— Так, значит, подмахнёшь бумажки и возьмёшь на себя мамин долг, или мы сразу в суд подаём? — Андрей стоял посреди комнаты, держа в руке папку, и голос у него дрожал не от волнения, а от злости. Злости вынужденной, заёмной, будто и чувствовать-то он сам не умел, а только повторял за кем-то.
Елена смотрела на него, и в горле стоял ком. Не от слёз — от изумления. Как же быстро, оказывается, чужая воля способна подменить собой личность. Год назад он вошёл в эту квартиру с двумя сумками и робкой улыбкой. Его вещи, его запах, его привычка оставлять носки под кроватью — всё это врослось в её жизнь, в её дом, купленный на её же деньги, за пять лет до этого разговора. Покупала она её, выбиваясь из сил, отказывая себе во всём, с одной мыслью: вот он, мой тыл, моя крепость, здесь меня никто не тронет. И вот теперь в этой крепости стоял он, её муж, и размахивал бумагами, как дубиной.
— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — спросила Елена тихо. Тишина в комнате была густая, декабрьская, за окном уже стемнело, и снег хлопьями лепился к стеклу, отражаясь в потёмках телевизора. — Это какой суд? На каком основании?
— На основании того, что мы — семья! — он ударил себя кулаком в грудь, жест был неестественный, театральный. — А семья всё делит пополам! И радости, и трудности!
— Трудности твоей матери — это её трудности, — Елена встала, почувствовала, как подкашиваются ноги, но держалась. — Мы ей и так полгода платим. По двадцать, по тридцать в месяц. Я молчала. Думала, прорвётесь. А вы, выходит, готовили этот вот… финальный акт.
Она махнула рукой в сторону папки. История этого долга всплыла неделю назад, и с тех пор в квартире было невозможно дышать. Надежда Ивановна, свекровь, принесла его, как котёнка, которого подобрала на улице. Не кредит даже, а какая-то дикая ссуда, оформленная по знакомству, под чудовищные проценты. Взять полтора миллиона, чтобы вложить в «перспективное дело» подруги по даче, которое лопнуло на следующий месяц, — это надо было суметь. А теперь — умейте расплачиваться. Вместе.
— Она не виновата! Её обманули! — закричал Андрей.
— Всех обманывают. Одни верят, другие нет. Ваша мама поверила. Почему я должна за это платить?
— Потому что я твой муж! Моя мать — твоя семья!
— Семья не вымогает, — отрезала Елена. Она подошла к окну, смотрела на тёмные силуэты машин, на жёлтые квадраты окон в доме напротив. Где-то там люди ужинали, смотрели сериалы, ругались из-за мелочей. У неё же была война. Война за свою же территорию. — Семья советуется. Семья говорит: «Лена, вот беда, давай вместе подумаем». А не ставит ультиматумы посреди гостиной.
Андрей швырнул папку на диван. Бумаги рассыпались, белые листы на тёмном чехле.
— Я не ставлю. Это… это необходимость. Банк уже предупреждение прислал. Следующий шаг — коллекторы. Ты хочешь, чтобы к маме пришли эти уроды? Чтобы она инфаркт получила?
— А я что, должна получить его вместо неё? — Елена повернулась к нему. Лицо у него было перекошено, чуждое. Маленький мальчик, которого мама заставил потребовать у соседки по песочнице свою формочку обратно. — Андрей, послушай себя. Ты говоришь не своими словами. Это она тебя научила, да? Сказала: «Сходи, поставь её на место. Пригрози судом». Она же знает, что я панически боюсь публичных разборок. Для меня суд — это позор, конец света.
Он потупился, подтвердив её догадку молчанием.
— Боится она не коллекторов, — продолжала Елена, и голос её набирал силу, холодную, резкую. — Коллекторы — это как раз её уровень. Она с такими всю жизнь играет в кошки-мышки. Она боится, что я тебя от неё оторву. Что ты наконец вырастешь и перестанешь быть её личным банковским терминалом. Вот этого она боится. А долг — просто крючок, чтобы зацепить тебя покрепче. И меня за компанию.
— Не смей так говорить о моей матери! — он сделал шаг вперёд, сжал кулаки.
— Я говорю не о матери. Я говорю о финансово несостоятельной взрослой женщине, которая разрушает жизнь своему сыну. И пытается разрушить мою.
Она подошла к дивану, подняла один лист. Распечатка какого-то договора, куча цифр. Сумма ежемесячного платежа — пятьдесят тысяч. Почти её половина зарплаты.
