Будильник зазвонил ровно в шесть. Анна привычно протянула руку, чтобы выключить его, но вместо этого просто уставилась в потолок. Тусклый утренний свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Секунды растягивались в минуты, а Анна всё лежала, позволяя звуку будильника заполнять комнату. Спать она перестала ещё около четырех, но встать не было сил. Как и вчера. И позавчера.
Телефон завибрировал. Это была мама. Снова. Третий звонок за утро. Анна глубоко вздохнула и наконец нашла в себе силы подняться с кровати.
— Да, мам.
— Анечка, ты где? Уже все собрались! — голос матери звучал нервно и требовательно. — Отец беспокоится.
— Я же говорила, что буду к девяти. Сейчас только шесть.
— Но мы договаривались на восемь! — в голосе матери зазвучали обиженные нотки. — Ты опять всё перепутала. Папе нужно будет на обследование, не забыла? Ты обещала отвезти.
Анна закрыла глаза. Она точно помнила их разговор вчера — девять утра, не раньше. Но спорить было бесполезно.
— Хорошо, мам. Буду к восьми, — сказала она и положила трубку.
В ванной Анна долго рассматривала своё отражение. Тридцать пять лет, а глаза как у старухи — тусклые, с тёмными кругами. Когда-то, ещё до болезни отца, у неё были другие планы на жизнь. Своя галерея. Может быть, семья. Но всё пошло не так пять лет назад, когда у отца случился первый инсульт.
«Ты же понимаешь, Анечка, — говорила тогда мать, — он только тебя слушает. Только с тобой ему спокойно. Это ненадолго. Всего на пару месяцев, пока ему не станет лучше».
Пара месяцев растянулась на пять лет.
— Наконец-то! — мать встретила её в дверях и сразу же начала выговаривать. — Мы уже час тебя ждём. Отец отказывается завтракать без тебя. Упрямый стал невозможно.
Анна молча прошла в комнату, где в инвалидном кресле сидел отец — когда-то крупный, властный мужчина, теперь почти высохший, но с тем же требовательным взглядом.
— Доброе утро, папа, — Анна наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку.
Отец слабо улыбнулся, но глаза оставались холодными, оценивающими.
— Опаздываешь, — его голос после инсульта стал хриплым, едва различимым. — Мы договаривались на семь.
Анна переглянулась с матерью. Та отвела взгляд.
— Прости, пробки, — солгала Анна.
Так было проще. Проще, чем объяснять в сотый раз, что они договаривались на девять. Проще, чем слушать, как мама скажет: «Вечно ты со своими делами. Отец важнее».
Завтрак прошёл в напряжённом молчании. Мать суетилась вокруг отца, постоянно перекладывая что-то на его тарелке, вытирая несуществующие крошки с его лица. Анна механически жевала бутерброд, думая о галерее, которую должна была открыть сегодня в два. О картинах, которые нужно было развесить. О приглашениях, которые она разослала неделю назад.
— Анна, ты меня слушаешь? — голос матери вернул её к реальности.
— Прости, задумалась. Что ты говорила?
— Я говорю, что после больницы нужно заехать в аптеку и купить лекарства. Список я тебе дам. И ещё — папе нужно будет в парикмахерскую. Ты же помнишь, что у Лены день рождения в субботу?
Лена — двоюродная сестра отца. Анна видела её раз пять в жизни. Последний — на похоронах дяди три года назад.
— Мам, я не смогу в субботу. У меня открытие галереи.
Мать замерла с чашкой в руке.
— Какой ещё галереи?
— Моей. Я говорила тебе об этом месяц назад. И на прошлой неделе тоже.
— Ничего ты не говорила! — мать возмущённо всплеснула руками. — Я бы запомнила такое!
— Говорила, мама. Я даже приглашения вам оставила. На холодильнике.
— Не выдумывай! — мать встала из-за стола. — Никаких приглашений не было. И вообще, что за блажь? Галерея! У тебя отец болен, а ты развлекаться вздумала. Эгоистка!
Анна почувствовала, как к горлу подступает комок. Всё как всегда. Она глубоко вдохнула.
— Это не блажь, мама. Это моя работа. Моя жизнь.
— Твоя жизнь — это мы! Твоя семья! — мать повысила голос. — Кому нужны эти картинки? А отцу нужна твоя помощь. Ты же видишь, в каком он состоянии!
Отец сидел неподвижно, наблюдая за их перепалкой. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Я отвезу папу в больницу, — тихо сказала Анна. — Но на день рождения Лены я не пойду. У меня открытие.
