— Прекратите меня сравнивать с вашей дочерью. Прямо сейчас. И раз и навсегда, — сказала Светлана так резко, что сама удивилась, как ровно прозвучал голос.
— Вот опять, — вздохнула Тамара Ивановна, не поднимая глаз от разделочной доски. — Я слова плохого не сказала. Просто пример привела. Нормальный, живой пример.
— Живой — это я, — Светлана стояла в дверях кухни, не разуваясь, с сумкой на плече. — А не картинка из ваших рассказов.
Влад сидел за столом, уткнувшись в телефон, как в спасательный круг. Он даже не сразу понял, что разговор зашёл слишком далеко.
— Свет, ну давай без этого, — пробормотал он. — Мама просто хотела как лучше.
— Как лучше кому? — Светлана повернулась к нему. — Мне? Или чтобы в этом доме всё соответствовало её представлениям?
Тамара Ивановна шумно положила нож, вытерла руки полотенцем и наконец посмотрела прямо.
— Ты всё воспринимаешь в штыки. Я тебе говорю: посмотри на Олю. Девочка не сидит на месте, крутится, ищет варианты. А ты… — она замялась, будто подбирая слова помягче, — ты как вкопанная.
— Я работаю, — спокойно сказала Светлана. — Каждый день. Плачу за эту квартиру. За свет, за воду, за всё. Это называется «вкопанная»?
— Работа разная бывает, — отрезала свекровь. — У Оли — перспектива.
— У Оли — стартовый капитал, — сказала Светлана тихо. — И ваша безусловная вера. У меня — ипотека и вы на кухне.
Влад резко поднял голову.
— Не надо так, — сказал он уже твёрже. — Это моя мама.
— А это мой дом, — ответила Светлана. — Или я что-то путаю?
В кухне стало тесно, будто стены придвинулись. Старые часы над холодильником тикали нарочито громко, как будто считали секунды до очередного взрыва.
— Чего ты хочешь? — спросил Влад, глядя на неё устало. — Чтобы мама вообще ничего не говорила?
— Я хочу, чтобы ты сказал ей: «Хватит», — Светлана смотрела прямо, не отводя взгляда. — Хотя бы раз.
Он промолчал. Как всегда.
И этим молчанием подтвердил всё, что она и так знала.
После этого разговора жизнь в квартире стала напоминать затянувшееся ожидание грозы. Никто не кричал, не хлопал дверями, но воздух был плотный, тяжёлый. Тамара Ивановна перемещалась по комнатам уверенно, по-хозяйски: меняла местами чашки, перекладывала продукты, открывала окна тогда, когда считала нужным. Влад делал вид, что ничего не происходит. Светлана научилась дышать неглубоко.
На работе она держалась. Там, в агентстве, всё было понятно: цифры, договоры, сроки. Там никто не рассказывал, какой она должна быть, чтобы «жизнь заиграла». Иногда, сидя в машине во дворе, она ловила себя на том, что специально не глушит двигатель — тянет время, оттягивает возвращение.
— Ты опять с каменным лицом, — сказала Кира, наливая чай. — Угадай с трёх раз, кто виноват.
— Даже не начинай, — усмехнулась Светлана. — Сегодня мне сообщили, что к нам переезжают.
— Кто? — Кира замерла с чайником в руках.
— Оля. С чемоданами. И, кажется, навсегда.
— Ты шутишь?
— Хотела бы, — Светлана откинулась на спинку стула. — Говорят, у неё сейчас непростой период. Ей нужно место, где её поймут.
— А тебя кто-нибудь понимает? — тихо спросила Кира.
Светлана пожала плечами.
— Я для этого слишком удобная.
Они посидели молча. Потом Кира сказала:
— Знаешь, это уже не «потерпи». Это захват территории.
— Не употребляй умных слов, — хмыкнула Светлана. — Тут всё проще. Меня просто не спрашивают.
Вечером позвонил Влад.
— Ты не кипятись, ладно? — начал он сразу. — Мама всё решила, но это ненадолго.
— Ненадолго — это как? — Светлана шла по тёмному двору, обходя лужи. — До весны? До следующей идеи?
— Пока Оля не разберётся с делами.
— С какими именно?
Он замолчал.
