Его лицо пошло красными пятнами, а на виске вздулась синяя жилка, пульсирующая в такт каждому выкрикнутому слову. Кухня, и без того тесная, казалась сейчас крошечной коробкой, в которую насильно впихнули разъяренного быка. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом жареного лука и застарелого табака, который Виталий приносил с балкона.
Мария стояла у плиты, помешивая половником густой, наваристый борщ. Это был их ужин на сегодня, на завтра и, возможно, на послезавтра. Она только что вернулась с двенадцатичасовой смены, ноги гудели, как высоковольтные провода, а в голове шумело от усталости. Уведомление о зачислении аванса пришло пять минут назад, когда она переступала порог квартиры. Она даже не успела разуться, как Виталий уже выхватил гаджет из её рук.
— Виталик, остынь, — устало произнесла она, не оборачиваясь, стараясь сохранить остатки самообладания. — Какой ремонт? Лена полгода назад обои клеила. Я эти деньги не печатаю. Нам за квартиру платить через два дня, у меня зимние сапоги каши просят, подошва отошла. А в холодильнике, кроме этого супа и пачки майонеза, мышь повесилась.
— Сапоги ей! — Виталий саркастически хмыкнул, подойдя вплотную к ее спине. Мария почувствовала его горячее, спертое дыхание на своей шее. — Ты свои копыта и в старых поносишь, не развалишься. А у Ленки мечта! Она хочет венецианскую штукатурку в гостиной. Она уже мастеров нашла, а предоплату внести нечем. Ты понимаешь, что подводишь человека? Мы семья или кто? Твои деньги — это наши деньги. А мои родственники — это твои родственники.
— Твоя Лена не работает третий год, — Мария резко повернулась, сжимая в руке половник, с которого капал красный бульон на линолеум. — Она сидит на шее у матери и теперь хочет на мою перелезть? Я получила двадцать тысяч. Это всё, что у нас есть до конца месяца. Если я отдам их ей на штукатурку, мы будем жрать эту штукатурку?
— Не утрируй! — рявкнул Виталий. — Макароны есть. Гречка есть. Перебьемся. Нечего тут из себя барыню строить. Жрать она захотела… В блокаду люди вообще клейстер ели и ничего, людьми оставались. А ты за копейку удавишься. Переводи давай! Прямо сейчас! Я сказал, открывай приложение!
Он сунул ей телефон под нос. Экран светился требовательным, холодным светом. Мария посмотрела на мужа. В его глазах не было ни капли понимания, ни грамма сочувствия. Там плескалась только темная, густая жадность и уверенность в своем праве распоряжаться её жизнью. Он искренне считал, что её труд принадлежит ему по факту наличия штампа в паспорте.
— Нет, — твердо сказала она, отталкивая его руку. — Я не дам ни копейки. Пусть Лена идет работать. Или пусть её хахаль ей ремонт оплачивает. Я на эти деньги буду кормить нас. И себя.
Мария отвернулась и зачерпнула полную тарелку борща. Ей нужно было поесть. Организм требовал топлива, игнорируя истерику мужа. Она поставила дымящуюся тарелку на стол, потеснив сахарницу с отбитым краем.
— Садись, ешь, и успокойся, — бросила она, доставая ложку.
— Ах, жрать? — прошипел Виталий. Голос его стал тихим, вибрирующим, страшным. — Ты будешь жрать, когда моя сестра в говне сидит? Когда я тебя, тварь, попросил по-человечески? Ты меня вообще ни во что не ставишь? Я тут пустое место?
Он шагнул к столу. Мария даже не успела понять, что происходит. Виталий не стал ничего сметать рукой. Он просто подсел под столешницу, уперся плечом и с диким, звериным рыком рванул стол вверх.
Грохот был оглушительным. Тяжелый советский стол-книжка взлетел, описав дугу, и рухнул на бок. Тарелка с горячим борщом полетела в стену, оставив на выцветших обоях жирное, кроваво-красное пятно, похожее на след от выстрела, и стекла вниз, на пол. Осколки фаянса брызнули во все стороны. Хлебница раскрылась, выплюнув на грязный пол куски подсохшего батона. Соль, сахар, перечница — всё смешалось в одну серо-бурую кучу.
Горячая жижа плеснула Марии на ноги. Она вскрикнула и отскочила к раковине, прижимая руки к груди.
— Жри! — заорал Виталий, стоя посреди разгрома. Его грудь ходила ходуном, глаза горели безумным огнем. — Жри с пола! Вот твое место! Ты права голоса в этом доме не имеешь, пока не научишься мужа уважать!
