— Ключи у вас? Нет? Тогда наследство моё, а вы – просто бывшие! – дверь с грохотом захлопнулась, и этот звук, будто выстрел, ещё долго стоял в ушах у Михаила. Он так и остался стоять на лестничной площадке, в пальто нараспашку, глядя на щербатую краску.
А в квартире Марина облокотилась о косяк, слушая, как его шаги затихают внизу. Сердце колотилось не от волнения, а от тихой, холодной ярости. Словно в голове кто-то переключил тумблер. Всё. Больше никакого «терпи, ради семьи». Никакого «сама виновата». Просто – всё.
И началось это не сегодня. Месяцем раньше, в ноябре, когда с неба лилась не то вода, не то снежная крупа, и весь мир казался одним большим грязным комом.
***
— Марин, ты в своём уме? – голос Михаила, сиплый от вечерних сигарет, перебил бормотание телевизора. Он не кричал, нет. Кричал бы лучше. Это было привычное, въевшееся в стены квартиры ворчание. – Десять вечера, я с трёх смены, желудок к позвоночнику прилип, а ты даже плиту не зажгла?
Она стояла у раковины, глядя, как за окном фонарь окрашивает мокрый асфальт в жёлтое машинное масло. В руке – запотевшая банка с консервированной фасолью. Ужин. Обещанные котлеты так и не слепились – не было сил после восьми часов над отчётами в душной конторе. Не ответила. Молчание было её главным оружием последние два года. И главной тюрьмой.
— Я тебя спрашиваю! – он щёлкнул пальцами перед её лицом, как перед нерадивой официанткой. Запахло бензином и чужим потом с его куртки.
— Сейчас разогрею, – сказала она, и голос прозвучал плоским, как доска. – Через пять минут.
— Через пять, через пять… У тебя всегда «через пять». Мозги бы так работали, как язык.
Она поставила сковороду на огонь, и шипение масла заполнило паузу. Когда-то они готовили вместе. Он резал лук, плакал преувеличенно, она смеялась. Потом он сменил работу, устроился в большой автосервис за городом. Стал «ответственным», «добытчиком». И принёс домой этот тон – начальника гаража, раздающего указания слесарям. А она, бухгалтер в полумёртвой фирме, стала «штатной единицей». Единицей, которая должна обеспечивать тыл.
— Вчерашний суп остался, — сказала она, наливая ему в тарелку.
— Опять эта бурда? – он скривился, но ложку взял. – У мамы вчера настоящий обед был. Гуляш, с подливой. Картошечка рассыпчатая.
«У мамы». Эти два слова, как ключ, отпирали в нём что-то детское, капризное. Светлана Петровна. Жила в сорока минутах езды, но её присутствие в их квартире было осязаемым, как запах дешёвого одеколона, которым она щедро поливалась.
— Так съезди к маме, поужинай, — выдохнула Марина, садясь напротив с чашкой чая.
Он шумно положил ложку.
— Это что за намёки? Мать меня приголубить хочет, а ты ревнуешь?
— Я не ревную. Я устала от сравнений.
— А я устал приходить в дом, где меня не ждут! Где жена смотрит сквозь, как на пустое место!
Она подняла на него глаза. Похудел, осунулся. Под глазами – синяки от недосыпа. Чужая жизнь, к которой она не имела отношения уже очень давно.
— А ты сам тут бываешь, Миша? Ты – дома? Или ты только ночуешь? Придёшь, поешь, телевизор, и на боковую. Мы с тобой месяц нормально не разговаривали.
— О чём разговаривать? – он развёл руками. – Ты зарплату принесла? Принесла. Я – принёс. Квартплату оплатили? Оплатили. Какие разговоры? Живём как люди.
— Как люди, — повторила она. — Да.
В этот момент зазвенел домофон. Звонок был длинный, настойчивый. Михаил встрепенулся, лицо просветлело.
— Мама, наверное. Говорила, что заедет.