— Я сегодня задержусь, — сказал он после паузы. — Не жди.
Она усмехнулась. Эта фраза стала почти родной.
Дома пахло жареной рыбой и чужими духами. Тамара Ивановна сидела в кресле, листая журнал.
— Опять поздно, — заметила она, не глядя. — Женщине полезно бывать дома вовремя.
— Полезно, — согласилась Светлана, снимая куртку. — Особенно когда дом ещё твой.
— Не начинай, — вздохнула свекровь. — Я ведь стараюсь ради вас.
— Ради кого именно? — спросила Светлана.
Ответа не последовало.
Влад вернулся позже, усталый, отстранённый. Они почти не разговаривали. Ночью Светлана долго смотрела в потолок и думала, как странно: они лежат рядом, но между ними будто пустой коридор.
— Влад, — сказала она в темноте. — Если так будет дальше, я уйду.
— Делай как знаешь, — ответил он без паузы.
Она поняла: он не спит.
Утро было серым, липким. Светлана варила кофе, когда в кухню вошла Тамара Ивановна в халате.
— Сегодня Оля приедет, — сообщила она деловым тоном. — Подготовь комнату.
— Какую? — спросила Светлана, не оборачиваясь.
— Ну… вашу, — свекровь пожала плечами. — Вам всё равно где спать.
Светлана медленно повернулась.
— Вы серьёзно?
— Не устраивай сцен, — отрезала Тамара Ивановна. — Девочке сейчас важно чувствовать поддержку.
Светлана рассмеялась. Резко, без радости.
— Хорошо, — сказала она. — Только потом не говорите, что я вас не предупреждала.
Вечером Оля появилась с улыбкой, чемоданами и уверенностью человека, который знает: здесь ему рады.
— Светочка! — воскликнула она. — Спасибо, что приютила!
— Проходи, — ответила Светлана. — Чувствуй себя как дома.
И в этот момент она впервые ясно поняла: её дом уже перестал быть её.
Оля обжилась быстро — с той уверенностью, которая бывает у людей, привыкших считать любое пространство временно своим. Уже на третий день Светлана перестала узнавать ванную: на полке выстроились флаконы с аккуратными этикетками, в углу появилась корзинка с мелочами, зеркало теперь чаще отражало чужое лицо. Кот Марсик облюбовал подоконник и смотрел на улицу так, будто именно отсюда начиналась его личная территория.
— Он у нас чувствительный, — сообщила Оля за ужином, подталкивая кота к миске. — Ночами может шуметь. Надеюсь, тебе не мешает?
— Я вообще плохо сплю, — ответила Светлана. — Не из-за кота.
Влад кашлянул, сделал вид, что очень занят едой. Тамара Ивановна одобрительно кивнула, будто разговор шёл о чём-то совершенно безобидном.
— Ничего, привыкнешь, — сказала она. — Семья — это умение подстраиваться.
Светлана посмотрела на неё и вдруг отчётливо поняла: в этом слове — «подстраиваться» — для неё не оставили ни сантиметра.
Через неделю её окончательно переселили в гостиную. Без обсуждений, без объяснений. Она пришла домой и увидела аккуратно сложенные свои вещи на диване, а в спальне — чужое покрывало, чужую подушку, чужую тишину.
— Это что? — спросила она, стоя на пороге.
— Так удобнее, — сказала Тамара Ивановна. — Оле нужен покой.
— А мне? — Светлана посмотрела на Влада.
— Свет, ну правда, — он потер лицо руками. — Это временно.
— У вас всё временно, — сказала она. — Только почему-то всегда за мой счёт.
Оля вышла из комнаты с кружкой в руках, виновато улыбаясь.
— Если хочешь, мы можем потом поменяться…
— Не надо, — оборвала её Светлана. — Ты уже всё получила.
Ночью Марсик действительно шумел. Светлана лежала на диване, слушала его возню и думала, что шум — это мелочь. Хуже тишина, которая наступала днём, когда все расходились по своим делам, а она оставалась в квартире, где каждый предмет напоминал: ты здесь лишняя.
Работа стала спасением. Светлана задерживалась, брала дополнительные проекты, соглашалась на встречи, от которых раньше отказывалась. Начальница хвалила, коллеги завидовали, а Кира однажды сказала:
— Ты так пашешь, будто убегаешь.