— Посмотри на это, — она протянула лист ему. — Пятьдесят тысяч. Каждый месяц. Три года. Ты представляешь, что это такое? Это мой отпуск, который мы откладывали. Это новая машина вместо моей развалюхи. Это, в конце концов, ребёнок, о котором ты начал говорить полгода назад! На какие деньги мы будем ребёнка растить? На оставшиеся после уплаты маминых долгов?
Он не взял бумагу, отвернулся.
— Ребёнок подождёт. А тут сроки горят.
Елена медленно опустила руку. Всё. Мозг, сердце, всё внутри замерло. Словно наступила абсолютная тишина.
— Подождёт, — повторила она без интонации. — Хорошо. Я всё поняла.
Она положила лист обратно на диван, аккуратно, будто стекло. Потом пошла на кухню. Надо было сделать хоть что-то обыденное, вернуть мир в привычные рамки. Она включила чайник, достала две кружки. Его — с надписью «Лучший программист», подарок коллег. Её — простую белую. Поставила рядом. Чайник зашумел.
Андрей стоял в дверном проёме.
— Лена… — начал он.
— Нет, — перебила она, не оборачиваясь. — Ничего не говори. Ты уже всё сказал. Мама, долг, суд, ребёнок подождёт. Фразы чёткие, выученные. Теперь слушай мои. Я не подпишу никаких бумаг. Не возьму на себя ни копейки этого долга. Квартира моя, куплена до брака, и твои вложения в неё ограничивались оплатой половины коммуналки и парочкой походов в «Ашан» за продуктами. Юристы это подтвердят. Насчёт суда… — она обернулась, оперлась спиной о столешницу. — Ты хочешь суда? Пожалуйста. Но это будет не про долг твоей матери. Это будет наш развод. И я потребую через тот же суд официального раздела всего, что нажито за этот год. Всей техники, всей мебели, всех этих штор, которые мы выбирали вместе. Каждой ложки. Я заставлю тебя пройти через эту процедуру, через эту грязь, через оценку каждого стула. Ты думаешь, твоей маме это понравится? Она же любит тишину, шито-крыто, закулисные разборки. А я выставлю всё на свет. И главным доказательством будут вот эти самые твои переводы. Каждый месяц. На её счёт. Пока мы жили вместе и строили общий бюджет. Это называется «растрата общих средств в ущерб семье». Почитай в интернете.
Чайник выключился с тихим щелчком. В наступившей тишине её слова повисли, стали осязаемыми, как ножи.
Андрей смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Его просто не учили такому. Его учили: маму надо слушаться, женщину надо ублажать, конфликты надо замалчивать. А тут — открытая война с чёткими правилами, с артиллерией в виде законов и цифр.
— Ты… ты не посмеешь, — выдохнул он.
— Проверим, — сказала Елена. Она налила кипяток в свою кружку, пар поднялся столбом. — А теперь уходи. К маме. Обсудите следующий шаг. Но предупреди её: мой следующий шаг — визит к моему адвокату. Завтра утром.
Он постоял ещё минуту, потом развернулся и ушёл в прихожую. Послышался звук надеваемой куртки, звяканье ключей. Дверь захлопнулась негромко, будто он уже и на это сил не имел.
Елена осталась одна. Она не плакала. Она допила чай, стоя у окна, потом собрала рассыпанные бумаги, сложила их обратно в папку и убрала в дальний ящик комода. Под бельё. С глаз долой.
Лёг в постель одна, и было странно, что нет рядом его тяжёлого дыхания, что можно вытянуться во весь рост. Она думала о словах, которые сказала. Не жалела ни об одном. Боялась ли она суда? Ужасно. Публичность для неё была пыткой. Но страх потерять всё, что она строила годами, оказался сильнее.
Она заснула под утро, когда за окном уже начинал синеть снег. И спала беспробудно, как будто долго не спала вовсе.
Утро началось не со звонка, а с визита. Елена только собралась на работу, надела тёмно-синий костюм, который надевала на важные встречи, — это был её доспех, — когда в дверь позвонили. Не коротко, не длинно, а как-то настойчиво-равномерно, словно кто-то прислонился к кнопке и не отпускал.
Она посмотрела в глазок. На площадке стояла Надежда Ивановна. Одна. Без Андрея. Лицо было не агрессивное, а какое-то… сосредоточенно-скорбное. Наделa оно, Елена подумала, маску страдалицы. Играть будет в эту.
Открывать не хотелось. Но не открыть — значит показать страх. Она повернула ключ.
— Здравствуйте, Надежда Ивановна.
— Здравствуй, Леночка, — голос у свекрови был мягкий, проникновенный, она переступила порог без приглашения, сняла сапоги, аккуратно поставила их на коврик. — Прости, что без предупреждения. Надо поговорить. Серьёзно.