Он побежал открывать. Марина осталась сидеть, слушая, как в прихожей раздаются приглушённые восторги, шуршание пакетов. Потом они вошли на кухню вместе. Светлана Петровна, в пуховом пальто цвета молодой хвои, с морозным румянцем на скулах.
— Мариночка, здравствуй! – голос сладкий, сиропный. – Ой, ты совсем хозяйкой стала, ужинаешь так поздно. Это же желудку вредно, Мишенька.
— Я только с работы, мам, — сказал Михаил, и в его голосе зазвучали знакомые Марине нотки – чуть капризного мальчика.
— Знаю, знаю, замучили тебя, родной. Я тебе кое-что привезла. Настоящий домашний суп, с мясом. И пирожки. Говядина с капустой, твои любимые.
Она вынимала из сумки контейнеры, и кухня наполнилась запахом чужой, правильной еды. Маринина фасоль в одно мгновение стала символом её полной несостоятельности.
— Спасибо, Светлана Петровна, — механически сказала Марина.
— Не за что, доченька. Надо же мужика поддерживать. Он у нас кормилец. А ты вот всё на своей конторке сидишь… Не надоело? Девушка молодая, могла бы и карьеру сделать. Ирина, дочка моей подруги, так вон в двадцать пять уже заместителем директора стала. В торговом центре.
— У меня нет такого рвения, — отрезала Марина.
— Рвения нет, — вздохнула свекровь, устраиваясь за столом, как судья на трибуне. — Ну, что ж, кому что. Кто-то орлами летает, а кто-то в курятнике сидит. Только потом не жалуйся, что жизнь мимо прошла.
Михаил уплетал привезённый суп, громко чавкая. Он не вступался. Никогда не вступался. Ему, видимо, нравилось это – быть яблоком раздора между двумя женщинами. Чувствовать себя ценным.
— Кстати, о жизни, — не отставала Светлана Петровна, разминая в изящных пальцах бумажную салфетку. — Вы тут про отпуск думали? Мы с подругами в Турцию на майские собираемся. Всё включено. Вам бы тоже не помешало. Развеяться. Только, Марин, тебе надо бы форму подтянуть. Купальник, а то… Ты не обижайся, у тебя же кость широкая, после родов…
— Детей у нас нет, — холодно напомнила Марина.
— Ну, это временно, Бог даст! – воскликнула свекровь, но в глазах её мелькнуло удовлетворение. Она всегда намекала, что Марина – «неполноценная» женщина. И по хозяйству слабая, и ребёнка дать не может. Хотя врачи говорили, что всё в порядке, просто не получалось.
Марина встала и стала молча мыть свою чашку. Смотрела на струю воды и думала о том, как было бы хорошо открыть окно и вдохнуть полной грудью этот ноябрьский промозглый воздух. Выпрыгнуть. Убежать.
— Ты чего встала? – спросил Михаил. — Мама с тобой разговаривает.
— Всё, что нужно, я уже услышала, — сказала Марина, не оборачиваясь.
Наступила тягучая тишина. Потом Светлана Петровна тихо, но очень чётко произнесла:
— Невестка у нас обидчивая. Прямо не знаю, в кого. У нас в роду таких не было.
Марина выключила воду. Повернулась. Лицо её было спокойным, только руки дрожали.
— Светлана Петровна. Я вас не оскорбляю. Я не обсуждаю вашу фигуру, вашу работу, вашу жизнь. У меня хватает ума понять, что у каждого свой путь. Дайте и мне пройти мой. Хотя бы здесь, на моей кухне.
Кухня повисла в ледяном недоумении. Михаил остолбенел с ложкой на полпути ко рту. Свекровя побледнела, её накрашенные губы сложились в тонкую ниточку.
— Мишенька… Ты слышишь, как твоя жена разговаривает с твоей матерью?
Михаил опомнился. Швырнул ложку в тарелку.
— Марина, извинись! Немедленно!
— За что? – спросила она. Ей вдруг стало смешно. До истерики. – За то, что попросила не лезть в мою жизнь? Извините, пожалуйста. Очень извиняюсь.
