— Ты мне сейчас не нравишься, Богдан. Совсем. Либо ты прекращаешь это говорить, либо мы с тобой очень плохо закончим, — сказала Карина, не оборачиваясь, и продолжала тереть сковородку так, будто от этого зависела её жизнь.
— Опять угрозы, — ответил он из коридора, медленно, с расстановкой, будто читал вслух чужое письмо. — Как будто у тебя есть выбор.
Карина резко повернулась. Вода стекала по краю раковины, капала на пол. На плитке уже темнело пятно — потом не ототрёшь, она это знала и всё равно не выключала кран.
— Повтори, — сказала она. — Только громко. Чтобы ты сам услышал.
Богдан стоял, прислонившись к косяку. Домашние тапки, растянутая футболка, взгляд мутный, с тем самым выражением, которое у него появлялось последние пару лет — смесь обиды, усталости и странного самодовольства. Он считал, что если говорит спокойно, значит прав.
— Я сказал: попроси у своей родственницы. Купим участок. Маме нужен простор. Она задыхается здесь, — произнёс он и сделал ударение на последнем слове, будто ставил точку.
— Ты прекрасно знаешь, что я одна плачу за эту квартиру, — Карина говорила тихо, но каждое слово будто резала ножом. — Ты прекрасно знаешь, что у нас кредит. И ты прекрасно знаешь, что твоя мама вовсе не мечтает о грядках и тишине. Ей нужны не деревья, ей нужно, чтобы ты плясал.
— Не смей так говорить, — резко ответил он. — Она тебя приняла. Она всегда за нас.
— За нас? — Карина коротко усмехнулась. — За себя она. И за тебя. А я — приложение. Банковская карта с ногами.
Он прошёл на кухню, сел за стол, громко отодвинув стул.
— Ты всегда всё драматизируешь. Я просто прошу помощи. У тебя есть возможность, у нас — нет.
— У тебя, — поправила она. — У меня есть возможность. У нас — долги.
Он махнул рукой.
— Да ладно. Для неё это мелочь. Она живёт одна, деньги складывает, ни на что не тратит. Ну что тебе стоит?
Карина вытерла руки полотенцем, аккуратно повесила его на крючок. Этот жест был почти торжественным — как перед выходом на сцену.
— Ты правда считаешь нормальным, что я должна идти и унижаться ради твоей прихоти? — спросила она. — Ради прихоти твоей матери, которая вчера выкладывала видео из фитнес-клуба и хохотала, как девчонка?
— Ты следишь за ней? — прищурился Богдан.
— Нет, — ответила Карина. — Просто мир не крутится вокруг твоих фантазий.
Он встал.
— Ты стала чужой. Раньше ты была другой.
— Раньше ты тоже был другим, — отрезала она. — Раньше ты работал.
Секунда тишины была такой плотной, что её можно было разрезать.
— Я ищу себя, — сказал он уже громче. — А ты сидишь со своими отчётами и думаешь, что если платишь, значит командуешь.
— Я думаю, что если плачу, значит имею право сказать «нет», — Карина подошла ближе. — И сейчас я говорю: нет.
Он засмеялся коротко, зло.
— Тогда не жалуйся потом.
Утром она всё равно поехала. Не потому что согласилась — потому что внутри всё гудело, как плохо заизолированный трансформатор. Автобус шёл медленно, люди молчали, уткнувшись в телефоны. За окнами тянулся серый пригород — одинаковые дома, ларьки, реклама быстрых денег и счастливых семей.
Она вышла у знакомого подъезда. Позвонила. Дверь открылась почти сразу.
— Проходи, — сказала Паша, внимательно глядя ей в лицо. — По глазам вижу — натворили.
В квартире было тепло и спокойно. Старый шкаф, фотографии на стенах, тишина без напряжения. Карина села, не разуваясь.
— Мне стыдно, — сказала она сразу. — Даже не знаю, зачем пришла.
— Значит, надо было прийти, — спокойно ответила Паша. — Говори.
Карина долго молчала, потом сказала:
— Он требует, чтобы я попросила денег. Для его матери. На участок. Как будто это само собой разумеется.
— А ты? — спросила Паша.
— А я больше не могу, — Карина уставилась в стол. — Я устала быть удобной.
Паша кивнула.
— Удобных не любят. Их используют.
Домой Карина вернулась поздно. В квартире было темно, но из комнаты доносился смех — женский, чужой. Она остановилась, прислушалась, и внутри что-то медленно, беззвучно осело.