Он пнул перевернутую табуретку, и та с грохотом отлетела в коридор. На кухне воцарился хаос. Запах еды смешался с запахом агрессии. Красная лужа борща медленно расползалась по линолеуму, подбираясь к тапкам Виталия, но он этого даже не замечал. Он смотрел на жену, как на врага, которого нужно уничтожить, сломать, подчинить.
— Ты совсем с ума сошел? — прошептала Мария, глядя на уничтоженный ужин. — Это была последняя еда…
— Деньги, — Виталий шагнул к ней через лужу, наступая прямо на куски вареной свеклы и картошки, превращая их в кашу. — Деньги на бочку. Или я за себя не отвечаю. Ты думаешь, это шутки? Думаешь, я потерплю такое отношение? Лена получит свой ремонт, даже если мне придется из тебя душу вытрясти.
Мария попятилась к выходу из кухни, стараясь не делать резких движений. Взгляд Виталия был расфокусированным, тяжелым, налитым свинцовой злобой, которую она видела у него только в моменты глубокого алкогольного опьянения. Но сегодня он был трезв, и оттого становилось ещё страшнее. Его трезвость была холодной, расчетливой и беспощадной. Под ногами хлюпала красноватая жижа, осколки тарелки хрустели, впиваясь в подошвы её домашних тапочек, но она почти не замечала этого. В голове билась одна мысль: нужно уйти. Прямо сейчас, в чем есть — в халате, с сумкой, которая висела на вешалке в прихожей. Выскочить на лестничную клетку, отдышаться, а там будь что будет.
Она рванулась в узкий коридор, надеясь проскочить мимо него, пока он упивался произведенным эффектом. Но Виталий, несмотря на свою тучность, среагировал молниеносно. Он знал этот маневр. Знал каждый сантиметр этой крошечной квартиры, где двум людям, ставшим врагами, было не разойтись.
— Куда собралась? — его голос догнал её уже у самой вешалки. Тяжелая рука легла на плечо, пальцы больно впились в ключицу, разворачивая её лицом к себе.
Мария попыталась вырваться, дернувшись всем телом к входной двери. Её рука уже тянулась к замку, к спасительной металлической «вертушке», но Виталий оказался быстрее. Он грубо оттолкнул её бедром, вжимая в стену, увешанную куртками. В нос ударил резкий запах его пота и дешевого дезодоранта.
— К мамочке побежишь жаловаться? Или к подружкам-змеям? — прорычал он, нависая над ней всей своей массой. Он был похож на скалу, перекрывшую выход из пещеры.
Виталий демонстративно, глядя ей прямо в глаза, повернул замок на два оборота. Щелк. Щелк. Звук запираемого механизма прозвучал в тишине прихожей как приговор. Затем он вытащил ключ из скважины, подбросил его на ладони и с ухмылкой сунул в глубокий карман своих джинсов.
— Всё, Маша. Лавочка закрыта. Никто никуда не идет, пока мы не решим финансовый вопрос, — он говорил это спокойно, даже с некоторой издевкой, словно объяснял неразумному ребенку правила игры. — Ты хотела самостоятельности? Вот тебе самостоятельность. Сиди дома.
— Отдай ключи, — процедила Мария, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. — Ты не имеешь права меня запирать. Мне завтра на работу к восьми.
— На работу она собралась… — протянул Виталий, кривя губы. — А смысл тебе работать, если ты семью не обеспечиваешь? Если ты крысишь деньги? Не пойдешь ты ни на какую работу. Будешь сидеть здесь, пока не поумнеешь. Или пока Ленке смс о переводе не придет.
Мария поняла, что разговоры бесполезны. Она метнулась к тумбочке, где лежала её сумка — потертая черная сумка из кожзама, в которой была вся её жизнь: паспорт, телефон и та самая зарплатная карта. Ей нужно было забрать хотя бы это.
Виталий перехватил её движение. Он схватил сумку за ремень одновременно с ней.
— А ну дай сюда! — рявкнул он, дергая ремень на себя.
— Не трогай! Это моё! — закричала Мария, вцепившись в сумку обеими руками. Но силы были неравны. Виталий просто рванул кожзам на себя с такой силой, что Мария, не удержавшись на ногах, налетела грудью на обувную полку.
