Входная дверь хлопнула так, что с вешалки упала ложка для обуви. (Звук удара металла о кафель разнесся по коридору, как гонг перед боем.)
Рома даже не вздрогнул. Он стоял у зеркала и завязывал галстук, глядя на свое отражение с выражением глубокой, трагической сосредоточенности.
— Ты уходишь? — спросила Марина, выходя из кухни с полотенцем в руках. — А как же завтрак? Я сырники сделала.
— Я опаздываю, Марин. — Он дернул узел, поморщился. — И вообще, я теперь ем на работе. В столовой. Там котлета с пюре стоит двести рублей. Это дешевле, чем твои сырники из творога по акции.
Марина застыла.
— В столовой? Рома, ты серьезно? Ты три года ныл, что там изжога от масла. Что ты хочешь домашнего. Я встала в шесть утра!
— Ну встала и встала. — Он наконец повернулся к ней. Взгляд был холодным, как у рыбы в супермаркете. — Съешь сама. Или маме отдай. А я… я устал быть спонсором этого банкета.
***
Эта история началась не сегодня. И даже не вчера. Она началась ровно две недели назад, когда Рома, инженер-программист с зарплатой выше среднего, временно переехал к родителям. В его квартире («евродвушке» в ипотеке) прорвало трубу, и ремонт затянулся.
Марина, его жена, осталась там, контролировать бригаду. А Рома, с чемоданом и ноутбуком, отправился в отчий дом. В трехкомнатную сталинку, где царили культ еды и матриархат.
— Сынок! — Мама, Тамара Игоревна, встретила его как героя войны. — Исхудал-то как! Кожа да кости! Марина тебя совсем не кормит?
— Кормит, мам, — устало отмахнулся Рома. — Просто работа нервная.
— Нервная! — фыркнул отец, Игорь Петрович, не отрываясь от газеты. — Раньше на заводах пахали, и ничего. А сейчас — кнопки нажимают и устают. Иди, мать борща налила.
Первые дни прошли в режиме санатория. Рома спал, ел и работал. Но к концу недели он начал замечать странности.
Еда исчезала.
Он готовил себе стейк (купил мраморную говядину в «Мираторге», за бешеные деньги), оставлял на ужин. Приходил — стейка нет.
— Мам, а где мясо?
— Ой, Ромочка, так папа съел! Он думал, это общее. Ну не жадничай, сынок, папе белок нужен!
Он покупал дорогой сыр с плесенью. Сыр испарялся.
— Ленка заходила, сестра твоя, — объясняла мама. — Увидела, говорит: «О, деликатес!». Ну я и угостила. Она же в декрете, денег нет.
Рома терпел. Семья же.
Но вчерашний вечер стал последней каплей.
Рома решил приготовить шедевр. Лазанью. Настоящую, с соусом бешамель, с пармезаном, с фаршем из индейки. Он возился три часа. Кухня была в муке, он сам — в соусе, но результат того стоил.
Огромная форма, полная ароматной, золотистой лазаньи.
Он аккуратно разрезал ее на порции. Одну съел сразу. Остальное разложил по контейнерам.
«На завтра, — подумал он. — В офис возьму. И на ужин останется».
Он поставил контейнеры в холодильник, на нижнюю полку, задвинув их банкой с огурцами. Спрятал.
Утром он проснулся от запаха кофе.
На кухне сидела вся семья. Мама, папа и Ленка, которая прибежала «на минутку» с племянником.
Они ели.
Его лазанью.
Мама накладывала лопаткой кусок Ленке. Папа уже доедал свою порцию, вытирая тарелку хлебом.
— Ой, Ромочка проснулся! — радостно воскликнула мама. — Садись, сынок! Какая ты вкуснятину приготовил! Просто пальчики оближешь! Мы тут с папой попробовали, не удержались. И Леночке дали.
Рома стоял в дверях, в пижамных штанах, и смотрел на пустую форму.
На крошки пармезана на столе.
