— Нет, милая моя! Нет! Ты не поедешь ни на какой день рождения! Ты поедешь к моей матери на дачу и будешь делать всё, что она тебе скажет!

— Нет, милая моя! Нет! Ты не поедешь ни на какой день рождения! Ты поедешь к моей матери на дачу и будешь делать всё, что она тебе скажет! Иначе же… Пеняй на себя! Я больше не буду этого повторять и можешь забыть про все праздники и дни рождения своих подружек на весь свой отпуск! Ты в это время из дома выйдешь только на дачу или же в магазин за продуктами!

Голос Николая не срывался на визг, он звучал глухо и тяжело, как удары молотка по сырой доске. Он стоял перед зеркалом в прихожей, методично и даже с некоторым любовным трепетом поправляя воротник свежей, идеально выглаженной рубашки. Запах дорогого, резкого парфюма уже заполнил собой всё пространство узкого коридора, вытесняя легкий аромат цветочных духов Светланы. Этот запах — смесь мускуса и цитруса — казался сейчас не признаком ухоженного мужчины, а запахом хищника, метящего свою территорию.

Светлана стояла у двери в гостиную, сжимая в побелевших пальцах ручки бумажного подарочного пакета. Внутри лежала коробка с набором косметики, который она выбирала для Лены две недели, откладывая деньги с премий. На Светлане было новое платье цвета морской волны, которое она купила специально для этого вечера. Ткань приятно холодила кожу, но внутри у неё всё горело, словно она проглотила раскаленный уголь. Она смотрела на широкую спину мужа, на то, как уверенно и по-хозяйски он оглядывает свое отражение, и не могла поверить, что этот разговор происходит на самом деле.

— Коля, ты шутишь? — голос её был ровным, но в нём сквозило недоумение человека, которому внезапно сообщили, что земля квадратная. — Лене тридцать лет. Мы договаривались месяц назад. Я же говорила тебе, что в субботу иду в ресторан. Ты сам сказал «хорошо».

Николай медленно повернулся. На его лице играла та самая снисходительная полуулыбка, которая обычно появлялась, когда он объяснял что-то, по его мнению, очевидное несмышленому ребенку. В его глазах не было гнева, там плескалось холодное, железобетонное превосходство кормильца.

— Мало ли что я говорил месяц назад, — он шагнул к ней, и Светлана невольно вжалась в дверной косяк. — Обстоятельства изменились. Мать звонила час назад. У неё огурцы перерастают, спину прихватило так, что разогнуться не может. А ты собралась шампанское лакать и хвостом вертеть, пока пожилая женщина там загибается на грядках? Ради кого она это всё сажает? Ради нас с тобой. Чтобы ты зимой баночку открыла и хрустела.

— Я не ем соленые огурцы, Коля. Ты это прекрасно знаешь, — тихо возразила Светлана, глядя ему прямо в переносицу. — И твоя мама прекрасно знает, что у меня сегодня планы. Она звонила мне утром, и я ей сказала, что приехать не смогу.

Лицо Николая мгновенно ожесточилось. Маска спокойного хозяина жизни треснула, обнажив раздражение. Он терпеть не мог, когда его решения подвергались сомнению, особенно если в уравнение вмешивалась его мать. Для него это было прямым посягательством на иерархию, которую он так старательно выстраивал все пять лет брака.

— Ах, ты ей сказала? — процедил он, подходя вплотную. Теперь он нависал над ней, заставляя чувствовать себя маленькой и ничтожной. — Ты смотри какая, деловая колбаса. Сказала она. А кто ты такая, чтобы моей матери условия ставить? Ты в этой квартире живешь, пока я за ипотеку плачу. Ты ешь, пьешь, одеваешься на мои деньги. Твоей зарплаты, Света, хватит только на туалетную бумагу и проездной. Так что давай-ка мы умерим свой гонор.

Он выхватил из её рук подарочный пакет. Светлана даже не успела среагировать. Николай с брезгливостью заглянул внутрь, хмыкнул и небрежно швырнул его на пуфик в углу прихожей. Пакет смялся, что-то внутри глухо стукнуло.

