.
— Не смей так говорить о моем брате! — рявкнул он, нависая над ней. — Ты его не знаешь! Ты видишь только то, что хочешь видеть. А я знаю, что он сейчас на краю. Ему звонили, угрожали. Сказали, ноги переломают, если до вечера не отдаст. Ты этого хотела? Чтобы я пришел к нему в больницу или в морг? Зато с машиной, да? Зато с комфортом!
Марина не отступила. Страх ушел, вытесненный огромной, свинцовой усталостью. Она смотрела на мужа и видела, как он упивается своим благородством, как он строит из себя героя боевика, спасающего родственника от мафии, хотя на самом деле он просто трус, который не умеет говорить «нет».
— Лучше бы ему переломали ноги, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Может быть, тогда он научился бы отвечать за свои поступки. А так — он снова выйдет сухим из воды, а мы будем разгребать. Ты хоть понимаешь, что эти деньги — это два года моей жизни? Я не была в отпуске. Я хожу в куртке, которой пять лет. Я экономила на мясе, на лекарствах, на себе… А ты просто взял и спустил все в унитаз.
Эти слова стали искрой, упавшей в бочку с бензином. Антон задохнулся от ярости. Её спокойствие, её правота, её упрек в каждом слове душили его. Ему хотелось, чтобы она замолчала, чтобы перестала тыкать его носом в дерьмо, которое он сам же и развел.
Он схватил её за плечи, больно сжимая пальцы. Глаза его выкатились, на виске забилась жилка.
— Ты, шкура, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты только о бабках и думаешь? Тебе человек вообще не важен? Да, у брата…
— Мне плевать, что там у него!
— У брата проблемы с бизнесом, он прогорел! Я отдал ему наши деньги на машину, чтобы его не поставили на счетчик! Или, ты что, хочешь, чтобы моего брата где-нибудь грохнули?! И вообще, заткнись! Поездишь на трамвае, корона не упадет! А еще раз спросишь про деньги — получишь по своей наглой морде!
Он оттолкнул её с такой силой, что Марина пошатнулась и ударилась бедром о край раковины. Боль пронзила ногу, но она даже не поморщилась. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно впервые увидела его истинное лицо без маски.
— Получу в зубы? — переспросила она шепотом. — Ты мне угрожаешь? За мои же деньги?
— За твои деньги? — Антон расхохотался, и этот смех был страшным, лающим. — А ты здесь кто вообще? Твои деньги… В этой семье всё общее! И решения принимаю я! А если тебе что-то не нравится — дверь там. Только детей я тебе не отдам, так и знай. Не позволю растить из них таких же жадных тварей, как ты.
Он отвернулся к окну, тяжело дыша, всем своим видом показывая, что разговор окончен. За стеклом собиралась ночная тьма, такая же беспросветная, как и будущее, которое он только что выбрал для своей семьи. Но Марина не уходила. В ней проснулась та холодная решимость, с которой звери защищают своих детенышей.
— Ты не мужик, Антон, — сказала она, и эти слова ударили его больнее, чем пощечина. — Ты просто кошелек для своего братца. И всегда им был.
Антон медленно повернулся. В его глазах больше не было ничего человеческого. Только животная злоба загнанного в угол зверя, которого лишили последнего аргумента.
Слова о том, что он всего лишь «кошелек», повисли в воздухе тяжелым, удушливым смогом. Антон замер. Его лицо, только что красное от крика, вдруг посерело, словно вся кровь отхлынула к сердцу, чтобы там превратиться в чистый адреналин. Он медленно выпрямился, и в этом движении было что-то механическое, страшное, напоминающее взвод спускового крючка.
— Что ты сказала? — переспросил он почти шепотом, делая шаг к ней. — Повтори.
Марина видела, что перегнула палку. Инстинкт самосохранения кричал ей замолчать, отступить, уйти в комнату к детям и запереться. Но обида, копившаяся годами, жгла внутренности сильнее страха. Она смотрела на этого мужчину, с которым делила постель десять лет, и не могла остановиться. Плотина рухнула.
— Я сказала правду, Антон. Ты для него не брат. Ты — дойная корова. Он звонит тебе только тогда, когда ему нужны деньги. Когда он в последний раз просто спрашивал, как у тебя дела? Когда он поздравил племянников с днём рождения? Никогда! Он паразит, присосавшийся к нашей семье, а ты… ты просто слабак, который боится ему отказать. Ты готов пустить нас по миру, лишь бы Виталик похлопал тебя по плечу и сказал: «Ты настоящий мужик, братан».
