— Да ты совсем крыша поехала, Марина! — Игорь говорил негромко, но каждая буква звенела, как натянутая струна. — Мать просто намекнула, что у нас свободная комната есть, а ты уже стенку строишь, как на границе!
— Это не «у нас» свободная комната! — Марина не повышала голоса, и от этого её слова резали ещё острее. — Это в моей квартире комната свободна. Моей. Купленной на мои деньги, пока ты по съёмным хатам шлялся.
— Опять за своё… — Игорь провёл рукой по лицу, будто смахивая усталость. — Мы же муж и жена. Одна семья. Когда ты перестанешь делить на твоё и моё?
— Когда твои родственники перестанут делить мою жилплощадь, — отрезала она. — И если твоя мамаша ещё раз позвонит с намёками про «временно пожить», я ей сама в трубку всё объясню. Понятно и с примерами.
В подъезде хлопнула дверь, за стеной завыл пылесос. А в их кухне повисла такая тишина, что слышно было, как булькает вода в фильтре.
Смешно вспомнить, но всего полгода назад они раздавали в этом же подъезде конфеты соседям — мол, поженились, разделите наше счастье. Марина тогда в новый лаковый пол не могла наглядеться, в стерильный блеск собственной, наконец-то, прихожей. Игорь смеялся: «Ты здесь, как в операционной. Боишься след оставить». А она и боялась. Потому что каждый квадратный сантиметр этой трёшки был выстрадан. Не в переносном, а в самом прямом смысле.
Двадцать два года в бухгалтерии транспортной конторы. Ни одной лишней траты. Отпуск — раз в три года, да и то на даче у подруги. Обеды — контейнеры из дома. Коллеги крутили у виска: «Жизнь одна, Марин!» Она отмахивалась: «Вот свою квартиру куплю, тогда и заживу». И купила. Ипотека, пятнадцать лет. Не в центре, конечно, зато новостройка, и окна — не в стену соседнего дома, а на чахлый, но всё-таки парк.
Ремонт делала полгода, дотошно выбирая каждую ручку, каждую плитку. Это был её мир, её крепость. Ей казалось, отсюда и начнётся новая жизнь.
Игорь появился в ней почти сразу, как только она заселилась. Знакомые сводили. Спокойный, с хорошими руками (работал мастером по ремонту бытовой техники), смотрел прямо и слушал внимательно. Ей, привыкшей к собственному обществу, эта мужская сосредоточенность показалась надёжностью.
— У тебя тут уютно, — сказал он тогда, осматриваясь. — По-хозяйски. Чувствуется забота.
Она расплылась. Эти слова были дороже комплиментов.
Расписались в мае, скромно. Марина даже платье белое не надела — просто хороший костюм. Но чувствовала себя королевой. На фото она смеётся, запрокинув голову, а Игорь смотрит на неё снизу вверх, улыбаясь. Кадр получился счастливым.
Быт съедает сказку не спеша, по крошкам. Первая крошка упала через месяц, когда к ним за чаем заглянула Галина Петровна. Разговор вёлся о чём-то отвлечённом, пока свекровь не спросила, глядя куда-то поверх Марининой головы:
— А три комнаты — это хорошо. Просторно. У моего Алёшки, знаешь, опять съёмную квартиру хозяин продаёт. Сынуля мой опять с семьёй на улице может оказаться. С маленьким-то ребёнком…
Марина вежливо покивала: «Да, тяжёлые времена». Но внутри что-то ёкнуло. Галина Петровна произнесла это с такой лёгкостью, будто речь шла не о возможном переезде в чужой дом, а о передаче пары лишних банок солений.
Игорь заговорил о брате недели через две. Сидели вечером, ужинали.
— Мариш, а давай предложим Алёхе с Юлькой пожить у нас? Ненадолго. Месяц. Пока новое жильё ищут. Комната-то пустая.
Марина отложила вилку.
— Игорь, мы с тобой только обжиться начали. Я не готова в коммуналку превращаться.
— Какая коммуналка? — он нахмурился. — Родной брат. Они тихие, ребёнок маленький. Помешают тебе?
— Не в помехах дело. Я просто не хочу.
— Жёсткая ты, — вздохнул он, и в его глазах промелькнуло разочарование, словно она в чём-то существенном провинилась.