Карина стояла в коридоре и не входила в комнату. Не потому что боялась — просто в этот момент ей вдруг стало важно досчитать до десяти, как в детстве, когда мать учила не срываться сразу. Смех за дверью был громкий, с визгливой ноткой, слишком уверенный для случайного визита. Такой смех не извиняется за своё присутствие.
— Ты представляешь, — сказала женская голосом, — я ему сразу сказала: либо ты живёшь для себя, либо продолжаешь ныть под юбкой. Он, бедный, аж растерялся.
Карина медленно сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок. Сапоги поставила ровно, носками к стене. Всё это она делала как будто не сама — тело помнило порядок, даже когда внутри уже шло разрушение.
Она вошла.
Картина была до неприличия будничной. Богдан сидел на диване, в домашних штанах, с тем выражением лица, которое раньше предназначалось только ей — виноватым и одновременно благодарным. Рядом, закинув ногу на ногу, устроилась девушка. Светлые волосы, ухоженные руки, короткое платье, словно она забежала не в чужую квартиру, а на дружескую встречу.
— О, — протянула та. — А вот и хозяйка.
— Карина… — Богдан вскочил. — Ты не так всё поняла.
— А как это ещё можно понять? — Карина говорила спокойно, и этот собственный голос её удивил. — Ты решил устроить презентацию?
Девушка рассмеялась.
— Он говорил, что вы давно не вместе. Что всё формально.
— Формально? — Карина посмотрела на мужа. — У нас даже стирка общая. И счета.
— Ну вот, — та пожала плечами. — Быт. Самое скучное.
Карина медленно прошла по комнате, словно осматривала её впервые. Плед, который она выбирала полгода. Полка с книгами, где он так ни одну и не открыл. Их фотография — ещё с поездки, когда он обещал, что всё будет иначе.
— Сколько? — спросила она, глядя прямо на него.
— Что? — он моргнул.
— Сколько это длится.
Он отвёл взгляд. Девушка ответила вместо него:
— Почти год. Он тогда как раз говорил, что у него кризис. Что жена его не слышит.
Карина кивнула.
— Конечно. Я была занята. Я работала.
— Деньги — не любовь, — с готовой фразой сказала та.
— Любовь — это не врать, — ответила Карина. — Хотя, возможно, у вас свои представления.
Она подошла к шкафу, открыла дверцу.
— У вас есть двадцать минут, — сказала она ровно. — Потом я вызываю участкового.
— Ты не имеешь права! — вспыхнул Богдан. — Это и мой дом!
— Нет, — она повернулась к нему. — Это дом, за который я плачу. А ты здесь временно проживал.
Девушка резко встала, схватила сумку.
— Я не подписывалась на разборки, — сказала она раздражённо. — Сами между собой разбирайтесь.
— Подожди, — Богдан метнулся за ней. — Рита…
Имя повисло в воздухе, как плевок.
— Всё, — сказала Рита. — Мне это не нужно.
Дверь захлопнулась. В квартире стало пусто, но не тише — тишина была звенящей.
— Ты довольна? — спросил Богдан. — Ты всё разрушила.
Карина села на край стула.
— Нет, — ответила она. — Ты всё разрушил. Я просто перестала делать вид, что не замечаю.
Он ходил по комнате, размахивая руками, говорил быстро, сбивчиво: что ему тяжело, что он не чувствует поддержки, что мать всегда была на его стороне, а Карина — холодная, расчётливая, чужая. Слова сыпались, как мусор из пакета с дырой.
— Ты живёшь не своей жизнью, — сказала она наконец. — Ты живёшь так, как тебе удобнее. А когда становится трудно — ищешь, на кого переложить.
— Я уйду, — бросил он. — Но ты ещё пожалеешь.
Он ушёл ночью, забрав самое необходимое. Без сцены, без объятий. Карина осталась одна в квартире, где каждый предмет вдруг стал слишком громким.
Три дня она не отвечала на звонки. Жила у Паши. Та не задавала вопросов, только ставила перед ней тарелку, укрывала пледом, говорила: «Отоспись». В этих словах было больше заботы, чем во всех Богдановых обещаниях за последние годы.
На четвёртый день раздался звонок.
— Карина? — женский голос был надломленный, непривычно тихий. — Это я.
Она сразу поняла, кто это.
— Я хочу поговорить, — сказала Неля Игоревна. — Без истерик. Если ты придёшь.
Карина долго смотрела в окно. Потом вздохнула.
— Хорошо. Один раз.
Встреча должна была что-то расставить по местам. Или окончательно всё запутать.