— Вон! – закричал он, вскакивая и показывая пальцем в сторону комнаты. – Вон из кухни! Пока не остынешь!
Она посмотрела на него. Долгим, изучающим взглядом. Будто видела впервые. Этот красный от гнева человек в засаленной футболке был когда-то её любимым. Они выбирали эту плиту вместе, спорили о цвете обоев. Теперь он выгонял её с её же кухни по приказу своей матери.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я уйду.
И она ушла. Не в комнату. В прихожую. Надела старое пальто, взяла сумочку, вышла на лестницу. Дверь за собой не захлопнула. Спускалась по ступенькам, не чувствуя ног. На улице её обдало холодной изморосью. Она шла, куда глаза глядят, по темным переулкам своего спального района. Остановилась у детской площадки, села на мокрую качель. И только тут, в полной тишине, дрожь вырвалась наружу. Она плакала не из-за оскорблений. Она плакала от стыда. Стыда за то, что позволила дойти до такого. Что десять лет своей единственной жизни отдала на то, чтобы быть фоном, обслуживающим персоналом, мишенью для критики.
Достала телефон. В заметках набрала одну фразу: «Хватит». Потом другую: «Я ухожу».
Сидела долго, пока холод не проник сквозь все слои одежды. Потом встала и побрела обратно. В квартире было тихо. Гостиная пуста. В спальне – храп. Михаил спал. Мать, видимо, уехала. На кухне – гора немытой посуды, их тарелки и контейнеры свекрови.
Она не стала ничего мыть. Разлила остатки супа в раковину, выбросила пирожки в мусорное ведро. Спокойно, методично. Потом взяла тряпку и вытерла стол, где сидела Светлана Петровна. Стерла следы.
Легла на диван в гостиной, укрылась пледом. Спать не хотелось. В голове, с невероятной ясностью, начали выстраиваться планы. Комната в Подольске, доставшаяся от тётки. Маленькая, в хрущёвке, но своя. Завещание надо было оформить, она всё откладывала. Зарплата – копейки, но на первое время хватит. Работу можно поискать удалённо. Документы. Паспорт, свидетельство о браке… Развод. Мысль о разводе уже не вызывала паники. Только холодную, решительную собранность.
Под утро она уснула. А проснулась от того, что Михаил тряс её за плечо.
— Ты чего тут устроилась? Иди завтракай делать.
Она открыла глаза. Взглянула на него. И сказала очень тихо, но так, что он отшатнулся:
— Нет. Сделай сам. Или сходи к маме.
Декабрь пришёл незаметно, подкрался сырым снегом, который тут же таял, превращая улицы в чёрную кашу. Марина уже месяц жила в Подольске. Комната оказалась даже хуже, чем она помнила: обои в разводах, сквозь щели в рамах дуло, вода в кране шла ржавая. Первую неделю она занималась только тем, что заклеивала окна, мыла, скребла. Работала, как одержимая, до боли в мышцах. И это была благодатная боль – она означала, что что-то меняется по её воле.
Работу она нашла почти сразу – удалённо, вела учёт для небольшого интернет-магазина. Денег хватало на еду, коммуналку и самые необходимые вещи. Купила самый дешёвый, но новый чайник. И новые тарелки, синие, в белый горошек. Ничего общего с теми, серыми, из прошлой жизни.
Тишина поначалу оглушала. Не было гула телевизора, тяжёлых шагов, ворчания. Не было звонков Светланы Петровны. Михаил звонил раз в неделю, сначала злой, потом ноющий. «Марина, давай прекратим этот цирк. Я прощаю тебе тот скандал». Она вешала трубку, не слушая.
А потом, ровно через два месяца после её отъезда, раздался звонок из нотариальной конторы. Голос женщины был будничным, как будто сообщал о квитанции за свет.
— Марина Сергеевна, вам необходимо явиться для оформления наследства. Квартира вашей тёти, Лидии Павловны Семёновой. В Химках.
— Вы ошиблись, — растерянно сказала Марина. — У неё была только комната. В Подольске. Я в ней живу.