Они приехали в воскресенье. Без звонка. Марина вернулась из магазина с двумя пакетами — и застыла на пороге. В прихожей, на её блестящем полу, стояли три огромных чемодана и сумка-тележка. Из гостиной доносился громкий смех и голос Галины Петровны:
— Игорь, покажи, где у вас полотенца лежат! Мишутке руки вытереть надо!
Алексей, брат Игоря, вынес из кухни стул и поставил посреди коридора, будто так и надо.
— О, Марина! Здорово! — сказал он, как будто они виделись вчера. — Мы к тебе. Выручай. Нас с квартиры съехали, а новая только через три недели свободна будет.
— Вы… не предупредили, — выдавила Марина.
— А чего предупреждать? — из гостиной вышла Галина Петровна, вытирая руки о фартук Марины. — Свои же. Я Игорю звонила, он разрешил. Он хозяин, он же муж.
С этого всё и началось. Ад тихий, бытовой, воняющий чужим супом и детскими пелёнками.
Первые дни Марина скрипела зубами и терпела. Думала: три недели — не вечность. Но «три недели» растянулись на месяц, а разговоры о новой квартире как-то сами собой сошли на нет. Галина Петровна обосновалась на кухне, будто это её законная территория. Переставила банки в шкафчиках «поудобнее». Завесила Марину штору на балконе своей, в крупных розах. Марина молчала.
Потом пропал её любимый крем. Дорогой, из аптеки, на полке в ванной.
— Юль, ты не видела мой крем? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— А, это зелёный такой? — Юля покраснела. — Я Мише руки мазала, у него шелушится. Он у вас, кстати, очень хороший, сразу помог.
Марина вышла, закрыла за собой дверь в спальню и долго сидела на кровати, глядя в одну точку.
Вечером она сказала Игорю:
— Они пользуются моими вещами. Без спроса.
— Ну и что? — он смотрел телевизор, не оборачиваясь. — Кремом помазались. Не золото же твоё.
— Не в креме дело! — голос у неё сорвался. — Они ведут себя как дома!
— Они и дома, — спокойно сказал Игорь. — Мать, брат. Моя семья.
— А я твоя семья?
Он повернулся, и в его взгляде она увидела неподдельное удивление.
— Ну, ты же… жена. Ты со мной. А они… кровные.
В ту ночь она не спала. Лежала и слушала, как за стенкой в гостиной Алексей смотрит футбол и матерится на телевизор. Слышала, как Галина Петровна ходит по коридору, бормочет что-то себе под нос. Чувствовала чужой запах, который пропитал её дом.
А наутро случился скандал из-за стиральной машины. Галина Петровна загрузила своё бельё вместе с детскими пелёнками и включила режим кипячения, хотя Марина сто раз говорила, что машинка новая, деликатная, и так нельзя. Когда та открыла люк, оттуда пахло гарью и паром.
— Что вы сделали? — тихо спросила Марина.
— Чего панику разводишь? — огрызнулась свекровь. — Машинка должна всё выдерживать, раз уж такую дорогую купила. Моя, советская, двадцать лет пахала!
Марина посмотрела на Игоря. Он стоял, уткнувшись в телефон, и делал вид, что ничего не происходит.
— Всё, — сказала Марина. — Хватит.
— Чего хватит-то? — подняла брови Галина Петровна.
— Вам нужно съехать. Всегда. До конца недели.
Наступила тишина. Потом Галина Петровна фыркнула:
— Слышали, Игорь? Твоя жена нас на улицу выставляет.
Игорь поднял голову. Лицо у него было серое, уставшее.
— Марина, не надо сцен.
— Это не сцена. Это ультиматум. Или они уезжают, или уезжаешь ты с ними.
— Да как ты смеешь! — Галина Петровна сделала шаг вперёд, и Марина вдруг чётко увидела, от кого у Игоря эти вкрадчивые, плавные движения. — Это мой сын! Он здесь столько же прав имеет, сколько и ты!
— Нет, — холодно сказала Марина. — Нисколько. Квартира куплена до брака. Только моя. И вы здесь — гости, которые засиделись.
Она повернулась и ушла в спальню, защёлкнула замок. Селёдочный ключ, старый, ещё от квартиры родителей. Впервые воспользовалась.
Слышала, как за дверью голоса: возмущённый — Галины Петровны, плачущий — Юли, ворчливый — Алексея. Игорь что-то говорил, тихо, успокаивающе. Потом шаги, хлопанье дверцами шкафов. Она прижалась лбом к прохладному стеклу окна и смотрела, как внизу, во дворе, женщина выгуливает таксу. Обычная жизнь. А здесь, в её доме, окопались чужие люди и отвоевали себе право хозяйничать.