— Не пойдёшь на день рождения к родной тёте? — ахнула мать. — Что люди скажут?
— Она мне не тётя, а папина двоюродная сестра. И нет, не пойду.
Мать поджала губы и повернулась к отцу.
— Слышишь, Витя? Твоя дочь отказывается помогать семье.
— Мама, прекрати, — Анна почувствовала, как внутри нарастает знакомая тяжесть. — Я помогаю вам каждый день уже пять лет. Я переехала к вам, бросила свою квартиру. Я вожу папу по врачам. Я делаю уколы. Я готовлю, убираю, стираю. Я даже карьеру отложила. Но я больше не могу так. Мне нужна собственная жизнь.
— Собственная жизнь! — мать всплеснула руками. — Слышишь, Витя? У неё собственная жизнь! А мы с тобой, значит, помеха?
Отец медленно поднял руку, останавливая их спор.
— Поедем, — прохрипел он, глядя на Анну. — Опоздаем.
В машине отец молчал, глядя в окно. Анна сосредоточилась на дороге, стараясь не думать о предстоящем разговоре с директором галереи. Как объяснить, что она снова не успеет подготовить всё к открытию? Как оправдать свое отсутствие на собственной выставке?
— Анна, — вдруг произнёс отец. Его голос звучал яснее, чем обычно.
— Да, папа?
— Помнишь, когда тебе было десять, я возил тебя в Эрмитаж?
Анна удивлённо взглянула на него. Отец редко вспоминал прошлое.
— Помню, — она улыбнулась. — Ты объяснял мне, что такое светотень у Рембрандта.
— Да, — отец кивнул. — Ты тогда сказала, что будешь художницей.
— И ты ответил, что это несерьёзно. Что нужно думать о настоящей профессии.
— Сказал, — отец смотрел прямо перед собой. — А ты всё равно пошла в художественное.
— Назло тебе, — тихо призналась Анна.
— Я знаю, — он слабо улыбнулся. — Ты всегда была упрямой. Как я.
Они снова замолчали. Машина стояла в пробке, и Анна нервно постукивала пальцами по рулю.
— Эта галерея, — вдруг произнёс отец. — Она важна для тебя?
Анна посмотрела на него с удивлением. За пять лет болезни отец ни разу не поинтересовался её жизнью.
— Да, папа. Очень важна.
Отец долго молчал, словно обдумывая что-то.
— Тогда иди на открытие, — наконец сказал он. — Я скажу маме, что так надо.
Анна почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Этот момент понимания от отца значил для неё больше, чем все его подарки и редкие похвалы в детстве.
— Спасибо, — прошептала она.
— Только сначала отвези меня к врачу, — добавил он с тенью прежней властности. — И не реви за рулём. Разобьёмся ещё.
В больнице их ждали. Доктор Самойлов, невысокий мужчина с аккуратной бородкой, лично встретил их у входа.
— Виктор Сергеевич, как самочувствие? — спросил он, помогая Анне завезти коляску в кабинет.
— Нормально, — буркнул отец.
— А вы, Анна Викторовна, как держитесь? — доктор внимательно посмотрел на неё.
— Всё хорошо, — автоматически ответила она.
— Вы бледная. Давление меряли?
— Некогда.
Самойлов покачал головой.
— Так нельзя. Помните наш разговор? Если вы сляжете, кто будет ухаживать за вашим отцом?
Анна кивнула. Этот разговор у них был уже не раз. Каждый визит Самойлов напоминал ей, что она должна беречь себя — ради отца. Не ради себя. Ради отца.
— Сегодня сделаем МРТ, возьмём анализы и посмотрим динамику, — сказал доктор, обращаясь уже к отцу. — Это займёт около трёх часов.
— Трёх часов? — Анна не смогла скрыть тревогу. Галерея открывалась в два. — А можно как-то быстрее?
— Нет, — отрезал Самойлов. — Это необходимые процедуры. Вы же хотите, чтобы вашему отцу стало лучше?
— Конечно, хочу, просто…
— Просто что? — в голосе доктора послышалось раздражение. — Что может быть важнее здоровья вашего отца?
Анна хотела возразить, сказать, что у неё тоже есть жизнь, обязательства, мечты. Но слова застряли в горле. Она знала, как это прозвучит. Эгоистично. Бессердечно. Поэтому она просто кивнула.
— Вы можете пойти в кафе, пока мы будем делать процедуры, — смягчился Самойлов. — Отдохните, выпейте чаю. Вам не обязательно всё время сидеть в коридоре.
— Спасибо, — Анна слабо улыбнулась. — Папа, ты справишься без меня?
