— Ты в своём уме вообще? Мою квартиру — твоей сестре? — голос Веры сорвался на полуслове, и она резко прикусила губу, будто поймала на лету собственную истерику и с силой втолкнула её обратно.
— Что значит «твою»? — Галина Петровна неспешно расстёгивала пуговицы на пальто, голос у неё был ровный, будничный. — Я ж тебе объясняю, как между роднёй поступают. Не врозь, а вместе. Кровь — не водица.
Вера стояла посреди кухни, босая, в вылинявших трениках и футболке с потёртым котом. Чайник уже вскипел, перестал шипеть и теперь монотонно щёлкал остывающим тэном. Она не двигалась с места, слушала этот щелчок — единственный внятный звук в комнате, где воздух вдруг стал тяжёлым и липким.
— Квартира от тётки моей. От Нины. Дарственная, всё по закону. Лена к ней каким боком? — говорила Вера медленно, выговаривая каждое слово, будто продираясь через густой туман.
— Вот оно как, «Лена»… — свекровь повесила пальто на крючок, обернулась, упёрла руки в бока. — А раньше «сёстра», «наша Леночка» было. Пока своей выгоды не коснулось.
В проёме кухни возник Илья. Как всегда — в самую точку, когда первые выпады уже сделаны и можно занять позицию наблюдателя. Он швырнул связку ключей в стеклянную блюдечку на тумбе — звякнуло резко, — оглядел их обеих и потёр переносицу.
— Опять? Мам, мы же в прошлый раз…
— В прошлый раз мы ничего не решили! — Галина Петровна перебила его, не повышая тона, но голос её зазвенел, как натянутая струна. — Ты, сынок, вечно в кусты. А взрослые люди вопросы решают.
Вера фыркнула — коротко, беззвучно. Внутри всё дрожало мелкой дрожью, но поверх этого страха поднималось что-то холодное и очень ясное. Та самая ясность, которая приходит, когда понимаешь: точка невозврата где-то позади, а ты её даже не заметила.
Квартира свалилась на них внезапно, как сосулька с крыши зимой. Тётя Нина, сестра её покойного отца, женщина сухая, нелюдимая, без сантиментов. Жила одна в пригороде, в доме с толстыми стенами, а эту однушку в панельной девятиэтажке у метро держала — непонятно зачем. Общались они с Верой редко, по делу: то документ помочь оформить, то в поликлинику съездить. Без слёз, без объятий. Вот такая и позвала как-то, подала зелёную папку.
— Чтобы потом, когда меня не станет, грызни не было, — сказала тётя Нина, хлопнув ладонью по папке. — Всё чисто. Ты — единственный получатель.
Вера тогда лишь кивнула, поблагодарила. Не обрадовалась даже. Подумала про ипотеку, которая третий год висела на них с Ильёй жерновом. Про ежемесячный платёж, высасывающий силы. Сдавать, решила она. Сдавать и гасить долг быстрее. И всё.
Первым звонком насторожилась. Галина Петровна, обычно сдержанная, вдруг заговорила тёплым, сиропным голосом.
— Какое облегчение для семьи, Верунь! Такая поддержка!
Слово «семья» прозвучало как-то уж очень выпукло. Вера отметила, но отмахнулась. Мало ли.
А сегодня сироп кончился. Осталась голая претензия.
— Ленке нашей негде голову приклонить, — продолжала свекровь, устраиваясь на стуле и кладя сумочку на колени. — Характер у неё трудный, с квартирантами не сладится. А тут готовое жильё. Вам-то две на что?
— У нас одна, — отрезала Вера. — Та — чтобы сдавать. Чтобы с ипотекой расправиться.
— Вы ещё не сдали никому, — заметила Галина Петровна. — И стены не крашены.
— Оттого она и не свободна.
Илья тяжело опустился на стул рядом, упёрся локтями в стол.
— Вер, может, не кипятиться сразу? Обсудим…
Она посмотрела на него — внимательно, пристально. И увидела: он уже не с ней. Он уже где-то посередине, в этой каше из «надо бы» и «как-то неудобно». В его глазах мелькала привычная растерянность мужчины, зажатого между женой и матерью.