— Я как раз собиралась на работу, — сказала Елена, не двигаясь с места у приоткрытой двери.
— На пять минут. Выпьем чаю.
Это было не предложение, а приказание. Тон, каким говорят с детьми: сядь, выпей, не капризничай. Елена вздохнула, закрыла дверь. Пусть будет. Послушаем следующий акт.
На кухне Надежда Ивановна повела себя как хозяйка: достала именно ту кружку, которую всегда использовала, села на своё привычное место у стола, сложила руки перед собой.
— Андрюша мне всё рассказал, — начала она, качая головой. — Как ты с ним разговаривала… Ультиматумы, угрозы судом. Лена, да что ж это такое? Мы же родные люди.
— Родные люди не заводят друг друга в долговые ямы, — спокойно сказала Елена, оставаясь стоять. — Родные люди не требуют взять на себя чужие обязательства.
— Чужие? — свекровь подняла брови. — Да разве мы чужие? Ты как замуж вышла, я тебя как дочь приняла! Всегда радовалась, что у Андрея такая умная, серьёзная жена. На кого же нам надеяться, как не на вас?
— На себя, Надежда Ивановна. В первую очередь на себя. Вам пятьдесят восемь, вы здоровы. Могли бы работать.
Лицо женщины исказилось мгновенно, маска сползла.
— Работать? Я всю жизнь работала! За копейки! Поднимала сына одна, без мужа-алкаша! Всё для него, всё! А теперь на старости лет должна горбатиться, чтобы банкиры на «Мерседесах» ездили? Да ты с ума сошла!
— Тогда жить по средствам, — не отступала Елена. — Не брать кредиты на авантюры. Не рассчитывать, что сын и невестка будут расплачиваться за ваши ошибки.
— Ошибки… — свекровь язвительно усмехнулась. — Легко судить, когда у тебя квартира в центре, работа белая, родители при деньгах. Ты в нашей шкуре не была! Не была!
Елена молчала. Спорить с этой логикой было бесполезно. В мире Надежды Ивановны все были ей должны: государство, бывший муж, соседи, удача. И теперь очередь за невесткой.
— Ладно, — свекровь махнула рукой, будто отмахиваясь от ерунды. — Не буду тебе жизнь вспоминать. Дело не в этом. Дело в том, что выход есть. Цивилизованный. Ты же не хочешь скандала, суда? И я не хочу. Пусть Андрей думает, что мы всё уладили по-хорошему.
Елена насторожилась. «По-хорошему» у этой женщины всегда означало «в мою пользу».
— Какой выход?
— Ты оформляешь на квартиру ипотеку. Сейчас проценты низкие, — говорила Надежда Ивановна быстро, словно отрепетировала. — Берёшь полтора миллиона, закрываешь мой долг. А свою ипотеку будешь гасить спокойно. У тебя зарплата позволяет. Мы с Андреем тебе будем помогать, сколько сможем. Формально квартира останется твоей, но мы же не будем считать, кто сколько вложил. Мы семья.
Елена слушала, и у неё кружилась голова. От наглости, от размаха махинации. Взять её квартиру, её единственную твердыню, и сделать её заложником их долгов на двадцать лет. И ещё сделать вид, что это благо для всех.
— Вы с Андреем это уже обсудили? — спросила она ровным голосом.
— Конечно. Он только за. Он же не хочет терять тебя, дурачок. Говорит, любит. Ну, а любовь — она жертвенная. Надо уметь уступать.
«Любит. Значит, решил, что я соглашусь. Что любовь моя тоже должна быть жертвенной. Что я проглочу это, как проглотила первые переводы», — пронеслось в голове у Елены.
— Надежда Ивановна, — начала она, и голос её прозвучал чужо, металлически. — Запомните раз и навсегда. Никакой ипотеки на эту квартиру я не оформлю. Никаких ваших долгов на себя не возьму. И Андрею передайте: наш разговор вчера был не угрозой. Это было информированием. Сегодня в обед я иду к адвокату. И начинаю готовить документы. На развод. И на оспаривание ваших с ним финансовых претензий. Всё. Разговор окончен. Вы меня извините, я опаздываю.
Она повернулась и пошла в прихожую, взяла сумку, пальто.
Надежда Ивановна вскочила, стул грохнулся на пол.
— Да как ты смеешь со мной так разговаривать! Я тебя по судам затаскаю! Я тебя с твоей халявной квартиры выселю! Ты думаешь, ты тут царица? Ты никто! Пришла, мужа у матери отбила, а теперь в беде помочь отказываешься! Да я тебя на работе заклеймлю! Всем расскажу, какая ты стерва расчётливая!