Отец кивнул, и его повезли в процедурный кабинет.
Анна осталась одна в коридоре. Она достала телефон и набрала номер Марка, директора галереи.
— Марк, привет. Это Анна.
— Анна! Где ты? У нас катастрофа с развеской! Грузчики перепутали картины. Они повесили «Зимний сад» в южном зале, а «Лето в провинции» — в северном. Всё наоборот!
— Марк, я… — Анна сглотнула ком в горле. — Я не успею к двум. Я в больнице с отцом.
На другом конце линии воцарилось молчание.
— Опять? — наконец произнёс Марк. — Анна, это твоя выставка. Твой шанс. Мы год к этому готовились!
— Я знаю, — прошептала она. — Но я не могу его бросить.
— А себя ты можешь бросить? — в голосе Марка звучало не столько раздражение, сколько усталость. — Анна, это нездорово. Ты живёшь чужой жизнью.
— Неправда!
— Правда. Я вижу, как ты угасаешь. Год назад ты писала по три картины в месяц. А сейчас? Когда ты в последний раз брала в руки кисть?
Анна молчала. Она не могла вспомнить.
— Анна, я люблю тебя, ты знаешь. Но я не могу смотреть, как ты себя хоронишь заживо. Ты талантливая художница. У тебя должна быть своя жизнь.
— У меня есть своя жизнь, — возразила Анна без уверенности в голосе.
— Нет, милая. У тебя есть жизнь твоих родителей. Ты просто существуешь в ней, как тень. Это они живут через тебя, а не ты сама.
— Марк, прекрати, — Анна почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Ты не понимаешь. Он болен. Он мой отец.
— Я всё понимаю. Но ты уже пять лет откладываешь свою жизнь. А что потом? Когда ему станет хуже? Когда он… — Марк запнулся.
— Не смей! — Анна повысила голос, и несколько человек в коридоре обернулись на неё. — Не смей говорить об этом!
— Хорошо, — Марк вздохнул. — Просто подумай, чего хочешь ты сама. Не твоя мать, не твой отец. Ты.
Анна положила трубку и закрыла лицо руками. В глубине души она знала, что Марк прав. Но признать это означало признать, что последние пять лет она просто существовала, не жила.
К двум часам процедуры закончились. Анна встретила отца в коридоре перед кабинетом Самойлова. Он выглядел уставшим, но в его глазах было что-то новое — решимость.
— Поехали в твою галерею, — сказал он, когда Анна подкатила к нему коляску.
— Что? — она не поверила своим ушам.
— В галерею, — повторил отец. — Я хочу посмотреть на твои картины.
— Но мама… — начала Анна.
— Я позвонил ей. Сказал, что мы задержимся.
— И она согласилась?
Отец усмехнулся.
— Я не спрашивал её согласия. Я сообщил.
В этот момент из кабинета вышел Самойлов с папкой в руках.
— Анна Викторовна, можно вас на минуту?
Отец кивнул ей, и Анна последовала за доктором в кабинет.
— Присядьте, — Самойлов указал на стул. — Я хотел поговорить с вами о результатах.
Анна напряглась.
— Что-то плохое?
— Нет, наоборот, — Самойлов улыбнулся. — У вашего отца значительное улучшение. Очаг в мозге уменьшился. Речевые функции восстанавливаются. Есть надежда, что со временем он сможет обходиться без коляски.
— Это… это замечательно! — Анна почувствовала, как её захлёстывает волна облегчения.
— Да, это хорошая новость. Но я хотел поговорить о другом, — Самойлов посмотрел ей прямо в глаза. — О вас.
— Обо мне?
— Анна Викторовна, вы сильно изменились за эти годы. И не в лучшую сторону. Вы истощены — эмоционально и физически. У вас признаки глубокой депрессии.
— Я просто устала, — попыталась отмахнуться Анна.
— Нет, это не просто усталость. Это выгорание. Я вижу таких, как вы, каждый день — родственники, которые полностью посвящают себя уходу за больными. Знаете, чем всё обычно заканчивается? Они сами оказываются на больничной койке.
Анна молчала, глядя в пол.
— Вы талантливый человек, Анна. Я видел ваши работы в интернете. Эта забота об отце… она должна быть частью вашей жизни, но не всей жизнью. Понимаете?
— Я понимаю, — тихо сказала Анна. — Но они… они сделали меня центром своего существования. Я не могу просто уйти.
— Можете, — твёрдо сказал Самойлов. — И должны. Ради себя. И, как ни странно, ради них тоже. Созависимость разрушает всех её участников.