— Обсуждать можно что-то общее, — сказала Вера. — А это — моё. Лично моё. И обсуждается оно так: я не отдаю. Всё.
— Какое «моё»! — Галина Петровна всплеснула руками. — Вы же семья! Всё общее! Илья, ну скажи ты ей!
Илья вздохнул, провёл рукой по коротким волосам.
— Лене правда тяжко сейчас. Мать-одиночка, зарплата мизер… Если бы мы могли помочь…
— Помочь моей квартирой, — закончила за него Вера.
Свекровь одобрительно кивнула, будто он выдал гениальную мысль.
— Вот! А ты с порога — в отказ. Жаба душит.
Вера встала, наконец выключила чайник. Руки не слушались, пальцы скользили по кнопке, но она сделала это — чётко, резко. Звук щелчков прекратился, и в кухне воцарилась звенящая тишина.
— Жаба не душит, — тихо сказала она. — Меня душат. Вот вы оба — и душите. Своими «надо», «семья», «помочь». А спросить — желания моего спросить — вам в голову не приходит.
— Да какое тут «спросить»! — в голосе Галины Петровны впервые прорвалось раздражение. — Речь о выживании родного человека!
— Речь о том, чтобы отнять у меня и отдать вашей родне! — Вера повысила голос, и он задрожал. — Илья, ты меня слышишь вообще? Ты на чьей стороне?
Он поднял на неё глаза — усталые, беспомощные.
— Я не на стороне, я… я пытаюсь найти решение, которое всех устроит.
— Такого не бывает, — прошептала она. — Либо я, либо они. Третьего не дано.
Галина Петровна встала, взяла сумочку в руки. Смотрела на Веру свысока, холодно.
— Ну что ж. Раз так. Раз ты чужая пошла. Запомни, доченька: потом, когда тебе помощь понадобится, не пеняй. Мы — свои, мы друг за друга. А ты… ты сама по себе.
Она вышла из кухни, не хлопнув дверью. Это было хуже любого хлопка.
Илья сидел, сгорбившись, уставившись в узор на столешнице.
— Зачем ты так? — спросил он глухо.
— Как? — не поняла Вера.
— Резко. Жёстко. Можно было мягче…
— Можно было сдаться, — перебила она. — Сразу и без боя. Так?
Он ничего не ответил. Просто встал и ушёл в комнату.
Вера осталась одна. Подошла к окну. На улице смеркалось, в окнах напротив зажигались жёлтые квадраты. Чьи-то жизни, чьи-то семьи. У кого-то, наверное, тоже такие разговоры. Или нет? Может, у всех по-другому?
Она ещё не знала, что этот вечер — только цветочки. Что впереди будут бесконечные звонки, визиты «просто поболтать», разговоры «по душам», где слово «душа» будет прикрывать простой и жадный интерес. Что Илья будет метаться, как белка в колесе, и в конце концов сделает выбор. Не её. Что квартира — всего лишь приманка, на которую клюнула давно назревшая, гнилая проблема: право свекрови и её взрослой дочери считать, что всё, что есть у Веры, по умолчанию должно быть и их.
Но в тот момент, глядя на тёмное небо за окном, Вера понимала одно: если сейчас дрогнуть, сдаться — её просто сотрут. Как ластиком. И останется тень, которая молча соглашается со всем.
Тишина после того визита была обманчивой. Не мир, а затишье перед бурей. Вера чувствовала это кожей. Илья стал тише, уходил в себя, в телефон, в телевизор. Разговоры сводились к быту: «Соль купи», «Кран подтекает». О главном — ни слова. Но это молчание было криком.
Однажды, возвращаясь с работы, Вера специально заехала в ту самую однушку. Стояла посреди пустой комнаты с голыми стенами, слушала, как где-то сверху гремит старая стиральная машинка. Здесь пахло пылью, одиночеством и… свободой. Её свободой. Она уже видела обои, простой диван, стол у окна. Видела чужих, но порядочных людей, которые будут платить за тишину и покой. Это был её план, её путь к воздуху, к жизни без долгового ярма.
Телефон затрещал в сумке, заставляя вздрогнуть. Неизвестный номер. Но Вера почему-то знала — кто.