Антон зарычал. Это был нечеловеческий звук, горловой хрип зверя, попавшего в капкан. Его руки судорожно шарили по пространству вокруг, ища, за что зацепиться, ища выход для распирающей грудь ярости. Он не мог ударить её кулаком — где-то на подкорке еще стоял запрет, вбитый воспитанием, но ему нужно было уничтожить её слова, стереть эту презрительную ухмылку с её лица.
Взгляд его упал на тумбочку в коридоре, которая была видна из кухни. Там, в дешевой пластиковой вазочке для мелочи, лежала увесистая связка ключей. Ключи от их старой, гнилой «девятки», которая уже полгода врастала в асфальт во дворе, покрываясь ржавчиной и птичьим пометом. Та самая машина, которая не заводилась даже летом, у которой прогнили пороги и отвалился глушитель. Та, которую они мечтали сдать в утиль, как только купят минивэн.
— Паразит, значит? Слабак? — Антон метнулся в коридор. Его движения были резкими, дергаными.
Он схватил связку. Она была тяжелой — помимо ключа зажигания и брелока сигнализации, которая давно сдохла, там висел массивный металлический брелок в виде поршня, подарок того самого Виталика, и еще десяток ключей от гаража, дачи и подвала. Холодный металл приятно оттянул руку, давая ощущение власти. Весомый аргумент.
Марина даже не успела понять, что происходит. Она увидела, как муж влетает обратно в кухню, его лицо перекошено гримасой ненависти, а рука занесена для броска.
— На! Подавись! — заорал он, и рука резко пошла вперед.
Связка ключей, звеня, как колокольчик прокаженного, прочертила короткую дугу в воздухе. Марина инстинктивно дернулась, пытаясь закрыться, но было поздно. Тяжелый металл с глухим, влажным стуком врезался ей прямо в лицо. Острая грань ключа от гаражного замка, как лезвие, рассекла нижнюю губу, а тяжелый брелок ударил по скуле.
Голова Марины мотнулась назад, она вскрикнула — коротко, сдавленно — и схватилась ладонями за лицо. Сквозь пальцы тут же брызнула горячая, липкая кровь. Она закапала на домашнюю футболку, на пол, яркими кляксами расцветая на светлом линолеуме.
Боли в первую секунду не было, был только шок и горячая волна, ударившая в голову. А потом пришла боль — пульсирующая, жгучая, раздирающая рот. Марина почувствовала во рту соленый, железный вкус крови. Она с ужасом смотрела на свои ладони, которые мгновенно стали алыми.
— Ты… ты что наделал? — прошепелявила она, чувствуя, как распухает губа. Язык наткнулся на рваную рану.
Антон стоял напротив, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном. Вид крови на лице жены, её испуганные глаза, красные пятна на полу — всё это должно было отрезвить его, испугать. Но вместо этого он почувствовал странное, извращенное облегчение. Словно нарыв наконец-то вскрылся. Он перешагнул черту, и возврата не было.
— Что наделал? — он шагнул к ней, наступая ботинком на упавшую связку ключей. Хруст пластика под подошвой прозвучал как выстрел. — Я тебе показал твое место! Ты хотела машину? Вот тебе ключи! Бери и катись! Езди на этом ведре, если сможешь его завести!
Он орал так, что на шее вздулись вены, а изо рта летела слюна. В его глазах не было ни капли жалости. Только торжество победителя, который наконец-то заткнул назойливого врага.
— Ты не заслужила ничего лучшего! — продолжал он, тыча пальцем в сторону окна, где в темноте двора гнил их старый автомобиль. — Минивэн ей подавай! Комфорт ей нужен! А родной брат пусть загибается? Да плевать я хотел на твой комфорт! Кровь важнее железа, поняла, ты, тварь неблагодарная?!
Марина отступала к холодильнику, размазывая кровь по щекам. Она видела перед собой не мужа, а безумца. В его взгляде читалось что-то страшное — желание добить.
— Антон, у меня кровь… — пролепетала она, надеясь, что вид раны остановит его. — Мне надо обработать…
— Умоется! — рявкнул он, подходя вплотную. От него пахло потом и той кислой злобой, которая бывает у пьяных или доведенных до исступления людей. — Не сдохнешь! А вот брат мой мог сдохнуть из-за твоей жадности! Ты думаешь, я не знаю, как ты на него смотришь? Как на грязь! А он, между прочим, единственный человек, который меня понимает!