— Барахло, — вынес он вердикт. — Подружка твоя перебьется. А вот урожай ждать не будет. Мать сказала — надо помочь, значит, берешь и помогаешь. Завтра засолка. Банки я вчера из гаража привез, они на балконе стоят. Помоешь с содой, простерилизуешь. И чтобы ни одного гнилого огурца я в доме не видел.

— А ты? — спросила Светлана, чувствуя, как внутри нарастает холодная пустота. — Если нужно помогать маме, почему ты едешь в бар, а не на дачу?

Николай рассмеялся. Это был короткий, лающий смешок, лишенный всякого веселья. Он подошел к зеркалу, взял с полки ключи от машины и бумажник, проверяя содержимое.

— А я, Светочка, всю неделю пахал как проклятый, чтобы у тебя была крыша над головой, — назидательно произнес он, засовывая бумажник в задний карман брюк. — Я имею право на отдых. Пацаны меня ждут, мы столик заказали еще во вторник. У нас, мужиков, свои разговоры, свои дела. А бабские посиделки в ресторане — это блажь.

Он надел легкую кожаную куртку, еще раз критически осмотрел себя и повернулся к жене. Теперь в его взгляде читалась откровенная скука. Ему надоел этот разговор, он уже мыслями был там, где громкая музыка, холодное пиво и уважительные взгляды друзей, которые знают, что у Николая дома железный порядок.

— Значит так, — он погрозил ей пальцем, словно нашкодившей школьнице. — Я вернусь поздно. Ключи у меня есть, так что не жди. А завтра ровно в шесть утра мать будет ждать тебя у подъезда на своей «Ниве». Чтобы стояла там как штык. Сменную одежду возьми, там грязи по колено после дождя. И не дай бог, Света, не дай бог ты выкинешь какой-нибудь фортель. Узнаю, что не поехала — пеняй на себя. Карту заблокирую, интернет отключу. Будешь сидеть как в каменном веке и думать над своим поведением.

Он протянул руку и грубовато, по-хозяйски потрепал её по щеке. Не ударил, но этот жест был унизительнее пощечины. Это было прикосновение к вещи, к собственности, которая должна знать свое место.

— Всё, бывай. Не скучай тут. Можешь пока банки начать мыть, чтобы завтра время не терять.

Николай развернулся на каблуках, щелкнул замком и вышел на лестничную площадку. Дверь за ним закрылась с плотным, уверенным звуком, отсекая Светлану от внешнего мира, от праздника, от подруги и от той жизни, которую она считала нормальной еще десять минут назад. В квартире остался только запах его парфюма и ощущение липкой, беспросветной безнадежности, повисшей в воздухе.

Тишина, наступившая после ухода Николая, не была пустой. Она была тяжелой, плотной, словно налитой свинцом, и давила на барабанные перепонки сильнее, чем его недавний голос. Светлана еще минуту стояла неподвижно в прихожей, глядя на закрытую дверь. Замок щелкнул дважды — Николай всегда запирал дверь на оба оборота, словно боялся, что его драгоценное имущество, включая жену, могут украсть. Но сейчас этот звук для Светланы прозвучал не как защита, а как лязг тюремного засова.

Она медленно перевела взгляд на смятый подарочный пакет, валяющийся на пуфике. Удивительно, но слез не было. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, вместо привычной обиды или желания разрыдаться, начал разрастаться холодный, колючий комок. Это чувство было новым, незнакомым, но странно отрезвляющим. Будто кто-то выключил звук и цвет в кинофильме, оставив только сухую, черно-белую хронику реальности.

Светлана подошла к пуфику, взяла пакет, расправила его края. Коробка с косметикой внутри не пострадала. Она аккуратно поставила подарок на тумбочку, рядом с ключами, которые Николай бросил вчера вечером. Затем она прошла в спальню.

Комната, которую она раньше считала уютным гнездышком, теперь выглядела как декорация к плохому спектаклю. Шкаф-купе во всю стену, кровать с ортопедическим матрасом, за который Николай так гордился, плотные шторы — всё это вдруг стало чужим, казенным. Вещи, купленные на «его» деньги. Стены, за которые «он» платит ипотеку. Светлана подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Платье цвета морской волны выглядело на ней теперь нелепо, как карнавальный костюм на похоронах.