Сумка осталась у него в руках. Виталий, тяжело дыша, перевернул её вверх дном и тряхнул. На грязный коврик у двери посыпалось содержимое. С глухим стуком упал очечник, звякнула связка ключей от работы, рассыпалась мелочь, вывалилась пачка влажных салфеток, помада покатилась в угол. И среди всего этого барахла, как маленький золотой слиток, упал тонкий пластиковый прямоугольник — банковская карта.
Мария бросилась на пол, пытаясь накрыть карту ладонью, но Виталий наступил на неё своим тяжелым ботинком.
— Куда? — он грубо отпихнул жену ногой, словно назойливую дворнягу. Мария охнула, ударившись локтем о плинтус.
Виталий наклонился и, не сводя с жены настороженного взгляда, поднял карту. Он вертел её в толстых пальцах, разглядывая имя владелицы, выдавленное на пластике, как будто видел его впервые.
— «Мария Власова», — прочитал он с издёвкой. — Смотри-ка, какая важная птица. А фамилия-то моя. Значит, и карта моя. И деньги на ней — мои.
Он выпрямился, пряча карту в нагрудный карман рубашки, поближе к сердцу. Теперь он чувствовал себя хозяином положения. У него были ключи, у него были деньги, у него была власть. Мария сидела на полу среди рассыпанной мелочи и мятых чеков из супермаркета, прижимая ушибленный локоть.
— Ты вор, Виталик, — тихо сказала она, глядя на него снизу вверх. В её взгляде не было страха, только безмерное презрение. — Ты просто жалкий вор, который грабит собственную жену.
— Я не вор, я глава семьи! — взревел он, и эхо его голоса отразилось от стен тесного коридора. — Я бюджет распределяю! Если ты, дура, не понимаешь, что такое приоритеты, я тебя научу. Мы не чужие люди, у нас всё общее. И проблемы Ленки — это наши проблемы.
Он пнул валяющуюся на полу пустую сумку, и та отлетела к ногам Марии.
— Телефон гони, — потребовал он, протягивая руку. — Я знаю, что приложение там. И не думай врать, что он разряжен.
— Не дам, — Мария сжалась в комок. Телефон остался во внутреннем кармане халата, он не выпал. Это была её последняя надежда.
Виталий сделал шаг к ней, нависая черной тенью.
— Маша, не беси меня, — его голос понизился до угрожающего шепота. — Я сейчас сам возьму. И поверь, тебе это не понравится. Я тебя обыщу так, как менты зэков не шмонают. Лучше сама отдай. И пин-код вспоминай. Прямо сейчас вспоминай четыре цифры. Потому что из этой квартиры ты не выйдешь, пока я не сниму всё до копейки. Будешь сидеть без воды и еды, в темноте, пока не поумнеешь.
Он щелкнул выключателем на стене. Свет в прихожей погас. Остался только тусклый отсвет из кухни, где на полу остывал пролитый борщ. Мария осталась сидеть в полумраке, чувствуя, как пространство сжимается вокруг неё, превращаясь в бетонный мешок. Виталий стоял над ней, загораживая проход, и в темноте его силуэт казался еще огромнее и страшнее. Ловушка захлопнулась.
Виталий щелкнул выключателем в гостиной. Яркий, безжалостный свет люстры с тремя рожками ударил по глазам, заставляя Марию зажмуриться. После полумрака прихожей это было похоже на вспышку при допросе. Он грубо подтолкнул её в спину, заставляя пройти в центр комнаты, к старому дивану с потертой обивкой.
— Садись, — приказал он, и в его голосе не было ни ноты сомнения. Так разговаривают с провинившейся собакой, которую собираются тыкать носом в испорченный ковер.
Мария опустилась на край дивана. Ноги дрожали, но не от страха, а от дикого напряжения. Она обхватила себя руками, стараясь унять внутреннюю дрожь. Виталий остался стоять напротив. В одной руке он по-прежнему сжимал её банковскую карту, похлопывая пластиком по раскрытой ладони другой руки. Этот ритмичный звук — шлеп-шлеп-шлеп — отдавался у неё в висках молотком.
— Пароль, — коротко бросил он.
— Я не скажу, — Мария смотрела не на него, а на узор ковра под ногами. — Это мои деньги. Я их заработала, стоя по двенадцать часов на ногах. А не твоя сестра, которая тяжелее пульта от телевизора ничего не поднимала.
Виталий тяжело вздохнул, будто его утомляла её непроходимая тупость. Он прошелся по комнате, заложив руки за спину, словно надзиратель в тюремной камере.
