Анна стояла посреди маленькой кухни, сжимая в одной руке аптечный чек, в другой — квитанцию за электричество. Белая пена шипела на конфорке, растекалась по плите, капала на пол. Запах горелого молока мешался с запахом валерианы — она только что выпила двадцать капель, самых дешёвых, по акции.
За стеной у соседей громко смеялись. Телевизор в комнате бормотал что-то про горящие туры в Турцию — «всё включено, вылет в субботу, успейте забронировать».
Она посмотрела на чек. Сто сорок семь рублей. Валериана, активированный уголь, пластырь. Самое необходимое. Самое дешёвое.
Потом перевела взгляд на телефон, лежащий на столе экраном вверх. Трещина пересекала его наискось, как шрам. Рядом — открытая переписка мужа с матерью. Фотография: Мария Ивановна и Ирина на фоне моря, обе загорелые, улыбающиеся. Подпись: «Сынок, спасибо за отдых! Ирочка такая счастливая!»
И ниже, уже сегодняшнее: «Витенька, у Ирочки сломался ноутбук, ей для работы нужен новый, она присмотрела хороший, недорогой, всего семьдесят тысяч».
Анна медленно опустилась на табуретку. Молоко продолжало шипеть. Она не двигалась.
— Значит, его мать с дочерью отдыхают и обновляют технику, — прошептала она, и голос дрогнул, — а я экономлю на лекарствах?
Виктор сидел в комнате. Он всё слышал. Он молчал.
***
Виктор рос с убеждением, что он — опора.
Отец у мер, когда ему исполнилось девять. Мать вернулась с по хо рон, села на кухне их хрущёвки и долго смотрела в одну точку. Потом повернулась к сыну и сказала:
— Ты теперь мужчина в доме, Витя. Ты мой защитник.
Ему было девять лет.
Мария Ивановна устроилась гардеробщицей в поликлинику. Зарплата копеечная, смены длинные. Она приходила домой с опухшими ногами, грела чай и тихо плакала на кухне, думая, что дети не слышат. Витя слышал. Витя всегда слышал.
Младшая сестра Ирина почти не помнила отца. Девочка росла болезненной и капризной. Мать жалела её особенно — «сиротинушка, безотцовщина». Витя не обижался. Витя понимал.
Он рано начал подрабатывать — разносил газеты, чинил соседям компьютеры, репетиторствовал по математике. Каждую заработанную копейку нёс домой. Мать принимала деньги со слезами благодарности:
— Что бы я без тебя делала, сынок?
Он поступил на программиста, закончил с красным дипломом, устроился в хорошую компанию. Зарплата росла. Переводы матери — тоже.
Ирина тем временем бросила колледж, потом курсы визажистов, потом курсы флористов. Работы менялись каждые два месяца — то в салоне красоты, то в цветочном магазине, то вообще непонятно где. Запросы при этом росли: маникюр, брови, ресницы, новый телефон.
С Анной он познакомился на корпоративе у друга. Она работала бухгалтером в частной клинике — спокойная, рассудительная, с внимательными серыми глазами. Считала каждую копейку не из жадности, а из привычки — выросла в семье, где деньги никогда не водились в избытке.
Они поженились через полтора года. Свадьба была скромной — Анна сама настояла, что пышное торжество им ни к чему. Виктор согласился с облегчением: как раз в тот месяц мать попросила денег на «срочный ремонт», хотя ремонт потом как-то сам собой отложился.
Первые годы Анна не возражала. Помощь свекрови казалась естественной — пожилая женщина, одна, здоровье не то. Лекарства, коммуналка, продукты. Иногда — небольшие подарки к праздникам.
Потом появились «курсы компьютерной грамотности для пенсионеров» (пятнадцать тысяч), «поездка в санаторий для восстановления нервов» (сорок тысяч), «новый телевизор, а то старый глаза портит» (тридцать пять тысяч).
А потом — Ирина со своими бесконечными «временными трудностями».
Анна молчала. Списывала на уважение к родителям. Говорила себе: «Это же его мать, он её любит, это нормально».
Но постепенно, год за годом, она начала ощущать странное: будто живёт не в своём доме. Будто она — гостья, временное приложение к чужой семье, которую Виктор так и не покинул.
***
Анна сидела у окна и штопала кофту.
Кофте было шесть лет. Когда-то она была тёмно-синей, теперь выцвела до неопределённого серого. На локтях протёрлись дыры, манжеты обтрепались. Но Анна упрямо водила иголкой, стягивая края прорехи аккуратными стежками.
— Может, новую купим? — спросил Виктор, проходя мимо.
— Может, и купим, — ответила она, не поднимая глаз. — Когда-нибудь.
Она знала, что «когда-нибудь» не наступит. Во всяком случае, не в этом месяце. И не в следующем.
Стиральная машина сломалась три недели назад. Бельё приходилось возить к подруге или стирать руками в ванной. Анна заговорила о новой — не дорогой, самой простой, тысяч за двадцать.
Виктор помрачнел.
— Давай в следующем месяце? Сейчас туго.
На следующий день он перевёл матери пятнадцать тысяч «на анализы». Анна потом случайно увидела переписку: никаких анализов не было. Были «хорошие витамины из Германии, Ирочка заказала».
Она ничего не сказала.