— Согласно новому завещанию, составленному год назад, в вашу пользу оформлена трёхкомнатная квартира по адресу… — нотариус продиктовала адрес.
Марина села на табуретку, упираясь спиной в холодную стену. Три комнаты. В Химках. Район хороший. Это не могло быть правдой. Тётя Лида, сестра матери, всегда была скрытной, жила бедно, о наследстве не упоминала. Оказалось, продала комнату в коммуналке пять лет назад, добавила свои сбережения и купила эту квартиру. «На чёрный день», — как написала в записке, которую нашла Марина среди документов. А день настал – её, Маринин.
Она ехала в Химки в полуобморочном состоянии. Ключи ей передали в конторе. Подъезд был чистый, лифт работал. Дверь открылась легко. В квартире пахло пылью, затхлостью и… свободой. Большие комнаты, высокие потолки, балкон. Вид на тихий двор. Она обошла все углы, включая кладовку. Потом села на пол в самой большой комнате и заплакала. Не рыдая, а тихо, с облегчением. Как будто кто-то свыше, наконец-то, увидел её десятилетнюю каторгу и выписал солидную компенсацию.
Первым делом она сменила замки. Потом начала обустраиваться, тратя первую получку с новой, уже офисной работы (устроилась в солидную фирму недалеко от нового дома). Покупала мало, но со вкусом: диван-кровать, книжный шкаф, рабочий стол у окна. Всё делала неспешно, с наслаждением. Впервые в жизни у неё было пространство, которое она могла заполнять так, как хочется только ей. Ничьи мнения, ничьи советы её не интересовали.
Прошло ещё два месяца. Наступала ранняя весна, снег с крыш капал уже по-мартовски гулко. Марина возвращалась с работы, несла сумку с продуктами. И в дверном проёме, у лифта, увидела его.
Михаил стоял, засунув руки в карманы старой куртки. Похудел, осунулся. Смотрел на неё не зло, а как-то потерянно.
— Привет, — хрипло сказал он.
— Как ты узнал адрес? – спросила она, не двигаясь с места.
— В ЕГРН посмотрел. Это же наследство, оно… — он махнул рукой. — Можно войти?
— Нет, — ответила она. Но ноги сами понесли её к двери, и она открыла. Старая привычка – не оставлять на пороге. Впустила, как когда-то впускала с работы.
Он прошёл, огляделся. В его глазах мелькнуло что-то вроде удивления и обиды.
— Ничего себе… — протянул он. — Красиво. Я и не знал, что у тебя такой вкус.
— Ты много чего не знал, — сказала она, оставаясь стоять в прихожей. — Говори, что хотел.
— Марин… — он сел на край стула, не снимая куртки. — Я без тебя… Совсем опустился. Мама замучила. Каждый день: «Где твоя гордая жена? Кто тебе носки стирать будет?» Я… Я понял, что был сволочью. Честно.
Она молчала.
— Давай попробуем ещё раз. Я всё осознал. Буду другим. И маме не позволю тебя обижать. Слово.
Он говорил искренне. По крайней мере, в этот момент. Его глаза блестели. Она смотрела на него и видела не того заносчивого мужлана с гаражного сервиса, а того парня, с которым когда-то смеялась в парке. Жалко было того парня. Но он остался там, в прошлом.
— Миша, — сказала она мягко. — То, что было между нами… это сломано. Не починить. Я не могу тебе верить. Ты не «будешь другим». Ты будешь терпеть неделю, месяц. А потом опять придёт усталость, злость. И опять виновата буду я. И твоя мама. Мне уже сорок. Я не хочу больше тратить время на проверку твоих обещаний.
— Так ты меня вообще не любила? – в его голосе прорвалась злоба.
— Любила. Очень. Но любовь – она как цветок. Её поливать надо, а не топтать сапогами. Мы её давно затоптали. Обоюдно.
— Что же мне теперь делать? – спросил он, и это прозвучало по-детски беспомощно.
— Жить. Самому. Без маминых пирожков и без моих котлет. Пожить одному. Может, тогда поймёшь, что такое на самом деле приходить в пустой дом. Или – как его наполнять.