— Я и убегаю, — честно ответила Светлана. — Просто пока не знаю куда.
Однажды вечером она вернулась раньше обычного. В квартире было непривычно тихо. Из спальни доносились голоса. Она остановилась, прислушалась.
— Мам, ну ты же понимаешь, — говорила Оля. — Если бы не вы, я бы вообще не справилась.
— Я всегда знала, что ты у меня умница, — отвечала Тамара Ивановна. — Не то что некоторые.
— Света старается, — неуверенно сказал Влад.
— Старается — это не профессия, — отрезала мать. — Женщина должна создавать атмосферу. А не напряжение.
Светлана почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, плотное. Она вошла в комнату.
— Обо мне говорите? — спросила она спокойно.
Все трое обернулись. Оля смутилась, Влад отвёл взгляд, Тамара Ивановна выпрямилась.
— Мы обсуждаем семейные вопросы, — сказала она. — Ты могла бы не подслушивать.
— Я могла бы жить в своей спальне, — ответила Светлана. — Но, видимо, это уже роскошь.
— Опять начинаешь, — устало сказал Влад.
— Нет, — покачала головой Светлана. — Я как раз заканчиваю.
Она вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем собиралась. Сердце колотилось, но внутри было странно ясно.
Через пару дней она не выдержала и осталась у Киры. Та молча постелила ей на диване, поставила на стол чай.
— Надолго? — спросила Кира.
— Не знаю, — ответила Светлана. — Но возвращаться пока не могу.
Влад звонил, писал, говорил о том, что «всё наладится», что «мама переживает», что «Оле правда сейчас трудно». Светлана слушала и ловила себя на том, что слова проходят мимо, не задевая.
— Ты вообще слышишь меня? — спросил он однажды.
— Да, — ответила она. — И именно поэтому молчу.
Когда она всё-таки вернулась, в квартире стало тише. Тамара Ивановна с Олей уехали «по делам». Влад ходил осторожно, словно боялся спугнуть.
— Может, поговорим? — предложил он вечером.
— О чём? — спросила Светлана. — О том, как я мешаю вашей семье?
— Ты тоже семья, — сказал он, но прозвучало это неуверенно.
— Тогда почему я всегда последняя? — спросила она. — Почему, когда нужно выбрать, выбирают не меня?
Он молчал.
— Вот видишь, — сказала Светлана. — Ты даже сейчас не можешь ответить.
Через неделю пришло сообщение: «Мы решили пока пожить за городом. Так всем будет спокойнее». Подписано Тамарой Ивановной.
Влад вздохнул с облегчением, будто с его плеч сняли груз.
— Видишь, — сказал он. — Всё само решилось.
Светлана посмотрела на него и вдруг поняла: ничего не решилось. Просто отложилось.
— А мы? — спросила она. — Мы тоже «пока»?
Он не ответил.
В эту ночь она собрала вещи. Немного — самое необходимое. Утром оставила ключи на столе и ушла, не оглядываясь. Внутри было пусто и спокойно одновременно.
Светлана сняла комнату на окраине — не из тех, где «уютно», а из тех, где можно закрыть дверь и быть одной. Дом был новый, ещё пах строительной пылью и чужими ожиданиями. Хозяйка — женщина лет шестидесяти — сразу сказала:
— Я не лезу. Главное — вовремя и без шума.
Это прозвучало как договор о ненападении, и Светлана согласилась без торга.
Первые дни она жила на автомате. Утром — работа, вечером — дорога, чайник, окно. Тишина здесь была другой: не напряжённой, не колкой, а ровной, как пауза между вдохом и выдохом. Иногда накатывало — не тоска, нет, а странное недоумение: неужели всё это было с ней? Неужели она так долго жила, подстраиваясь, объясняясь, сглаживая?
Телефон молчал почти сутки. Потом пришло сообщение от Влада:
«Ты где?»
Она не ответила.
На следующий день он позвонил.
— Свет, ну это уже несерьёзно, — сказал он с обидой, как будто она опоздала на ужин. — Ты просто взяла и ушла.
— Да, — ответила она. — Именно так.
— Мама переживает.
— А ты? — спросила Светлана.
Пауза была слишком длинной.