Он схватил её за подбородок, не обращая внимания на то, что пачкает пальцы в её крови, и грубо дернул вверх, заставляя смотреть ему в глаза.
— Слушай меня внимательно, — прошипел он ей в распухшие губы. — Еще раз откроешь рот про деньги или про Виталика — я тебя закопаю. Ты поняла меня? Будешь ездить на трамвае, на автобусе, пешком ходить, пока ноги не отвалятся. А корона твоя не упадет.
Он отшвырнул её лицо, словно сломанную куклу. Марина ударилась затылком о дверцу холодильника. Магнитики с видами городов, где они когда-то были счастливы, посыпались на пол.
— Я тебя ненавижу, — тихо сказала она. Это была не угроза, не крик души, а констатация факта. Точка невозврата.
Эти слова стали последней каплей. Антон понял, что разговоры закончились. Она не сломалась, она всё еще смела огрызаться. Его благородный поступок по спасению брата не оценили, его авторитет растоптали, а теперь еще и ненавидят в собственном доме. Злость снова затопила его сознание, требуя выхода. Ему не хотелось больше слышать её голос, видеть её окровавленное, укоряющее лицо. Ему нужно было убрать этот раздражитель с глаз долой.
— Я тебя ненавижу, — тихо, но отчетливо повторила Марина.
Эти слова не вызвали нового взрыва ярости. Наоборот, они подействовали на Антона как ушат ледяной воды, мгновенно заморозивший все эмоции. Он вдруг почувствовал смертельную скуку. Ему стало невыносимо противно смотреть на это заплаканное, перекошенное лицо, на размазанную по подбородку кровь, на дрожащие плечи жены. Вся эта сцена, этот «балаган», который она устроила из-за каких-то бумажек, вдруг показался ему утомительным и бессмысленным.
Ему захотелось тишины. Захотелось, чтобы этот назойливый шум прекратился, чтобы исчез этот укоряющий взгляд, сверлящий его совесть. Он же герой, он брата спас, он совершил мужской поступок, а она… она все портит. Она загрязняет его триумф своим мелочным нытьем.
— Всё, — глухо сказал Антон. — Концерт окончен. Ты мне надоела.
Он шагнул к ней не для удара, а с какой-то деловитой, хозяйственной решимостью, с какой выбрасывают на помойку старый, пыльный ковер. Марина попыталась отшатнуться, вжаться в угол между холодильником и подоконником, но деваться было некуда. Антон жестко перехватил её руку чуть выше локтя. Его пальцы сомкнулись, как стальной капкан.
— Пусти! — вскрикнула она, пытаясь вырваться, но силы были неравны. — Ты что делаешь? Не трогай меня!
— Посидишь, подумаешь над своим поведением, — процедил он, не глядя ей в глаза.
Он дернул её на себя так резко, что Марина едва удержалась на ногах, споткнувшись о собственные тапочки. Антон потащил её из кухни в коридор. Она упиралась, царапала его руку свободной ладонью, хваталась за дверной косяк, сдирая лак ногтями, но он пер напролом, как трактор. В нем проснулась тупая, непреодолимая сила человека, который считает себя абсолютно правым.
— Антон, пожалуйста! Мне больно! — её голос сорвался на визг, полный ужаса и унижения. — Дети проснутся! Что ты творишь?!
— А ты не ори, и не проснутся, — буркнул он, волоком протаскивая её по узкому коридору мимо шкафа-купе. — Истеричка. Тебе лечиться надо.
Они оказались у двери ванной комнаты. Антон пинком распахнул дверь. Внутри пахло сыростью, дешевым стиральным порошком и той безысходностью, которой пропитаны все старые квартиры. Кафель на полу блестел холодной белизной.
— Заходи, — он грубо втолкнул её внутрь.
Марина влетела в тесное помещение, ударившись плечом о стиральную машину. Она развернулась, пытаясь выскочить обратно, пока он не закрыл дверь, но Антон был быстрее. Он захлопнул тяжелое дверное полотно прямо перед её носом.
— Антон! Открой! — она забарабанила кулаками по дереву. — Ты с ума сошел! Выпусти меня сейчас же!
Вместо ответа она услышала возню снаружи. Замок в двери был старый, ненадежный, и Антон, видимо, решил не рисковать. Марина услышала скрежет ножек тяжелого деревянного стула по паркету — он подпирал ручку двери снаружи. Она нажала на ручку, толкнула плечом, но дверь поддалась лишь на миллиметр и тут же уперлась в препятствие. Она оказалась в ловушке.
