Голос мужа грохотал где-то над ухом, словно кузнечный молот. Я с трудом разлепила глаза. Веки были тяжелыми, горячими, будто налитыми свинцом. Озноб бил так, что зубы выстукивали дробь, а пуховое одеяло казалось тонкой простынкой на ветру.
— Сережа, — прохрипела я, пытаясь сглотнуть колючий ком в горле. — У меня температура… Мне плохо. Дай воды, пожалуйста.
— Воды ей! — Сергей резко сдернул с меня одеяло. Холодный воздух квартиры обжег разгоряченную кожу. — А мне кто ужин даст? Я с работы пришел, голодный как волк, а она тут валяется! В доме свинарник! Ты баба или кто? Обязанности свои забыла?
Я сжалась в комок, пытаясь сохранить остатки тепла. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна.
— Вставай, кому говорю! — он пнул край кровати. — Нечего тут комедию ломать. Тридцать восемь — это не смерть. Я вон с тридцать семь и пять на работу ходил, и ничего, не развалился. А ты дома сидишь, выходной у нее, видите ли, и даже макароны сварить не можешь!
— Я не могу встать… — шепнула я, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза.
— Не можешь? Значит, заставим!
Он схватил меня за руку и рывком потянул на себя. Мир качнулся и перевернулся.
***
А ведь я его любила. Или думала, что любила. Жалела — точно.
Мы живем вместе семь лет. Квартира моя, досталась от бабушки. Старенькая «двушка», но своя, без ипотек. Я работаю старшим администратором в медицинском центре. Работа на ногах, нервная, пациенты разные бывают, к вечеру спина гудит так, что выть хочется. Но зарплата хорошая, стабильная.
А Сережа… Сережа — «непризнанный гений». По образованию инженер, но по специальности работать ему «скучно и мало платят». Последние два года он «таксует». На моей машине, между прочим. Кредит за которую плачу я.
Только вот денег с этого таксования я не вижу.
— Лен, ну бензин подорожал, — разводит он руками.
— Лен, масло поменять надо, запчасти конских денег стоят.
— Лен, гаишники оштрафовали ни за что!
В итоге его «заработка» хватает ему на сигареты, пиво и обеды в кафешках, пока он ждет заказы. А коммуналку, продукты, бытовую химию и тот самый кредит тяну я.
Дома он — царь и бог. Приходит, бросает куртку на пуфик в прихожей (хотя вешалка в полуметре), разувается посреди коридора и идет на диван.
— Я устал, я за рулем, у меня стресс, — заявляет он и включает телевизор или утыкается в телефон.
А я, придя после двенадцатичасовой смены, встаю к плите. Потому что «мужчину надо кормить мясом», потому что «пельмени из магазина — это отрава», потому что «у меня от твоей быстрой еды изжога».
И я готовила. Стирала его носки, которые находила под диваном, за креслом, а однажды даже на кухонном столе. Мыла за ним посуду, потому что «не мужское это дело — в жире ковыряться».
Вчера я почувствовала себя плохо еще на работе. Домой приползла уже в бреду. Упала на кровать, даже не раздевшись. Сережа пришел поздно, навеселе, увидел, что ужина нет, поворчал, съел бутерброды и завалился спать. А утром ушел, даже не спросив, жива ли я.
И вот он вернулся.
***
Он тащил меня на кухню, как нашкодившего щенка. Ноги мои подкашивались, голова гудела колоколом.
— Смотри! — он ткнул меня носом в раковину. — Смотри, во что ты превратила кухню!
В раковине высилась гора посуды. Грязные тарелки с засохшим кетчупом, жирная сковорода, кружки с недопитым чаем, в котором уже плавали окурки. На столе — крошки, пятна от пролитого пива, пустая коробка из-под пиццы (видимо, вчера он все-таки заказал себе еду, но мне не предложил).
Запах стоял невыносимый. Кислый запах грязной посуды смешивался с ароматом перегара, исходящим от мужа.
— Я… я это не пачкала, — прошептала я, опираясь о столешницу, чтобы не упасть. — Я два дня ничего не ела… Это твоя посуда, Сережа.
— Моя?! — взревел он. — Ах ты, неблагодарная! Я работаю, деньги в дом несу, а ты мне будешь указывать, чья посуда? Твое дело — мыть! Твое дело — обеспечивать уют! А ты что? Лежишь, тушу свою греешь?
Он схватил со стола грязную кружку и швырнул ее в раковину. Осколки брызнули во все стороны. Один маленький кусочек керамики отскочил и царапнул мне щеку. Я почувствовала, как по коже потекла тонкая струйка крови.
— Мой! — заорал он. — Сейчас же! И чтобы через час был борщ! А не сваришь — я твой телефон об стену разобью, чтобы ты скорую себе не вызвала. Лечись трудом, говорят, помогает!
И тут он сделал то, что стало последней каплей.
На столе стояла моя любимая орхидея. Единственное живое существо в этом доме, кроме меня, которое не требовало, а просто цвело. Сережа, размахивая руками, задел горшок. Цветок упал на пол, рассыпав землю и кору по линолеуму. Нежный стебель с белыми бутонами надломился.
— Ой, да и хрен с ним, с веником твоим! — рявкнул он, увидев мой взгляд. — Мусор только от него. Давай, убирай это тоже!
Я смотрела на сломанный цветок. На грязную жирную гору в раковине. На красное, потное лицо мужа, в котором не было ни капли сочувствия, только злоба и желание утвердиться за счет слабого.