Дверь спальни дрогнула от удара.
— Марина! Выйди и поговори нормально! — Это был Игорь. Злой, чужой.
— Разговор был, — сказала она в дверь. — Решение принято.
— Ты разрушаешь семью!
— Я её спасаю. Свою. Остальное — не моя забота.
Она слышала, как он тяжко дышит за дверью. Потом шаги отступили.
Всё затихло только к полуночи. Марина вышла. В квартире было пусто. На кухонном столе лежала записка, написанная карандашом на обрывке газеты: «Уехали к маме. Ты довольна?»
Она взяла листок, смяла его и бросила в ведро. Ни да, ни нет. Просто пустота.
Они вернулись через три дня. Без звонка, конечно. Марина как раз разбирала на балконе коробки со старыми книгами, когда услышала ключ в замке. Её ключ. Игорев.
Вошли все. Галина Петровна — с видом полководца, вернувшегося на завоёванные позиции. Алексей с Юлей — с виновато-упрямыми лицами. Игорь шёл последним, не глядя на жену.
— Мы подумали, — звонко начала свекровь, снимая пальто и вешая его на Маринин крючок у зеркала, — что ты погорячилась. Всем бывает. Мы люди не злопамятные. Решили вернуться и забыть этот неприятный инцидент.
Марина стояла, вытирая пыльные руки о старые джинсы. Смотрела на Игоря. Он уставился в пол, руки в карманах куртки.
— Игорь, — позвала она. Тихо. — Объясни.
Он поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни упрёка. Была какая-то тупая, животная покорность.
— Мать сказала… что мы никуда не поедем. Что это… глупости. Что семья должна быть вместе.
— Какая семья? — переспросила Марина. Её голос прозвучал чересчур громко в тишине прихожей.
— Ну как какая… — он мотнул головой в сторону родни. — Вот. Мы.
Вот так. Просто. Оказалось, в его голове жила совсем другая конфигурация. Не он и она — муж и жена. А он и они — кровная семья. А она — приложение, жена, которая должна вписаться. Не вписалась — её проблема.
— Понятно, — сказала Марина. — Тогда собирайте вещи. Сейчас же. И ключ отдайте.
— Какой ключ? — насторожилась Галина Петровна.
— Мой ключ. От моей квартиры. Который я дала только Игорю. Не вам всем.
— Он муж! Он имеет право! — голос свекрови зазвенел.
— Не имеет, — устало сказала Марина. Она вдруг почувствовала невероятную усталость. — По закону не имеет. Собственник — я. Прописан здесь только я. Вы все здесь — на птичьих правах. Которые я отменяю.
Она подошла к Игорю, протянула руку.
— Ключ.
Он молчал. Не двигался.
— Игорь, не отдавай! — скомандовала мать.
Он заёрзал, рука в кармане шевельнулась. Лицо было искажено внутренней борьбой, жалкой и беспомощной.
— Я… не могу, — пробормотал он. — Они же…
— Ключ, — повторила Марина. Без угрозы. Констатируя факт.
И тут Алексей, молчавший всё это время, грузно шагнул вперёд.
— Да перестаньте вы кошмарить человека! — рявкнул он, и Марина почуяла запах перегара. — Живём и живём. Теснота, конечно, но не помираем же. Ты, Марина, слишком много на себя берёшь. Женщина должна быть мягче.
Его слова, эта дешёвая, бытовая философия, стали последней каплей. Марина развернулась, прошла в спальню, достала из ящика тумбочки папку с документами. Вернулась, раскрыла её перед Игорём.
— Видишь? Свидетельство о регистрации права. Одна фамилия. Моя. Теперь ты видишь? Или тебе мама не разрешает глазами двигать?
Игорь взглянул на бумагу, потом на мать, снова на бумагу. Рука его медленно вышла из кармана. В пальцах блеснул ключ.
— Игорь! — взвизгнула Галина Петровна.
Он бросил ключ на пол, в середину круга, будто играли в «выбивалы». Металл звякнул о ламинат.
— Забирай, — хрипло сказал он. — Свою собственность.
— Спасибо, — сказала Марина, поднимая ключ. — Теперь — вещи. И чтобы через час вас здесь не было.