— Верочка, это я, — голос Галины Петровны звучал устало, почти смиренно. — Можно я заскочу? Без ссор. Поговорить по-человечески.
— Мы уже говорили, — автоматически ответила Вера.
— Мы ругались. А я хочу поговорить. Как родные.
Вера закрыла глаза, прислонилась лбом к холодному стеклу окна.
— Ладно. Приезжайте.
Она знала, что это ловушка. Но пошла навстречу — из последнего чувства, что, может, всё-таки возможно договориться. Не отдать, но… найти вариант.
Галина Петровна пришла не одна. С Леной. Та вошла первой, окинула прихожую быстрым, оценивающим взглядом — будто уже прикидывала, куда поставить шкаф.
— Уютненько, — бросила она, не снимая куртку.
— Мы не по интерьеру, — сухо сказала Вера.
— Конечно, конечно, — свекровь прошла на кухню, села на свой привычный стул. — Садись, Лен. Давай как взрослые.
Лена села, положила локти на стол, сцепила пальцы. Смотрела на Веру прямо, без улыбки.
— Слушай, я тебя понимаю. Квартира с неба свалилась, хочется зацепиться. Но давай на чистоту: тебе с Ильём ипотека ещё лет пять тянуть. А мне с ребёнком негде жить. В съёмной халупе тараканы и сосед-алкаш. Мы же не чужие.
— Поэтому вы приходите без звонка и начинаете делить моё? — Вера осталась стоять, прислонилась к косяку.
— Не делить, а искать выход! — Галина Петровна достала из сумки ту самую зелёную папку. — Я вот что придумала. Оформляешь ты всё на себя, без споров. Но прописываешь туда Лену с ребёнком. Временно. На год-два. Пока она не оклемается.
Вера смотрела на папку, будто на гадюку.
— Прописка. В моей квартире. Временная.
— Ну да! — Лена оживилась. — Я буду только ночевать, тебе же что? Ты её всё равно сдавать собиралась. А так — родному человеку помогаешь.
— А ремонт? Кто делать будет? Коммуналка? Налоги? — спрашивала Вера, и каждый вопрос падал в тишину, как камень в болото.
— Ну, ремонт… мы как-нибудь, — замялась Лена. — Коммуналку, конечно, я. Частично.
— Частично, — повторила Вера. — А «как-нибудь» — это никогда. Я знаю ваше «как-нибудь». Нет.
— Вот ведь! — Галина Петровна хлопнула ладонью по папке. — Жаба! Чистая жаба! Кровь ничего не значит!
Дверь на кухню скрипнула. Вошёл Илья. Вид у него был помятый, будто он не спал всю ночь. Он посмотрел на мать, на сестру, на Веру.
— Опять? — его голос звучал тупо, без интонации.
— Ты поговори с женой! — взорвалась Галина Петровна. — Объясни, что семья — это когда друг за друга! А не когда каждая копейка на счету!
Илья медленно подошёл к столу, сел. Уперся взглядом в трещинку на пластиковой скатерти.
— Вера… Может, правда? Помочь? Хоть так…
Всё внутри у неё оборвалось и рухнуло куда-то в бездну. Не гнев, не обида — ледяное, окончательное понимание. Он уже не с ней. Он уже там, по ту сторону баррикады. Говорит их словами.
— Илья, — сказала она очень тихо. — Это мой последний вопрос. Ты хочешь, чтобы я прописала твою сестру в мою квартиру? Да или нет?
Он поднял на неё глаза. В них была мука, растерянность, бессилие. Но не было — её.
— Я хочу, чтобы всем было хорошо, — прошептал он.
— Всем не бывает, — отрезала Вера. — Выбирай. Или я, или их схема.
Лена фыркнула, откинулась на спинку стула.
— Да сделайте вы уже что-нибудь с ней! Выращивает из себя жертву! У неё целая квартира лишняя, а у меня ребёнок в хламе живёт!
— Молчи! — неожиданно рявкнула на неё Галина Петровна. Потом встала, собрала папку. Смотрела на Веру с холодной, почти профессиональной ненавистью. — Ну что ж. Разговор окончен. Ты сама выбрала свою дорогу. Не удивляйся потом, что окажешься одна. Илья, одевайся. Поедешь со мной.