Она стянула платье через голову, не заботясь о том, что может испортить прическу, и швырнула его на кровать. Затем, оставшись в одном белье, подошла к антресоли. Оттуда был извлечен старый дорожный чемодан — единственный, который она покупала сама, еще до замужества, для поездки на море с подругами. Молния скрипнула, открывая темное нутро чемодана, готовое принять остатки её прошлой жизни.

Светлана действовала четко, словно робот, выполняющий заложенную программу. Никаких хаотичных метаний, никакого перебирания фотографий. Она открыла свою половину шкафа.

— Туалетная бумага и проездной, говоришь? — тихо произнесла она в пустоту.

Она доставала только то, что покупала на свои деньги. Старые джинсы, несколько свитеров, футболки, белье. Офисные костюмы остались висеть — они были куплены с карты мужа для соответствия его статусу. Дорогая шуба, подаренная на прошлый Новый год с пафосом благодетеля, осталась в чехле. Светлана достала свой старый пуховик, который Николай называл «бомжатским», и бросила его поверх джинсов.

Ноутбук. Старенький, тормозящий, но свой. Зарядка. Папка с документами: паспорт, диплом, трудовая книжка, свидетельство о браке. Последнее она на секунду задержала в руках, но тут же, не дрогнув, сунула в боковой карман чемодана. Это была просто бумага. Юридический факт, который скоро перестанет иметь значение.

Она прошла в ванную. Сгребла с полки свою зубную щетку, расческу, дешевый крем для рук. Дорогие баночки, которыми Николай попрекал её при каждом удобном случае, остались стоять ровными рядами, как солдаты его маленькой армии. Золотые серьги, которые были на ней, она сняла и положила на край раковины. Рядом легло тонкое обручальное кольцо. Металл стукнул о керамику сухо и коротко. Этот звук был точкой.

Чемодан застегнулся с трудом, но Светлана нажала коленом и с силой провела собачкой молнии до упора. Всё. Сорок минут. Ровно столько потребовалось, чтобы упаковать пять лет жизни. Она огляделась. Квартира не выглядела разгромленной, она выглядела пугающе аккуратной, но лишенной души. Исчезли мелочи: её тапочки, книга с тумбочки, зарядка из розетки на кухне. Пространство начало отторгать её присутствие, возвращаясь к своему изначальному состоянию холодной холостяцкой берлоги.

Светлана прошла на кухню. На столе стояла пустая ваза. На балконе, сквозь стекло, виднелись те самые трехлитровые банки, покрытые пылью. Они ждали соды, кипятка и покорности. Светлана смотрела на них равнодушно, как смотрят на мусор в чужом дворе. Она налила стакан воды из фильтра, выпила залпом, чувствуя, как ледяная влага остужает горло. Стакан она помыла и поставила в сушилку. Никаких следов.

Телефон пискнул — такси подъехало.

Она надела пуховик, джинсы и кроссовки. Взяла чемодан за выдвижную ручку. Колесики глухо загрохотали по ламинату, нарушая стерильную тишину коридора. У самой двери она остановилась. Рука потянулась к связке ключей от квартиры, лежащей в кармане. Светлана достала их и положила на тумбочку, прямо поверх той самой купюры, которую Николай, по привычке, выложил из кармана мелочью.

Она не стала писать записок. Что писать? «Я ушла»? Это очевидно. «Ты подлец»? Это бессмысленно. Николай не поймет слов, он понимает только действия и силу. А её уход был самым сильным действием за все эти годы.

Светлана открыла дверь. В лицо пахнуло прохладой подъезда и запахом табака от соседей снизу. Она перешагнула порог, выкатила чемодан и, взявшись за ручку двери снаружи, медленно потянула её на себя. Замок щелкнул. Этот звук был совсем другим, нежели сорок минут назад. Теперь это был звук свободы. Она не обернулась на номер квартиры. Вызвала лифт, вошла в кабину и нажала кнопку первого этажа, чувствуя, как с каждым метром спуска с её плеч сваливается тонна невидимого, но удушающего груза.