— Ты всё никак не поймешь, Маша. Нет никаких «твоих» денег. Есть бюджет семьи. А семья — это клан. Это помощь слабым. Лена сейчас в беде, у неё стены голые, она плачет каждый день. А ты сидишь на мешке с золотом и строишь из себя Скруджа Макдака. Это эгоизм. Чистой воды бабский эгоизм.
Он подошел к тумбочке под телевизором, где весело подмигивал зелеными огоньками wi-fi роутер. Виталий на секунду задержал на нем взгляд, а затем резким движением выдернул провода. Пластиковая коробочка беспомощно повисла на кабеле питания, огоньки погасли.
— Связи у тебя не будет, — буднично сообщил он, поворачиваясь к жене. — Интернета нет. Из дома ты не выйдешь. Телефон твой… Ну, он пока у тебя, но толку от него? Позвонишь кому? Мамке? И что ты ей скажешь? Что муж плохой, денег просит? Стыдно, Маша. Сор из избы выносить — последнее дело. Да и не успеешь ты никому позвонить. Я его разобью раньше, чем гудки пойдут.
— Ты меня в заложники взял? — спросила она, поднимая голову. Взгляд её стал тяжелым, стеклянным. — Из-за двадцати тысяч? Ты себя слышишь, Виталик? Ты же уголовщину творишь прямо сейчас.
— Не смеши меня, — фыркнул он, снова подходя к ней вплотную и нависая сверху. — Какая уголовщина? Мы муж и жена. У нас бытовой спор. Никакой мент сюда даже не поедет. Скажут: разбирайтесь сами. А я и разбираюсь. Я учу тебя жизни. Я делаю из тебя человека, который помнит о родне.
Он наклонился так низко, что она увидела расширенные поры на его носу и почувствовала запах несвежего ужина, который он успел съесть до её прихода.
— Четыре цифры, Маша. Просто назови четыре цифры, и этот цирк закончится. Я схожу к банкомату, переведу Ленке деньги, куплю тебе шоколадку, и мы забудем всё это как страшный сон. Ты же знаешь, я отходчивый. Ну?
Мария молчала. Она понимала, что если назовет код, то перестанет существовать как личность. Это будет конец. Он выпьет её до дна, а потом выбросит, как пустую банку. Сегодня это ремонт сестры, завтра — кредит троюродного дяди, послезавтра — новая машина для него самого. Она превратится в бессловесный банкомат.
— Не хочешь по-хорошему? — Виталий выпрямился, и лицо его затвердело. Маска заботливого воспитателя слетела, обнажив оскал хищника. — Ладно. Будем по-плохому. Ты никуда не пойдешь завтра. Я позвоню к тебе на работу, скажу, что ты заболела. Отравилась. А ты будешь сидеть здесь. Без еды. Без воды. В туалет — только с моего разрешения.
Он отошел к окну и задернул плотные шторы, отрезая комнату от уличного света, от мира, где ходили люди, ездили машины и текла нормальная жизнь. В комнате стало душно и неуютно, как в склепе.
— Ты думаешь, ты самая упрямая? — продолжал он, глядя на неё через плечо. — Я в армии дедовщину прошел, я таких, как ты, ломал на раз-два. Ты мне пин-код скажешь. И не просто скажешь, а сама введешь в приложении, чтобы комиссию не платить. И спасибо еще скажешь, что я тебя уму-разуму научил.
Виталий вернулся к дивану, сел в кресло напротив и вытянул ноги, перегораживая проход. Он положил карту на журнальный столик между ними, как приз в смертельной игре.
— Я подожду, — сказал он, скрестив руки на груди. — У меня времени вагон. Я сытый. А вот ты… Ты голодная. И пить скоро захочешь. И спать. А спать я тебе не дам. Каждые десять минут буду будить и спрашивать код. Посмотрим, на сколько тебя хватит. Сутки? Двое?
Мария смотрела на карту. Четыре цифры. Всего четыре цифры отделяли её от еды и покоя. Но те же четыре цифры отделяли её от полного морального уничтожения. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, завязывался тугой, горячий узел. Страх уходил, уступая место холодной, звенящей ненависти. Она смотрела на мужа и видела не человека, с которым прожила пять лет, а чудовище, оккупанта, врага, захватившего её территорию.
— Лене не нужны эти деньги, — тихо сказала она. — Ты просто хочешь показать, что ты здесь главный. Ты хочешь купить любовь своей сестры за мой счет, потому что сам ты — ноль. Ты ничего не можешь ей дать, кроме чужих денег.