Выставление заняло больше часа. Они копались, вздыхали, Галина Петровна причитала: «Куда мы в ночи-то с ребёнком?», Алексей бубнил что-то про «суд и прокуратуру». Марина стояла у входной двери и молча ждала. Без телефона в руках, без нервного курения — просто ждала. Эта пассивность, это спокойное ожидание действовали на них сильнее криков. Они тащили чемоданы в подъезд, на лестничную площадку. Юля плакала, укачивая сонного Мишку.
Игорь вышел последним. Он остановился на пороге, в проёме между её миром и внешней тьмой подъезда.
— Я думал, ты другая, — сказал он глухо.
— Я так и есть — другая, — ответила Марина. — Я та, которая не разрешает топтать свою жизнь. Жаль, ты этого не разглядел.
Он кивнул, не глядя, и вышел. Дверь закрылась. Марина повернула ключ, щёлкнул засов. Потом щёлкнул второй, верхний. Механизмы сработали чётко, с властным, металлическим звуком.
Тишина. Настоящая. Без футбола, без детского плача, без назидательного голоса свекрови. Она обошла всю квартиру. Везде следы вторжения: пятно на диване, сдвинутые в гостиной стулья, её дорогая сковорода с облезлым тефлоном, стоящая в раковине. Запах чужих духов, лука, детской присыпки.
Она открыла все окна. Ноябрьский холодный воздух хлынул внутрь, смешиваясь с духотой. Она стояла посреди гостиной, вдыхала этот стылый поток и чувствовала, как внутри что-то оттаивает, шевелится, пробивается к жизни.
Позвонил он через два дня. Не Игорь. Его мать.
— Довольна? — спросила Галина Петровна без предисловий. Голос был ровный, ледяной.
— Да, — честно ответила Марина.
— Разбила семью. Сердце сыну покалечила. Надеюсь, тебе одной в твоих квадратных метрах будет хорошо. Очень надеюсь.
— Мне будет хорошо, — сказала Марина. — Потому что это моё. И я здесь теперь не воюю, а живу. Передай Игорю, что заявление на развод я отправлю по почте. Пусть подпишет.
— Бессердечная ты, — прошипела свекровь. — Расчётливая.
— Нет, — возразила Марина. — Я просто устала отдавать то, что принадлежит только мне. А вы все… вы просто привыкли брать. Без спроса. Извините, у меня дела.
Она положила трубку. Рука не дрожала. На душе было тихо и пусто, как в чистой, вымеренной комнате после генеральной уборки.
Развод прошёл тихо, по обоюдному согласию. Игорь подписал бумаги, не встретившись с ней. Через месяц пришло решение суда. Марина положила синюю корочку в ту же папку, где лежало свидетельство на квартиру. Закрыла шкаф.
Жизнь наладилась с неожиданной, будничной простотой. Она записалась на курсы, о которых давно мечтала. Купила себе новое кресло, взамен того, на котором сидел Алексей и вминал в обивку крошки. Начала потихоньку перекрашивать стены — свекровины обои с розами она содрала в первый же вечер.
Иногда, поздно возвращаясь с курсов, она заставала соседку сверху, Катерину, которая выгуливала свою старую таксу. Та качала головой:
— Одной-то не скучно? У меня племянник есть, хороший мужчина, одинокий. Познакомить?
Марина улыбалась и отказывалась. Ей не было скучно. Ей было… достаточно. Себя, своих мыслей, своего выстраданного, отвоёванного пространства.
Однажды, уже в начале декабря, когда ударил первый настоящий мороз и снег скрипел под окнами, она нашла в почтовом ящике открытку. Без марки, кто-то сунул прямо в щель. Дешёвая, с блёстками и надписью «С Рождеством!». Внутри, корявым, знакомым почерком было написано: «Марина, прости. Я был слеп. Игорь».
Она подержала открытку в руках, потом аккуратно разорвала её пополам и выбросила. Не из злости. Просто это письмо из другой жизни, которая её больше не касалась. Прощение или непрощение — это теперь было не про него, а про неё. И она себя уже простила — за ту слабость, что когда-то пустила в свою крепость чужих людей с чемоданами.
Она включила свет в гостиной, поставила чайник. За окном темнело, в окнах напротив зажигались жёлтые квадраты. Кто-то спешил домой к семье, к ужину, к ссорам, к примирениям. А она стояла у своего окна, пила горячий чай и смотрела на свой отражённый в тёмном стекле силуэт. Одинокий. Целый. Непокорённый.
— Вы что, думали, я просто так отдам участок?! — взорвалась Арина, тыкая пальцем в поддельную дарственную. — Готовьтесь к суду!