Такси резко затормозило у подъезда, и Николай, качнувшись вперед, недовольно буркнул что-то водителю, расплачиваясь мятой купюрой. На улице было серо и зябко — то самое противное предрассветное время, когда город похож на непроспавшегося пьяницу. Впрочем, сам Николай чувствовал себя превосходно. В голове еще шумел приятный хмель, смешанный с чувством собственной значимости. Вечер удался: друзья оценили его жесткую позицию, похлопали по плечу, согласились, что «бабу надо держать в узде». Он возвращался домой победителем, хозяином, который сейчас милостиво позволит провинившейся жене искупить вину ударным трудом на даче.

Он посмотрел на свои окна на третьем этаже. Темно. «Спит еще, зараза», — лениво подумал Николай, нашаривая ключи. — «Ничего, сейчас подниму. Мать через пятнадцать минут будет, а она небось и ведра не нашла». Эта мысль не разозлила его, а скорее раззадорила. Ему даже хотелось увидеть её заспанное, виноватое лицо, чтобы еще раз, с высоты своего положения, рявкнуть команду.

Лифт гудел натужно и долго, словно тоже страдал от похмелья. Николай насвистывал какой-то примитивный мотивчик, разглядывая себя в мутное зеркало кабины. Вид был немного помятый, галстук сбился набок, но в глазах горел огонек самодовольства. Двери разъехались, выпуская его на лестничную клетку.

Он вставил ключ в замочную скважину, но тот почему-то не поворачивался. Николай нахмурился, дернул рукой сильнее. Дверь подалась. Оказалось, она была закрыта всего на один оборот, а не на два, как он любил.

— Светка! — гаркнул он прямо с порога, не разуваясь, ступая ботинками по чистому ламинату. — Подъем! Труба зовет! Мать уже на подъезде, а ты дрыхнешь!

Квартира встретила его тишиной. Но это была не та тишина, когда дома кто-то спит, стараясь не шуметь. Это была гулкая, мертвая тишина нежилого помещения. Воздух казался стоячим, лишенным запахов еды или человеческого тепла.

Николай прошел в гостиную, по пути стягивая куртку и бросая её на кресло.

— Ты оглохла, что ли? — голос его стал громче, в нем появились нотки раздражения. — Я кому говорю? Хватит изображать обиженную. Вставай, одевайся, бери банки с балкона.

Он толкнул дверь в спальню, ожидая увидеть на кровати свернувшуюся калачиком фигуру под одеялом. Но кровать была идеально заправлена, покрывало натянуто без единой складки, словно в гостиничном номере, куда еще не заселились постояльцы. Подушки лежали ровно, не примятые.

Николай замер. Хмель начал медленно уступать место тяжелому, мутному недоумению. Он потер лоб, пытаясь сообразить. Может, она на кухне? Или уже ушла вниз?

— Света? — позвал он уже тише, чувствуя, как внутри зарождается неприятный холодок.

Он развернулся и быстрым шагом направился на кухню. Пусто. Стол девственно чист. На сушилке одиноко стоял один вымытый стакан, в котором, казалось, отражалась вся пустота этой квартиры. Николай рванул дверь ванной комнаты. Тоже никого. Полотенца висели ровно, зубные щетки… Стоп. В стаканчике торчала только его синяя щетка. Её розовой не было.

Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. На бортике раковины что-то блеснуло. Николай подошел ближе. Это было её обручальное кольцо. Тонкий золотой ободок лежал рядом с мыльницей, выглядя здесь чужеродным и брошенным предметом.

Николай схватил кольцо, сжал его в кулаке так, что металл впился в кожу.

— Ах ты, тварь… — прошептал он, и эйфория окончательно испарилась, сменившись бешенством и тошнотой.

Он выскочил из ванной и бросился обратно в прихожую. На тумбочке, которую он проигнорировал, когда вошел, лежала связка её ключей. Прямо поверх той самой мелочи, которую он оставил. А рядом валялся смятый подарочный пакет с косметикой, который он швырнул вчера. Она даже не забрала его.

Николай метнулся к шкафу-купе. Резко, с грохотом отодвинул створку. Внутри было просторно. Слишком просторно. Дорогая шуба в чехле висела на месте, сиротливо покачиваясь. Платья, купленные им, костюмы для корпоративов — всё было тут. Но полки с её повседневной одеждой, с тем, что она носила постоянно, зияли черными дырами пустоты. Вешалки, лишенные одежды, тихо звякнули друг об друга, и этот звук в тишине прозвучал как похоронный звон по его спокойной жизни.