Карина ехала к Неле Игоревне без внутреннего сопротивления — скорее с пустотой, чем с решимостью. Как будто всё, что могло взорваться, уже взорвалось, и теперь оставалось только разобрать завалы. Подъезд был знакомый до скрипа: запах моющих средств, объявление о собрании жильцов, облупленная кнопка лифта. Она поднялась пешком — не из принципа, просто не хотела ждать.
Дверь открылась не сразу. За ней послышалось шарканье, потом щёлкнул замок.
— Проходи, — сказала Неля Игоревна, не глядя. — Я чай поставила.
Квартира выглядела иначе, чем раньше. Не хуже — беднее. Исчезли броские детали, аккуратно расставленные безделушки, которые так любила хозяйка. На столе — стопка бумаг, на подоконнике — пыльный цветок с пожелтевшими листьями. Женщина перед ней была словно меньше ростом: сутулая, с неуверенными движениями.
— Ты изменилась, — сказала Карина, снимая куртку.
— Все меняются, когда их перестают слушать, — ответила Неля Игоревна и поставила перед ней чашку. — Садись. Я долго думала, что тебе сказать.
Карина села, сложив руки на коленях. Она не собиралась начинать первой.
— Я всё знала, — сказала Неля Игоревна вдруг. — Про девочку эту. Про деньги. Про то, что он врёт.
Карина подняла глаза.
— И молчали.
— Я помогала, — поправила та. — Мне казалось, если он найдёт отдушину, ему будет легче. А ты… ты сильная. Ты выдержишь.
— Я не железная, — спокойно ответила Карина. — Просто молчала.
— Вот именно, — Неля Игоревна вздохнула. — Ты молчала, а он привык, что за него всё решают. Сначала я. Потом ты. Потом снова я.
Она помолчала, перебирая бумаги.
— Он сейчас у меня. Спит на диване. Целыми днями лежит, говорит, что жизнь не удалась.
— А она когда-нибудь у него удавалась? — спросила Карина без злобы.
— Пока его тянули, — честно ответила мать. — Я виновата. Я сделала из него человека без опоры.
Карина встала, подошла к окну. За стеклом шёл мелкий дождь, двор был пустой.
— Зачем вы меня позвали? — спросила она.
Неля Игоревна достала из папки конверт.
— Потому что хочу закончить это по-человечески. Здесь документы. Я переписала дом в посёлке на тебя.
Карина обернулась.
— Зачем?
— Потому что я использовала тебя. Потому что мне стыдно. И потому что ты единственная в этой истории, кто ничего не просил.
Карина долго смотрела на конверт, не прикасаясь.
— Я не возьму, — сказала она наконец.
— Возьмёшь, — твёрдо ответила Неля Игоревна. — Не ради меня. Ради себя. Чтобы у тебя было место, где тебя никто не будет учить жить.
Карина медленно взяла бумаги. Не из благодарности — из усталости.
— Я подаю на развод, — сказала она. — Это не обсуждается.
— Я понимаю, — кивнула Неля Игоревна. — Он тоже понимает. Просто принять не может.
— Это его проблема.
Они расстались без объятий. На лестнице Карина почувствовала странное облегчение — не радость, а освобождение от чужих ожиданий.
Прошёл месяц. Она уволилась без скандалов, спокойно, как закрывают дверь за прошлым. Квартиру продала, рассчиталась с долгами. Богдан звонил — сначала часто, потом реже. Она не брала трубку. Один раз написала: «Всё решено. Не ищи».
В посёлок она переехала в конце октября. Дом оказался крепким, пусть и старым. Скрипучие полы, холодные стены, сад с запущенными деревьями. Тишина была не пугающей, а честной.
Паша приезжала по выходным, привозила новости, советы, смеялась над местными сплетнями. Иногда заходили соседи — без лишнего любопытства, по делу. Карина училась жить иначе: без постоянной тревоги, без необходимости оправдываться.
Однажды вечером раздался звонок. Незнакомый номер.
— Карин, — голос Богдана был тихий. — Я понял. Поздно, наверное.
Она смотрела на тёмное окно, где отражалась её собственная фигура — спокойная, прямая.
— Да, — сказала она. — Поздно.
— Мне некуда идти.
— Тебе есть куда идти, — ответила она. — Просто там не будут за тебя жить.
Она отключила телефон и выключила свет.
На крыльце было холодно. Звёзды висели низко, воздух был чистым и резким. Карина вдохнула глубоко и впервые за долгое время почувствовала, что стоит на своём месте.
Не потому что выиграла. А потому что больше не проигрывала себя.
— Я даже не успела выйти замуж, а ты уже распоряжаешься нашим жильём? — с обидой заявила я