На довольное лицо сестры, которая жевала его труд, его время, его деньги.
— Вы… вы всё съели? — спросил он хрипло.
— Ну не всё! — обиделась мама. — Вон, кусочек остался. Тебе хватит. Ты же много не ешь, фигуру бережешь.
Кусочек.
Огрызок размером со спичечный коробок.
— Это был мой обед, — сказал Рома. — На два дня. Я готовил три часа.
— Ну что ты начинаешь! — вмешался отец. — Для родных жалко? Мы тебя вырастили, кормили, поили! А ты куском теста попрекаешь!
— Это не тесто, папа! Это лазанья! Ингредиенты стоили две тысячи!
— Две тысячи?! — Ленка поперхнулась. — Ромка, ты буржуй! У меня пособие десять! А ты на жратву такие бабки тратишь! Лучше бы племяннику игрушку купил!
Рома молча развернулся и ушел в комнату.
Он собрал вещи за десять минут.
Ноутбук, зарядка, джинсы, рубашки.
Чемодан захлопнулся с глухим стуком.
Он вышел в коридор.
— Ты куда? — удивилась мама, вытирая руки полотенцем. — Завтракать не будешь?
— Я наелся, — бросил он. — Сыт по горло.
Он уехал к Марине. В квартиру с ремонтом, пылью и рабочими.
Спал на матрасе, брошенном на пол.
Ел доширак.
Но это был ЕГО доширак. И никто не лез к нему в тарелку с ложкой и словами «мы же семья».
А сегодня утром он понял: он больше не хочет быть «хорошим сыном».
Он хочет быть сытым мужчиной.
***
— Ром, ну подожди! — Марина схватила его за рукав пиджака. — Ты чего такой злой? Из-за лазаньи? Ну купим мы тебе эту лазанью! В ресторане!
— Дело не в лазанье, Марин. — Он высвободил руку. — Дело в границах. Я тридцать лет жил с мыслью, что все общее. Что мои игрушки — это игрушки Ленки. Что моя зарплата — это помощь маме. Что моя еда — это «угощение для гостей». А вчера… вчера я понял, что у меня нет ничего своего. Даже куска мяса в холодильнике.
Он надел ботинки.
— Я снял квартиру. Студию. Рядом с работой.
— Что?! — Марина выронила полотенце. — Зачем? У нас же ремонт почти закончен!
— Я хочу пожить один. Месяц. Два. Не знаю. Мне нужно… выдохнуть. Понять, кто я. Сын, муж, брат? Или просто кошелек с функцией повара?
Он открыл дверь.
— Ключи от нашей квартиры я оставлю консьержке. Заберешь, когда мастера закончат.
— Рома! Ты бросаешь меня?! Из-за котлет?!
— Нет, Марин. Я бросаю роль жертвы.
Дверь закрылась.
Марина осталась стоять в коридоре, глядя на свое отражение в зеркале. На полу лежало полотенце. На кухне стыли сырники.
А в телефоне звякнуло сообщение от свекрови:
«Мариночка, скажи Роме, пусть не дуется. Мы ему контейнеры помыли. Пусть заезжает, забирает. И да, у папы день рождения в субботу. С вас торт. Только не магазинный, а домашний! Рома так вкусно печет!»
Марина прочитала сообщение.
Медленно подняла руку.
И с размаху швырнула телефон в стену.
Аппарат с хрустом ударился об обои и упал на паркет. Экран покрылся паутиной трещин.
Она пошла на кухню.
Взяла тарелку с сырниками.
И высыпала их в мусорное ведро.
Сверху полила остывшим кофе.
— Хрен вам, а не торт, — сказала она в пустоту. — И лазанья. И Рома.
Она села на стул и заплакала.
Не от жалости к себе. А от понимания, что муж прав.
И что она, возможно, тоже часть этой пищевой цепочки, где кто-то ест, а кого-то едят.
— Ты хочешь окончательно превратиться в «тетку»? Ты же совсем запустила себя!