Она не просто ушла ночевать к подруге. Она вычистила себя из его жизни, оставив только то, что он считал своими инвестициями в неё.

Николай стоял перед открытым шкафом, тяжело дыша. Лицо его пошло красными пятнами. Он чувствовал себя не брошенным мужем, нет. Он чувствовал себя барином, от которого сбежала крепостная девка, прихватив с собой свои жалкие пожитки, но плюнув ему в душу своим неповиновением.

— Ну сука… — выдохнул он, ударив кулаком по деревянной стенке шкафа. — Ну я тебе устрою… Ты у меня приползешь. Ты у меня землю жрать будешь.

В этот момент тишину квартиры разорвал резкий, требовательный звонок домофона. Это была мать. «Нива» подъехала. Ровно в шесть ноль ноль.

Николай замер, глядя на трубку домофона так, будто это была змея. Он представил лицо матери, которая ждет внизу. Представил, как ему сейчас придется объяснять, почему никто не выйдет с ведрами, почему его идеальная семья, которой он так хвастался, рассыпалась в прах за одну ночь.

Звонок повторился — настойчивый, долгий, визгливый.

Николай схватился за голову. Головная боль накрыла его мгновенно, словно кто-то сжал виски тисками. Он понял, что стоит посреди пустой квартиры, пьяный, с обручальным кольцом в кулаке, а его мир, такой прочный и понятный, только что дал трещину, которую уже невозможно замазать. Злость, черная и горячая, затопила его сознание. Он не верил, что Света могла так поступить. Это был бунт. И этот бунт нужно было подавить немедленно, любой ценой.

Он потянулся к карману за телефоном, пальцы дрожали от ярости. Домофон продолжал надрываться, требуя ответа, требуя подчинения, требуя отчета.

Домофон наконец затих, захлебнувшись в последнем визгливом писке, но тишина продлилась не больше секунды. Телефон в руке Николая завибрировал, высветив на экране фото матери — суровое лицо в платке на фоне тех самых парников. Он сбросил вызов. Пальцы, непослушные от злости и остаточного хмеля, с трудом нашли в списке контактов номер жены.

Гудки шли долго, тягуче, словно издеваясь над ним. Николай мерил шагами прихожую, пиная носком ботинка брошенный Светланой подарочный пакет.

— Да, — раздалось в трубке.

Голос Светланы был абсолютно чужим. Сухим, ровным, лишенным той мягкой вопросительной интонации, к которой он привык. Это был голос оператора колл-центра, сообщающего о задолженности.

— Ты где ходишь, тварь?! — заорал Николай, не сдерживаясь. Слюна брызнула на экран смартфона. — Мать внизу стоит! Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты меня перед ней позоришь! Бегом вниз, у тебя две минуты, или я за себя не ручаюсь!

— Я никуда не пойду, Коля, — ответила она. Спокойно. Пугающе спокойно. — Я тебе вчера всё сказала. Я не поеду на дачу. Я не буду мыть банки. И я больше не вернусь в эту квартиру.

— Что значит — не вернешься? — Николай остановился, уперевшись лбом в зеркало шкафа. Его отражение смотрело на него безумными, налитыми кровью глазами. — Ты берега попутала? Ты думаешь, ты кому-то нужна со своим чемоданом старого тряпья? Ты через неделю приползешь ко мне, когда жрать станет нечего! Ты ноль без меня, слышишь? Ноль!

— Я забрала только свои вещи, Коля. Твоя шуба в шкафу. Твое золото в ванной. Мне от тебя ничего не нужно.

— Ах, не нужно?! — он расхохотался, и этот смех эхом отразился от пустых стен. — А жить ты где будешь? По подружкам таскаться? Да они тебя выгонят через два дня! Ты моя жена, и твое место здесь! Я сказал — быстро взяла ведра и спустилась к матери! Она ждет!

— Твоя мать ждет тебя, — отрезала Светлана. — Это твоя мать, твоя дача и твои огурцы. Я подаю на развод. Заявление напишу в понедельник. Больше не звони мне.