— Я хочу, чтобы ты вернулась, — сказал он наконец. — Всё устаканится.
— Ты всегда так говоришь, — спокойно ответила она. — Только потом опять становится «временно».
— Ты же понимаешь, она моя мать.
— А я кто? — Светлана говорила ровно, без надрыва. — Я кто в этой конструкции?
Он вздохнул, как человек, которого заставляют решать задачу без готового ответа.
— Ты всё усложняешь.
— Нет, Влад, — сказала она. — Я наконец-то всё упростила.
Она положила трубку и поймала себя на том, что руки не дрожат. Раньше после таких разговоров её трясло — от злости, от бессилия, от желания быть услышанной. Сейчас было пусто. Не холодно — именно пусто.
На работе её действительно повысили. Начальница вызвала в кабинет, долго говорила про ответственность, перспективы, «ты у нас крепкий человек». Светлана слушала и кивала, думая о том, как странно: чужие люди видят в тебе опору, а самые близкие — неудобство.
Кира принесла кофе и сказала без лишних слов:
— Ну что, начинается новая жизнь?
— Нет, — ответила Светлана. — Просто закончилась старая.
Они посидели молча. Потом Кира осторожно спросила:
— Он ещё надеется?
— Он всегда надеется, — усмехнулась Светлана. — Только не на то, что нужно.
Через две недели Влад пришёл сам. Без предупреждения. Стоял у подъезда с пакетом, в котором торчал багет и бутылка вина — как будто собирался на примирительный ужин.
— Поговорим? — спросил он, когда она вышла.
— Говори, — сказала она, не приглашая внутрь.
Он смутился, но начал:
— Я всё понял. Правда. Мама была не права. Я должен был раньше вмешаться.
— Должен был — это в прошлом времени, — сказала Светлана. — А ты всегда жил в будущем: потом, позже, как-нибудь.
— Я могу измениться.
— Ты уже не можешь, — ответила она. — Ты хороший, Влад. Удобный. Но ты всегда выбираешь тишину, даже если она чужая.
Он смотрел на неё, и в глазах у него было искреннее недоумение.
— Ты же меня любила.
— Любила, — согласилась Светлана. — Но это не пожизненный договор.
Он хотел что-то сказать, но она продолжила, не повышая голоса:
— Я устала быть лишней в своей жизни. Устала объяснять очевидное. Устала ждать, когда ты повзрослеешь раньше своей матери.
— Это жестоко, — сказал он.
— Это честно, — ответила она.
Он постоял ещё минуту, потом кивнул, будто соглашаясь с чем-то внутри себя, и ушёл. Пакет остался у его ног. Светлана подняла его, поставила на лавку и пошла домой. Без вина.
Прошёл месяц. Потом ещё один. Жизнь выстраивалась не сразу, не красиво, но по-настоящему. У неё появились новые маршруты, новые привычки. По вечерам она читала, иногда просто сидела, глядя в окно. Никто не переставлял её вещи, не давал советов, не сравнивал.
Однажды она встретила Тамару Ивановну в магазине. Та постарела за это время — или просто стала менее уверенной.
— Светлана, — сказала она сухо. — Я не ожидала, что ты так поступишь.
— Я тоже не ожидала, что проживу столько лет, уступая, — ответила Светлана. — Мы обе ошиблись.
Свекровь хотела возразить, но не стала. Только кивнула и пошла дальше.
Поздней осенью Светлана купила себе небольшой стол и лампу. Поставила их у окна. Это было её место. Не временное. Не запасное.
Вечером пришло сообщение от Влада:
«Я многое понял. Если вдруг…»
Она не стала дочитывать. Выключила телефон и улыбнулась — не злорадно, не горько, а спокойно, как человек, который наконец перестал ждать.
За окном горели фонари, дождь тихо стучал по подоконнику. Мир был несовершенным, шумным, иногда жестоким. Но в нём было место, где ей больше не нужно было оправдываться за себя.
Светлана налила себе чай, села за стол и подумала, что, возможно, это и есть самое важное: жить так, чтобы не приходилось постоянно доказывать своё право на собственную жизнь.
Она выдохнула.
И на этот раз — окончательно.
Заскрипела шаровая, что делать? – Проверенный способ доехать до гаража и не «потерять» колеса