Глаза Виталия сузились. Он медленно поднялся с кресла. Его лицо потемнело, кулаки сжались. Слова попали в цель, пробив толстую шкуру его самодовольства.
— Что ты сказала? — прошипел он, делая шаг к ней. — Я ноль? Я?! Я тебя содержу! Я тебя в эту квартиру привел! Да ты без меня под забором бы валялась!
— Квартира досталась тебе от бабушки, — Мария тоже встала, хотя ноги подкашивались. Отступать было некуда — сзади спинка дивана. — А содержим мы её на мою зарплату, потому что твои «сделки» приносят только убытки.
— Закрой рот! — заорал он, и слюна брызнула изо рта. — Закрой свой поганый рот, пока я тебе зубы не пересчитал! Код говори! Быстро!
Он схватил со стола карту и сунул ей прямо в лицо, едва не оцарапав кожу острым краем пластика.
— Вводи! Доставай телефон и переводи! Сейчас же!
Ситуация накалилась до предела. Воздух в комнате, казалось, можно было резать ножом. Виталий уже не контролировал себя, его трясло от ярости и уязвленного самолюбия. Мария поняла, что слова закончились. Время дипломатии прошло. Наступало время войны.
— Ты введешь этот код, даже если мне придется сломать тебе пальцы! — прорычал Виталий, и в следующее мгновение он перешел черту, отделяющую семейную ссору от насилия.
Он метнулся к ней, отбросив всякие попытки казаться цивилизованным человеком. Его широкая ладонь, пахнущая табаком и металлом ключей, сжала её запястье. Хватка была железной, причиняющей тупую, ноющую боль. Виталий дернул её на себя, пытаясь вывернуть руку так, чтобы разблокировать экран смартфона её отпечатком пальца.
— Пусти! — выдохнула Мария, но не закричала.
В этот момент в ней что-то щелкнуло. Страх, который сковывал её последние полчаса, испарился, сгорев в топке адреналина. Остался только животный инстинкт самосохранения. Она не была бойцом, она никогда не дралась, но сейчас её тело действовало само. Она резко опустила голову и со всей силы впилась зубами в волосатое предплечье мужа.
Виталий взвыл. Это был звук раненого зверя — смесь удивления и боли. Он рефлекторно разжал пальцы, и Мария, воспользовавшись моментом, вырвала руку. Телефон, описав дугу, отлетел в сторону и с глухим стуком ударился о ножку кресла, но экран не погас, продолжая светиться в полумраке комнаты, как единственный свидетель происходящего.
— Ах ты сука! — взревел Виталий, баюкая укушенную руку. На его лице отразилось нечто страшное — абсолютная, бесконтрольная ярость. — Ты меня кусать вздумала? Меня?!
Он замахнулся. Удар был тяжелым, ладонным, но оглушительным. Голова Марии мотнулась, во рту мгновенно появился соленый, металлический привкус крови — губа лопнула о зубы. Она отшатнулась, ударившись спиной о книжный шкаф. Стекло в дверце жалобно звякнуло, но устояло.
Виталий шагнул к ней, загоняя в угол. Теперь он не хотел денег. Вернее, не только денег. Он хотел наказания. Он хотел растоптать этот бунт, уничтожить сопротивление физически.
— Я тебя сейчас так отделаю, что тебя родная мать не узнает, — шипел он, брызгая слюной. — Ты у меня на коленях ползать будешь, код вымаливать.
Мария лихорадочно огляделась. Взгляд заметался по комнате в поисках спасения. Бежать некуда — он перекрывает проход. Драться врукопашную — бессмысленно, он весит в два раза больше. Её взгляд упал на гладильную доску, стоявшую у стены. На ней, ещё не остывший после его утренней глажки рубашки, стоял тяжелый утюг с керамической подошвой. Шнур свисал вниз, как хвост черной змеи.
Когда Виталий сделал выпад, пытаясь схватить её за волосы, Мария нырнула вниз. Она не пыталась уклониться, она шла в атаку. Её пальцы сомкнулись на ручке утюга. Это было не оружие, это был аргумент весом в полтора килограмма.
— Не подходи! — хрипло крикнула она, выставляя утюг перед собой, как щит.
Виталий на секунду замер, увидев в её руках тяжелый предмет. Но затем его губы растянулись в кривой ухмылке.
— И что ты сделаешь? Погладишь меня? — он сделал шаг вперед, уверенный в своей безнаказанности. — Положи на место, дура, пока хуже не стало.