Елена уже открывала дверь. Она обернулась, посмотрела прямо в глаза разъярённой женщине, в эти маленькие, горящие беспомощной злобой глаза.
— Рассказывайте. Клеймите. Я уже не боюсь. А теперь — выходите. Или мне вызывать полицию за нарушение порядка и угрозы?
Та замерла, словно не ожидала такого тона. Ни крика, ни слёз, ни оправданий. Холодная, официальная формулировка. Полиция. Она, Надежда Ивановна, боялась милиции с советских времён. Всё её умение — давить на чувства, на родственные связи, на вину. А тут — параграфы и протоколы.
Она что-то пробормотала, судорожно надела сапоги, вышла на площадку. Елена закрыла дверь, повернула ключ изнутри. Прислонилась лбом к холодной деревянной панели. Сердце колотилось где-то в горле, в висках.
Потом она глубоко вдохнула, надела пальто и вышла. На работу. К адвокату. В свою новую, одинокую и пока ещё страшную жизнь.
Дальше всё покатилось с катящейся с горы скоростью. Адвокат, пожилая женщина с умными усталыми глазами, выслушала, просмотрела документы, кивнула.
— Всё правильно делаете. Никаких расписок вы не давали, в долгах матери мужа не расписывались, квартира — добрачная собственность. Их иск о разделе — пустой звук. Но нервы, да, потреплют. Готовьтесь.
Елена готовилась. Она собрала все документы на квартиру, все свои банковские выписки за год, переписку с Андреем, где мельком упоминались переводы. Систематизировала всё, как на работе. Факты, цифры, даты.
Андрей попытался позвонить раз, другой. Говорил виновато: «Давай всё забудем, давай попробуем ещё раз, без мамы». Она отвечала: «Ты уже выбрал. Дважды. Сначала, когда взял на себя её долг. Потом, когда принёс мне ультиматум. Третьего раза не будет».
Потом пришла повестка. Иск о признании улучшений квартиры за счёт общих средств. Чушь, но суд назначили.
Заседание было коротким и будничным. Судья, немолодая женщина, смотрела на Надежду Ивановну поверх очков с таким выражением, будто видела таких и не раз. Та говорила пафосно, о сыновнем долге, о коварстве невестки, о вложенных «сотнях тысяч». Но когда судья попросила предъявить хоть какие-то доказательства вложений — чеки на материалы, договоры с рабочими, — их не оказалось. Были только слова.
Андрей, сидевший рядом с матерью, говорил тихо, путался. Да, он что-то покупал… продукты, конечно… ну, может, пару раз оплачивал сантехника… точную сумму не помнит…
Судья отклонила иск. Быстро и без эмоций.
На лестнице у здания суда Надежда Ивановна набросилась на Елену в последний раз.
— Довольна? Развалила семью! Деньги тебе дороже людей!
Елена остановилась, посмотрела на неё, на Андрея, который стоял поодаль, потупившись.
— Нет, — сказала она очень чётко. — Люди, которые меня действительно любят и уважают, мне дороже любых денег. А вы ко мне так не относитесь. Никогда не относились. Вы смотрели на меня как на кошелёк. Кошелёк взбунтовался. Всё.
Она развернулась и пошла. Больше они не пересекались.
Развод оформили. Андрей вынес свои вещи в её отсутствие, оставив ключи на тумбе в прихожей. Она сменила замки в тот же день.
Прошло время. Год. Два. Жизнь наладилась. Сначала было пусто и страшно. Потом — спокойно. Потом — даже хорошо. Она получила ещё одно повышение, купила, наконец, ту машину, съездила в отпуск, о котором мечтала. Иногда по вечерам, сидя в своей чистой, тихой квартире, она думала: а что если бы сдалась тогда? Взяла бы этот долг? Гасила бы ипотеку, ненавидя и его, и себя? И поняла: нет. Ни за что.
Как-то поздней осенью, в слякотный ноябрьский день, она увидела его у входа в метро. Он стоял, курил, выглядел постаревшим, осунувшимся. Увидел её, смутился, кивнул. Она кивнула в ответ и прошла мимо. Ничего не сказали друг другу. И сказать было нечего.
Всё было кончено. Но конец этот был не поражением, а освобождением. Она отстояла свою крепость. Не только квартиру. Себя. И это оказалось самым важным.
— Вещи твоей матери я уже упаковала, — сказала невестка, когда муж вернулся с работы и увидел чемоданы свекрови у двери