— Созависимость? — Анна подняла глаза.
— Именно. Ваша мать использует болезнь мужа, чтобы контролировать вас. А он… он позволяет ей это делать, потому что так проще. Это токсичные отношения, Анна. И они вас уничтожают.
Анна сидела, оглушённая его словами. Всё, что говорил Самойлов, она подсознательно знала сама. Но слышать это от постороннего человека было болезненно и отрезвляюще одновременно.
— Что мне делать? — спросила она, чувствуя себя потерянной.
— Начать жить своей жизнью, — просто ответил Самойлов. — Помогать родителям, но не растворяться в них. Заботиться, но не жертвовать собой. Любить, но не забывать о себе.
В галерею они приехали к трём. Открытие уже началось, и Анна, вкатывая коляску отца в просторный зал, чувствовала на себе удивлённые взгляды.
Марк увидел их первым и быстро подошёл.
— Анна! Ты всё-таки пришла! — он обнял её, а затем повернулся к отцу. — Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Рад, что вы смогли прийти.
Отец кивнул, оглядывая зал.
— Красиво, — произнёс он, указывая на картины.
Анна почувствовала, как её сердце сжимается от волнения и гордости. Всю жизнь она ждала от отца признания своего таланта. И вот сейчас, в этом простом слове, он дал ей больше, чем за все предыдущие годы.
— Пойдём, покажу тебе всё, — Анна повезла коляску между рядами картин, рассказывая о каждой, о замысле, о технике.
Отец внимательно слушал. Иногда задавал вопросы. Иногда просто кивал. Но в его глазах Анна видела искреннее внимание. Впервые за много лет она почувствовала себя не сиделкой, не дочерью-рабыней, а просто дочерью. И художницей.
Когда они остановились у последней картины — автопортрета, где Анна изобразила себя, стоящей у окна и смотрящей вдаль, отец долго молчал.
— Здесь ты настоящая, — наконец сказал он. — Грустная, но настоящая.
— Да, — согласилась Анна. — Это я сейчас.
— А какой ты хочешь быть?
Анна задумалась. Никто не задавал ей этого вопроса очень давно. Даже она сама.
— Свободной, — честно ответила она. — Счастливой. Собой.
Отец кивнул, словно получил подтверждение каким-то своим мыслям.
— Анна, — он взял её за руку своей слабой, но всё ещё крепкой рукой. — Я должен тебе кое-что сказать.
В этот момент раздался звонок мобильного. Звонила мать. Анна колебалась, глядя на экран.
— Не отвечай, — сказал отец.
— Но она будет волноваться.
— Пусть. Она всё равно всегда волнуется, — он слабо улыбнулся. — Послушай меня сейчас, пожалуйста.
Анна убрала телефон и присела рядом с коляской, глядя отцу в глаза.
— Я был плохим отцом, — начал он. — Требовательным, жёстким. Я всегда хотел, чтобы ты жила, как я считал правильным. Не как ты хотела.
— Папа, не надо…
— Надо, — он сжал её руку сильнее. — Когда я заболел, и ты стала заботиться обо мне, я почувствовал… удовлетворение. Словно наконец добился от тебя полного подчинения. Это было мелочно и эгоистично.
Анна молчала, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.
— Сегодня доктор показал мне мои снимки. Сказал, что я иду на поправку. Что скоро смогу ходить с тростью, — отец говорил медленно, тщательно выбирая слова. — И знаешь, о чём я подумал? Не о том, что мне станет легче. А о том, что тебе придётся вернуться к нам, когда ты только начала строить свою жизнь.
— Я никуда не уходила, папа, — возразила Анна.
— Уходила. В себя. В свои картины. И правильно делала, — он вздохнул. — Мы с мамой… мы не отпускаем тебя. Превратили в свою сиделку, в продолжение нас самих. Это неправильно.
Телефон зазвонил снова. И снова. И снова. Мать не сдавалась.
— Возьми трубку, — сказал отец. — И скажи ей.
— Что?
— Правду. Что ты больше не будешь нашей запасной жизнью. Что у тебя есть своя.
Анна смотрела на отца, не веря своим ушам. Всё её существо сопротивлялось этим словам — словам освобождения, которые она так долго ждала и которых так боялась.
— Она не поймёт, — прошептала Анна.
— Поймёт. Со временем. Или не поймёт. Но это уже будет не твоя проблема.
Анна глубоко вздохнула и ответила на звонок.
— Мама, я на открытии галереи. С папой. Мы вернёмся вечером, — её голос звучал твёрдо.