Илья медленно поднялся. Не глядя на Веру, пошёл в прихожую, стал надевать куртку.
Вера не двигалась. Стояла и смотрела, как её муж, молча, без протеста, уходит за матерью. Как Лена, на ходу натягивая шапку, бросает ей через плечо:
— Думала, ты нормальная. Ошиблась.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Тишина.
Она простояла так, не знаю сколько. Пока не заныли ступни от холодного линолеума. Потом села на стул, который только что занимал Илья. Он ещё был тёплым.
На следующий день он не вернулся. Не звонил. Прислал СМС: «Побуду у мамы. Надо разобраться в себе».
«В себе», — мысленно повторила Вера. Не «в нас». Не «в нашей ситуации». «В себе». Это было ответом.
Она не стала ждать. Поехала в агентство недвижимости, отдала ключи от однушки. Сказала: «Сдавать. На длительный срок. Только по официальному договору. Предоплата за три месяца». Агент, жизнерадостный молодой человек, удивился её сухости, но кивал: «Да, конечно, всё понятно».
Через неделю Илья пришёл за вещами. Без Галины Петровны, один. Ходил по квартире сумрачный, складывал в спортивную сумку носки, футболки, электробритву.
— Я не знаю, как так вышло, — сказал он, не глядя, когда они столкнулись в коридоре.
— Я знаю, — ответила Вера. — Ты испугался их больше, чем потерять меня.
— Это несправедливо! — он резко обернулся, и в его глазах впервые вспыхнул огонёк. — Они — моя семья! Мать! Я не могу их бросить!
— А меня — можешь, — констатировала она. — Вот и всё.
Он сглотнул, опустил глаза, снова стал застёгивать сумку.
— Может… может, поживём отдельно немного? Остынем?
— Я уже остыла, — честно сказала Вера.
Больше она не плакала. Не злилась. Делала, что надо: работа, дом, звонок в банк для досрочного платежа по ипотеке. Жизнь сузилась до простых, чётких действий. И в этой узости было странное облегчение.
Илья звонил иногда. Голос у него был виноватый, потерянный. Говорил, что мама «понимает, что погорячилась», что Лена «возможно, найдет другой вариант». Вера слушала и понимала: ничего не изменилось. Он всё ещё там, в том болоте, и пытается вытащить её за собой. Не потому что любит, а потому что так спокойнее. Чтобы все были «довольны». Кроме неё.
Последний разговор был коротким, как выстрел.
— Я готов вернуться, — сказал он. — Если ты перестанешь воевать с моими. Если попробуем начать с чистого листа.
— С какого листа? — спросила Вера. — С листа, где твоя сестра прописана в моей квартире? Или с листа, где я молча соглашаюсь со всем, что скажет твоя мать?
Он замолчал. Потом, уже глухо:
— Значит, ты не хочешь мириться.
— Я не хочу капитулировать, — поправила она. — Это разное.
Больше он не перезванивал.
Квартиру сдали быстро. Молодой паре, оба айтишники, тихие, платят исправно. Первый платёж Вера сразу отнесла в банк. Сумма по ипотеке уменьшилась — ощутимо, почти физически. Как будто камень с плеч свалился.
Однажды вечером, уже глубокой осенью, Вера сидела у себя на кухне. В их кухне. Теперь — только её. Пила чай, смотрела, как за окном моросит дождь. Было пусто. Было тихо. Но эта тишина была не враждебной, а своей. В ней не таилось очередного ультиматума, незваного гостя, чужих претензий.
Она потеряла мужа. Потеряла иллюзию семьи, которая была ею только на словах. Но впервые за долгие годы она перестала чувствовать себя заложницей — в собственной жизни, в чужих ожиданиях, в бесконечном долге.
За окном горели фонари, отражались в лужах. Холодно, сыро, неуютно. Но свободно. Она сделала глоток чая — горьковатого, крепкого. И поняла, что это — не поражение. Это — условие капитуляции, которое она предъявила миру. И мир, скрипя зубами, его принял. Потому что другого выхода у неё не было. И другого выхода у неё больше не будет.
– Скрыла от сына, что получила квартиру в наследство и увидела его истинное лицо