Внутри меня, сквозь жар лихорадки, вдруг поднялась ледяная волна. Она остудила голову, уняла дрожь в руках. Это была ярость. Чистая, дистиллированная ярость человека, которого загнали в угол.
— Убирать, значит? — тихо спросила я.
— Что ты там мямлишь? Громче говори! — он шагнул ко мне, нависая.
— Я говорю: будет тебе уборка.
Я развернулась, взяла со стола тяжелую чугунную сковородку (ту самую, которую он поленился помыть и оставил на столе). Жир капал с нее на пол, но мне было плевать.
— А ну отошел, — сказала я. Голос был хриплым, но таким страшным, что Сергей попятился.
— Ты че, Ленка? Ты че удумала? Положи сковороду!
Я прошла мимо него в коридор. Он, ошарашенный, посеменил следом.
Я открыла шкаф-купе. Выдернула с вешалки его любимую кожаную куртку. Швырнула на пол. Следом полетели джинсы, рубашки, свитера.
— Ты че творишь, дура?! — взвизгнул он. — Это мои вещи!
— Вот именно! — рявкнула я, чувствуя, как адреналин заменяет мне силы. — Это мусор! В моем доме! И я начинаю генеральную уборку!
Я метнулась в кладовку, схватила рулон больших черных мешков для мусора. Вернулась, расправила один и начала с остервенением запихивать туда его одежду. Прямо с вешалками. Прямо комом.
— Стой! Не смей! — он кинулся ко мне, пытаясь вырвать пакет.
Я размахнулась сковородкой. Не ударила, нет. Просто показала, что готова. Жир с края сковороды брызнул ему на светлую футболку.
— Только тронь, — прошипела я. — Я сейчас полицию вызову. И скажу, что ты меня избил. Царапина на лице есть. Синяки на руке, где ты меня тащил, — уже проступают. Ты знаешь, Сережа, как у нас к домашним тиранам относятся? Тебя в обезьянник заберут до выяснения. А я сниму побои.
Он замер. В его глазах появился животный страх. Он знал, что я работаю в медцентре, знал, что справку мне дадут любую и по всем правилам.
— Лен, ну ты чего… Ну погорячился я… Ну температура у тебя, бредишь… Давай я сам помою, а? — заскулил он, меняя тон с господского на холопский.
— Поздно, Сережа. Поезд ушел. И такси твое уехало.
Я завязала первый мешок и швырнула его к входной двери. Принялась за второй. Сгребла с полки его обувь. Грязные кроссовки полетели вперемешку с зимними ботинками.
— Ключи от машины, — потребовала я, не прекращая паковать его барахло.
— Лен, ну мне работать надо…
— Ключи! — я гаркнула так, что у самой в ушах зазвенело. — Машина на меня оформлена! Кредит на мне! Ты больше к ней не прикоснешься!
Он дрожащими руками достал брелок из кармана джинсов и положил на тумбочку.
— Вон, — я открыла входную дверь настежь. — Забирай свои мешки и выметайся.
— Куда я пойду? Ночь на дворе! Зима!
— К маме своей иди! Она тебя пожалеет! Скажет, какая жена плохая, не захотела с температурой сорок тебе, борову здоровому, тарелку помыть! Вон!
Я начала выталкивать мешки на лестничную площадку.
— Ты пожалеешь! — злобно прошипел он, хватая куртку, которая не поместилась в пакет. — Приползешь еще! Кому ты нужна, больная и старая!
— Уж точно не тебе, дармоед!
Я вытолкнула его в спину. Он споткнулся о порог, чуть не упал, схватил свои мешки.
— Стерва! — крикнул он уже с лестницы. — Психопатка!
— Ключи от квартиры! — вспомнила я.
— Подавись!
Связка ключей звякнула о кафельный пол подъезда.
Я захлопнула дверь.
Закрыла на верхний замок. На нижний. На задвижку.
Прислонилась спиной к холодному металлу двери и сползла на пол.
Сковородка выпала из руки, глухо ударившись о ламинат.
Меня трясло. Зубы стучали так, что казалось, сейчас раскрошатся. Но это был уже не только озноб от болезни. Это был отходняк.
Я сидела в темном коридоре, среди разбросанной земли от орхидеи, и плакала. Не от жалости к нему. И не от жалости к себе. Я плакала от облегчения.
Как будто огромный, вонючий нарыв, который мучил меня годами, наконец-то вскрылся.
Потом я нашла в себе силы встать.
Выпила жаропонижающее.
Заказала доставку еды — куриный бульон и пиццу. Дорого? Плевать. Я сэкономила на содержании здорового мужика.
Зашла на кухню. Сгребла всю грязную посуду — ту самую гору — в мусорный пакет. Вместе с тарелками. Вместе с вилками.
Мне не жалко. Я куплю новые. Чистые. Свои.
Вытерла пол. Подняла орхидею. Поставила ее в банку с водой — может, еще даст корни. Она живучая. Как и я.
Через час курьер привез еду. Я ела горячий бульон, сидя в чистой постели, и смотрела, как за окном падает снег.
Телефон разрывался от звонков свекрови. Я видела ее имя на экране и чувствовала… ничего. Просто пустоту.
Я нажала кнопку «Заблокировать».
В квартире было тихо. Воздух стал чище — запах перегара и дешевых сигарет выветривался через открытую форточку.
Я была больна, у меня была температура, но я чувствовала себя абсолютно, невероятно здоровой. Потому что главную заразу из своей жизни я только что выставила за дверь.
— Ты из моей квартиры никуда не уйдёшь! — заявила свекровь невестке и преградила ей путь. — Вот муж вернётся тогда и…