— Посиди, охладись, — донесся глухой голос мужа из коридора. — Подумай, как с мужем разговаривать надо. Как поймешь, что была неправа — выпущу. А пока не мешай мне отдыхать. Я устал. У меня был тяжелый день.
Щелчок выключателя прозвучал как выстрел в висок.
Полоска света под дверью исчезла. Вентилятор вытяжки затих. Марину накрыла густая, плотная темнота. Она осталась одна в замкнутом пространстве, среди холодного кафеля и запаха сырости.
Первые секунды она стояла неподвижно, оглушенная происходящим. Темнота давила на глаза, кровь на губе подсыхала, стягивая кожу болезненной коркой. Потом страх сменился паникой. Она снова начала колотить в дверь, уже не жалея рук.
— Антон! Открой! У меня кровь идет! Мне страшно! — кричала она, глотая соленые слезы пополам с железным привкусом крови. — Я вызову полицию! Я уйду от тебя! Слышишь?!
Но ответом ей была тишина. А потом эта тишина начала наполняться звуками из квартиры. Антон не ушел. Он был там, совсем рядом, за тонкой стеной.
В зале включился телевизор. Сначала тихо, потом громче, еще громче. Звуки какого-то боевика или криминального сериала — выстрелы, визг тормозов, брутальные мужские голоса — заполнили квартиру, заглушая её крики и стук. Антон выкрутил громкость почти на максимум, создавая звуковой барьер между собой и той проблемой, которую он запер в ванной.
Антон прошел в комнату и тяжело опустился на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он взял пульт и еще немного прибавил звук, чтобы наверняка не слышать эти истеричные вопли. «Ничего, — подумал он, чувствуя, как дрожь в руках постепенно утихает. — Поорет и успокоится. Бабы — они такие. Им нужна твердая рука. Распустил я её совсем, вот и села на шею».
Он посмотрел на свои руки. На костяшках правой руки темнела ссадина — задел о косяк, когда тащил её. На пальцах остались бурые разводы — её кровь. Антон брезгливо вытер руку о штанину спортивных брюк.
На журнальном столике стояла банка пива, которую он достал из холодильника еще до начала ссоры. Она уже нагрелась и покрылась капельками конденсата. Антон дернул за кольцо. Раздалось шипение выходящего газа — звук маленькой победы, звук заслуженного отдыха. Он сделал большой, жадный глоток. Горьковатая жидкость обожгла горло, принося долгожданное расслабление.
В голове прояснилось. С каждым глотком, с каждой минутой тишины (спасибо телевизору) он все больше убеждался в своей правоте.
«Я все сделал правильно, — мысленно говорил он себе, глядя на экран, где хорошие парни перестреливались с плохими. — Брат жив, здоров, долги закрыты. Это главное. Семья должна держаться вместе. А Марина… ну что Марина? Деньги — дело наживное. Заработаем еще. Машина эта дурацкая… да на кой она нам сдалась? Только бензин жрет».
Он откинулся на спинку дивана, вытянув ноги. Ему было тепло и уютно. Он чувствовал себя хозяином положения, мужчиной, который решил сложную проблему, разрубил гордиев узел одним махом. Он защитил честь семьи, спас брата от бандитов и поставил на место зарвавшуюся жену.
Из ванной доносились глухие удары, но сквозь шум погони на экране они казались далекими, нереальными, как будто соседи сверху делали ремонт. Антон поморщился, сделал еще глоток и прибавил громкость еще на пару делений.
— Неблагодарная, — пробормотал он вслух, обращаясь к мерцающему экрану. — Я для них стараюсь, жилы рву, а они… Ничего. Посидит в темноте, подумает. Утром как шелковая станет. Еще и спасибо скажет, что не выгнал.
Он допил пиво, смял банку в кулаке и бросил её на пол. Глаза его слипались. Он чувствовал полное моральное превосходство и абсолютное, непоколебимое спокойствие человека, у которого совесть чиста, как слеза младенца. А там, за стеной, в абсолютной темноте, на холодном полу сидела женщина, вытирая кровь с разбитого лица, и слушала, как её муж смеется над шуткой в телевизоре. И в этой темноте умирала не только любовь, но и надежда на то, что этот человек когда-нибудь станет другим…
— Не нравится моя еда, вон из моего дома. У меня тут не ресторан, — невестка устала терпеть упрёки свекрови