— Что значит «на открытии»? — голос матери дрожал от возмущения. — А лекарства? А обед? Ты всё бросила?
— Нет, мама. Я ничего не бросила. Просто сейчас я здесь. И папа тоже.
— Немедленно возвращайтесь домой! Слышишь? Немедленно!
Анна посмотрела на отца, потом на свои картины, развешанные по стенам. На людей, рассматривающих их. На Марка, который с надеждой наблюдал за ней.
— Нет, мама. Мы не вернёмся сейчас, — твёрдо сказала она. — Мы вернёмся вечером. А завтра я перееду обратно в свою квартиру.
— Что? — мать ахнула. — Ты бросаешь нас? После всего, что мы для тебя сделали? Эгоистка! Неблагодарная!
Анна закрыла глаза, чувствуя, как каждое слово матери бьёт по больному. Но сейчас было что-то ещё — осознание собственной правоты, собственной ценности.
— Я не бросаю вас, мама. Я просто начинаю жить своей жизнью. Я буду приезжать, помогать. Но я больше не буду жить вместо вас.
— Это всё твой Марк! Он тебя настраивает против нас!
— Нет, мама. Это моё решение. И папа его поддерживает.
— Виктор? — недоверчиво спросила мать. — Не может быть! Дай ему трубку!
Анна протянула телефон отцу. Тот взял его слабой рукой и произнёс неожиданно ясным голосом:
— Лида, послушай меня. Анна права. Она должна жить своей жизнью. Мы слишком многого от неё требовали. Хватит.
В трубке воцарилось молчание. Затем послышались рыдания.
— Вы оба! — сквозь слёзы проговорила мать. — Вы сговорились против меня! Я всю жизнь вам посвятила, а вы…
— Лида, — мягко перебил её отец. — Никто не против тебя. Мы просто хотим, чтобы Анна была счастлива. Разве ты не этого хочешь для дочери?
— Конечно, хочу! — воскликнула мать. — Но как же мы?
— Мы справимся, — уверенно сказал отец. — Я иду на поправку. Можем нанять помощницу на несколько часов в день. А Анна будет приезжать.
— Но это не то же самое!
— Нет, не то, — согласился отец. — Но так будет правильно.
Он отключил звонок и вернул телефон Анне.
— Она будет плакать, — сказала Анна. — Обвинять меня. Манипулировать.
— Будет, — согласился отец. — Какое-то время. Потом привыкнет.
— А если нет?
— Тогда это её выбор, — отец смотрел на неё с неожиданной нежностью. — Анна, ты помнишь, что я говорил тебе в детстве, когда ты боялась прыгнуть в воду?
Анна улыбнулась.
— «Страшно только до прыжка. Потом просто плывёшь».
— Вот именно, — отец слабо сжал её руку. — Просто плыви, девочка моя. Просто плыви.
Вечером, когда последние гости разошлись, Анна стояла у окна галереи, глядя на вечерний город. За спиной она слышала, как Марк расставляет стулья, как отец тихо переговаривается с ним о чём-то.
Телефон в кармане снова зазвонил. Мать. Анна взяла трубку.
— Да, мама.
— Вы скоро? — голос матери звучал непривычно тихо, без обычных обвинительных ноток.
— Через полчаса будем. Ты как?
— Нормально, — пауза. — Я приготовила ужин. И… я нашла твои приглашения. Они действительно были на холодильнике. Прости.
Анна закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то отпускает.
— Ничего, мам. Всё хорошо.
— Твои картины… они правда красивые? — в голосе матери звучала неуверенность.
— Да, мам. Приезжай посмотреть. Выставка будет идти месяц.
— Может быть, я… — мать запнулась. — Может быть, я приеду. Когда-нибудь.
— Буду ждать, — просто ответила Анна.
Когда она положила трубку, Марк подошёл к ней и обнял за плечи.
— Всё нормально?
— Будет нормально, — Анна улыбнулась. — Не сразу, но будет.
Она повернулась к отцу, который смотрел на неё с гордостью.
— Поехали домой, папа.
— Поехали, — кивнул он. — А завтра поможешь мне собрать твои вещи?
— Завтра, — согласилась Анна.
Она выключила свет в галерее и закрыла дверь. Впереди был долгий путь — к новой жизни, к себе, к примирению с прошлым. Но самый трудный шаг она уже сделала.
«Я больше не ваша запасная жизнь», — повторила она про себя, и эти слова звучали не как обвинение, а как обещание. Себе.
— Почему я должна уступать? Это мой дом, а не проходной двор для вашей семьи! — крикнула Яна