Но Мария смотрела не на него. Её взгляд сместился левее, на журнальный столик, где стояла главная гордость Виталия — его мощный игровой ноутбук. Тот самый, за который он ещё выплачивал кредит, и на котором он якобы «занимался бизнесом», а на деле сутками играл в «Танки», просаживая семейный бюджет на премиум-аккаунты.
— Ремонт, говоришь? — тихо спросила она, и в её голосе зазвучали нотки безумия. — Обои Лене нужны?
— Что ты… — начал Виталий, проследив за её взглядом, но договорить не успел.
Мария с размаху, вкладывая в удар всю накопившуюся за пять лет обиду, всю боль от унижений и сегодняшнего страха, опустила утюг на открытый ноутбук.
Хруст был ужасающим. Это был звук умирающей техники — треск ломающегося пластика, звон лопнувшей матрицы и скрежет металла. Керамическая подошва утюга вошла в экран, превратив его в паутину из битых пикселей и черных пятен, и проломила клавиатуру.
— Нет! — заорал Виталий так, словно били его самого. Он бросился к столу, но было поздно.
Мария не остановилась. Она ударила второй раз, добивая корпус, превращая дорогую вещь в груду дорогого мусора. Клавиши брызнули в стороны, как выбитые зубы.
— Вот тебе ремонт! Вот тебе обои! Вот тебе венецианская штукатурка! — кричала она с каждым ударом, и голос её срывался на визг. — Жри! Пусть твоя Лена это жрет!
Виталий налетел на неё сбоку, сбив с ног. Они оба рухнули на ковер, впиваясь друг в друга руками. Утюг отлетел в сторону, прогрохотав по полу. Виталий пытался прижать её к полу, его лицо было багровым от натуги, вены на шее вздулись канатами.
— Ты тварь! Ты мне за ноут жизнь отдашь! — ревел он, пытаясь схватить её за горло.
Но Мария уже не была жертвой. Она была фурией. Она извивалась, царапалась, била коленями. В какой-то момент ей удалось высвободить руку. Она нащупала на полу тот самый злополучный кусок пластика — свою банковскую карту, которую Виталий выронил, когда бросился спасать ноутбук.
— Деньги тебе? — прохрипела она, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Хрен тебе, а не деньги!
Она двумя руками согнула пластиковую карту. Виталий попытался перехватить её руки, но не успел. Раздался сухой, отчетливый треск. Карта переломилась пополам. Чип хрустнул и вылетел.
— Всё! — выдохнула Мария, швырнув обломки ему в лицо. — Нет денег! Нет карты! Ничего нет! Подавись!
Виталий замер. Он сидел на ней, тяжело дыша, глядя на куски пластика, рассыпанные по ковру рядом с останками ноутбука. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только их сиплым дыханием.
Он медленно слез с неё, словно у него кончились силы. Сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и тупо уставился на разгромленный стол. Его руки тряслись.
Мария отползла к стене, подтянула колени к груди. Халат был порван на плече, волосы растрепаны, губа кровоточила, оставляя красные капли на вороте. Она смотрела на мужа, но видела перед собой совершенно чужого человека. В этой комнате, среди обломков быта, умерло всё, что их связывало. Не было больше ни любви, ни привычки, ни даже жалости.
— Ты мне за всё заплатишь, — глухо, без прежнего огня, сказал Виталий, не глядя на неё. — Я тебя по судам затаскаю за имущество.
— Попробуй, — так же тихо ответила Мария. Она вытерла кровь с губы тыльной стороной ладони. — Ключи на тумбочке. Открой дверь. Я ухожу.
— Вали, — бросил он, глядя в одну точку. — Вали к черту. Но из этой квартиры ты ничего не вынесешь. Даже трусы свои старые не получишь.
Мария медленно поднялась. Всё тело болело, каждый мускул ныл, но внутри была странная, ледяная пустота и легкость. Она подошла к тумбочке, взяла связку ключей. Виталий даже не шелохнулся. Он сидел среди руин своей жадности, пытаясь сложить осколки экрана ноутбука, как будто это могло помочь.
Она не стала собирать вещи. Не стала искать сумку. Она просто взяла свой телефон, лежавший под креслом, сунула его в карман рваного халата и пошла в прихожей. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Дверь захлопнулась.
В квартире остался только Виталий, разбитый ноутбук, сломанная карта и запах остывшего, пролитого на кухне борща, который начинал киснуть, заполняя вонью всё пространство их бывшей общей жизни…
— Выбирай: или мы вместе едем на море летом, или я поеду одна, а ты собираешь вещи и валишь жить на дачу к своей мамочке