Он сидел, сгорбившись, долго. Потом встал.
— Прости, — выдавил он.
— Я тебя простила. Себе – нет. За то, что так долго терпела. Теперь я себя простила.
Он кивнул и вышел. Она заперла дверь на все замки. На этот раз навсегда.
Суд пришёл позже, чем она ожидала. Летом. Исковое заявление от Михаила С. о разделе совместно нажитого имущества, а именно – квартиры в Химках, поскольку она была «де-факто приобретена в период брака на общие средства семьи». Адвокат Марины, молодая и очень дерзкая девушка, только усмехнулась, увидев это.
В зале суда было душно. Михаил сидел, не глядя на неё. Рядом – Светлана Петровна, в новой шляпке, с лицом праведной негодующей скорби. Она бросала на Марину взгляды, полные ненависти.
Судья, усталая женщина лет пятидесяти, заслушала стороны. Адвокат Михаила, потный мужчина в мешковатом костюме, говорил о «вложенном труде», о «моральном ущербе», о том, что Марина «хитрыми манипуляциями отторгла имущество в свою пользу».
Потом встала Марина. Она не стала говорить о десяти годах унижений. Она просто подала судье документы. Свидетельство о праве на наследство, полученное через четыре месяца после официального расторжения брака. Выписку из ЕГРН. Копию завещания тёти Лиды, заверенную год назад.
— Квартира не является совместно нажитым имуществом, — чётко сказала она. — Она получена мной по безвозмездной сделке уже после прекращения семейных отношений. Наши общие сбережения, которые истцу, видимо, так жаль, — это триста тысяч на сберкнижке, которые мы копили пять лет. Он забрал их все, когда я уходила. Я не претендую. Пусть будут его. А это – моё.
Судья просматривала документы. Светлана Петровна что-то шипела сыну на ухо. Михаил сидел, уставившись в пол, и лицо его было серым, как бетон.
Иск был отклонён. Полностью. Без права обжалования.
Выйдя из здания суда, Марина остановилась, подставив лицо солнцу. Июльское, жаркое. За её спиной хлопнула дверь. Она обернулась. Михаил с матерью выходили. Светлана Петровна шла быстро, не оглядываясь, её шляпка яростно колыхалась. Михаил отстал. Он остановился в нескольких шагах от Марины. Посмотрел на неё. Не зло. С каким-то странным, почти недоумённым уважением.
— Поздравляю, — хрипло сказал он.
— Спасибо, — кивнула она.
— Знаешь… Мама говорила, что ты слабая. Что ты без нас пропадёшь.
— Я и сама так думала, — честно призналась Марина.
Он молча постоял, потом развернулся и пошёл за матерью, ссутулившись. Она смотрела, как он уходит. И вдруг поняла, что не чувствует ничего. Ни злорадства, ни жалости. Просто – конец. Как закрытая книга.
Вечером она сидела на своём балконе, пила вино и смотрела, как зажигаются окна в соседних домах. В каждой клеточке – своя жизнь, свои драмы, свои радости. Теперь и у неё была своя. Полная, цельная.
В кармане зазвонил телефон. Андрей, коллега, который помогал ей с переездом и давно смотрел на неё тёплыми, не скрывающими интереса глазами.
— Ну как, победила? – спросил он.
— Да, — улыбнулась она. — Окончательно.
— Отлично. Может, зайдёте в кафе завтра? Отпразднуем вашу юридическую независимость.
— С удовольствием, — сказала Марина. И это было правдой.
Она положила телефон, откинулась в кресле. Где-то внизу дети кричали, играя в салочки. Пахло жареным мясом с чьего-то балкона, цветущей липой. Жизнь. Простая, шумная, чужая и теперь – её собственная. Она сделала глубокий вдох. И выдохнула всё прошлое. Навсегда.
Здесь список вещей, которые ты отдашь из своего магазина для моих подруг. Ты же не против? – свекровь с невинным видом протянула мне листок