— Стой! — взревел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Власть, которой он упивался, рассыпалась в прах. — Если ты сейчас положишь трубку… Если ты не спустишься… Я тебя уничтожу! Я сделаю так, что тебя ни на одну работу в этом городе не возьмут! Ты сдохнешь под забором!

— Прощай, Коля.

Короткие гудки ударили по ушам, как пощечина. Николай смотрел на погасший экран, не в силах поверить. Она посмела. Она просто взяла и отключилась. Он набрал снова. «Абонент временно недоступен».

В этот момент в дверь квартиры начали долбить. Не звонить, а именно долбить — тяжело, настойчиво, кулаком по металлу. Николай вздрогнул. Он знал этот удар.

— Колька! Открывай! — голос матери, приглушенный дверью, звучал как труба архангела, возвещающего страшный суд. — Вы чего там, уснули?! Я пятнадцать минут у подъезда стою! Соседка впустила! Открывай сейчас же!

Николай стоял посреди коридора, зажатый между молчащим телефоном и грохочущей дверью. Его мутило. Голова раскалывалась. Он вдруг с кристальной ясностью осознал свое положение. Светланы нет. И не будет. Никто не приготовит завтрак. Никто не погладит рубашку. Но самое страшное — никто не встанет между ним и его матерью.

Живой щит исчез.

— Коля! Ты что, оглох?! — удары стали сильнее. — Время уходит! Пробки будут! Где Светка?!

Он медленно опустил руку с телефоном. Злость, которая кипела в нем минуту назад, трансформировалась в липкий, животный страх и бессильную ярость. Ему некого было больше винить, не на ком сорваться. Он остался один на один с той реальностью, которую сам же и создал.

Николай подошел к двери. Рука его дрожала, когда он тянулся к замку. Он знал, что сейчас произойдет. Мать ворвется внутрь, увидит пустые полки, увидит его пьяное лицо, и начнется ад. Но не для Светланы. Для него.

Он щелкнул замком и распахнул дверь.

На пороге стояла грузная женщина в резиновых сапогах и старом плаще. Её лицо было багровым от гнева, маленькие глазки метали молнии.

— Ну слава тебе, Господи! — рявкнула она, отпихивая сына плечом и вваливаясь в прихожую с запахом сырости и земли. — Чего копаетесь? Где эта королева? Ведра взяли?

Николай посмотрел на неё пустым, остекленевшим взглядом.

— Её нет, — хрипло выдавил он.

— Что значит — нет? — мать замерла, уперев руки в бока.

— Она ушла. Совсем.

Повисла пауза. Мать окинула взглядом коридор, заметила валяющийся пакет, одинокую куртку сына, отсутствие привычных женских мелочей. Она всё поняла мгновенно, но в её глазах не промелькнуло ни капли сочувствия. Только жесткий, практичный расчет.

— Ушла, значит? — она злобно прищурилась. — Сбежала, гадина? Ну и черт с ней. Я всегда говорила, что она тебе не пара. Белоручка.

Она шагнула к сыну вплотную и сунула ему в руки тяжелую брезентовую сумку, которую держала.

— Раз жены нет, значит, сам будешь работать. Нечего стоять, глазами хлопать. Одевайся. Нам еще навоз раскидывать. И не дай бог ты мне будешь ныть, что у тебя голова болит после вчерашнего. Я тебя быстро вылечу.

Николай стоял, сгибаясь под тяжестью сумки. В ушах звенело. Он хотел заорать, выгнать мать, швырнуть эту сумку в стену, но вместо этого он лишь покорно кивнул. Воля была сломлена. Тиран, лишившись жертвы, мгновенно превратился в раба более сильного тирана.

— Да, мама, — тихо сказал он. — Сейчас. Я только переоденусь.

Он поплелся в спальню, чувствуя спиной тяжелый, сверлящий взгляд матери. Квартира была пуста и холодна, и впереди у него был долгий день, полный грязи, пота и бесконечных упреков, от которых теперь некому было его защитить. Светлана победила, просто перестав играть в эту игру, а он остался в проигрыше, запертый в клетке, ключи от которой он сам же и выбросил…