В субботу они поехали в торговый центр — Виктору нужны были новые ботинки для работы. Пока он мерил, Анна зашла в соседний отдел. Там висело пальто — простое, серое, с аккуратным воротником. Она примерила. Оно сидело идеально, словно для неё сшито.
Потом посмотрела на ценник. Двенадцать тысяч.
Медленно сняла. Аккуратно повесила обратно. Расправила рукава, чтобы не было заломов.
Телефон пискнул. Сообщение от Виктора: «Перевёл маме немного, она просила».
Анна молча убрала телефон в сумку.
На обратном пути они заехали во двор, и она увидела машину. Новую, серебристую, с временными номерами. Возле неё стояла Ирина и фотографировалась для социальных сетей, надувая губы.
— О, невестушка! — крикнула она, заметив Анну. — Смотри, какая красотка! Взяла в кредит, буду полгода выплачивать.
Анна знала, кто будет выплачивать на самом деле.
Вечером она лежала в темноте и смотрела в потолок. Виктор давно уснул — он вообще засыпал легко, мгновенно, будто с чистой совестью.
«Я не чувствую себя женой, — думала Анна. — Я даже не чувствую себя человеком в этом доме. Я — статья расходов, которую можно сократить. Временное приложение к чужой семье».
Она повернулась на бок и долго смотрела на спящего мужа.
Он казался таким мирным. Таким далёким.
***
Кофемашина стояла на столе в большой коробке, перевязанной красной лентой.
— Маме к юбилею, — сказал Виктор, снимая куртку. — Она давно хотела такую, хорошая, итальянская.
Анна молча смотрела на коробку. Потом перевела взгляд на свой телефон, лежащий рядом. Трещина на экране за месяц успела разрастись — теперь половина дисплея показывала радужные разводы.
— Сколько? — спросила она ровным голосом.
— Что — сколько?
— Кофемашина. Сколько стоит?
Виктор замялся.
— Тридцать восемь. Но это же подарок, один раз в жизни юбилей…
Анна встала и вышла из кухни. Вернулась через минуту. В руках она держала толстую тетрадь в клеёнчатой обложке.
— Что это? — спросил Виктор.
— Расходы. За пять лет нашего брака.
Она села за стол, положила тетрадь перед собой и открыла первую страницу.
— Две тысячи девятнадцатый год. Январь — перевод твоей матери двадцать тысяч на лекарства. Февраль — пятнадцать тысяч Ирине на курсы. Март — ремонт у твоей матери, наш взнос сорок тысяч, ремонта так и не было. Май — мы отменили поездку на море, потому что Ирине срочно понадобились деньги на «погашение долгов».
Она переворачивала страницы методично, бесстрастно.
— Две тысячи двадцатый. Я не купила зимние сапоги, потому что твоя мать захотела новый телевизор. Две тысячи двадцать первый — мы не поехали к моим родителям на Новый год, потому что билеты стоили дорого, а в декабре ты перевёл матери шестьдесят тысяч на «непредвиденные расходы». Две тысячи двадцать второй…
— Аня, хватит, — перебил Виктор.
— Нет, — она подняла глаза. — Не хватит. Я пять лет молчала. Теперь я скажу.
Она закрыла тетрадь.
— Я штопаю старую кофту, пока твоя сестра покупает машину. У меня разбитый телефон, а твоя мать получает итальянскую кофемашину. Я не была в отпуске четыре года, Витя. Четыре года. А они с Ириной только что вернулись с моря. На твои деньги. На наши деньги.
— Это моя мать, — глухо сказал Виктор. — Она одна меня вырастила.
— Она вырастила тебя тридцать лет назад. С тех пор ты выплатил этот долг сто раз. А я? Когда ты начнёшь считать меня своей семьёй?
Она замолчала. В кухне стало очень тихо.
— Я не требую, чтобы ты бросил мать, — продолжила Анна. — Я не хочу, чтобы она бедствовала. Но я хочу понимать, что у нас есть семья. Что у нас есть общий бюджет. Что моё мнение тоже учитывается.
Виктор молчал.
— Либо у нас семья и общий бюджет, — сказала Анна, — либо я перестаю быть частью этого дома.
Она встала и сняла с вешалки куртку.
— Я поживу пока у Маши. Мне нужно подумать. И тебе тоже.
***
Мария Ивановна открыла дверь с радостной улыбкой.
— Витенька! Анечка! Проходите, проходите, я как раз пирожки достала!
Квартира пахла сдобой и чем-то кисловатым — застарелым, въевшимся в обои запахом. Анна переступила порог, чувствуя, как сжимается желудок. Они не виделись три недели — с того вечера, когда она ушла к подруге.
Виктор позвонил через десять дней. Голос был тусклый, незнакомый. Сказал: «Давай поговорим». Они проговорили до утра. Он впервые слушал — по-настоящему слушал, не перебивая, не оправдываясь. А потом предложил вместе съездить к матери и объяснить новые правила.
Теперь они сидели на старом диване, а Мария Ивановна суетилась вокруг, подкладывая пирожки на тарелки.
— Кушайте, кушайте, худые какие оба! Витя, ты не заболел? Бледный совсем.
— Мама, нам нужно поговорить.
— Конечно, сынок, конечно. Только сначала поешьте. Я вот тоже плохо ем последнее время — давление скачет, голова кружится. И бойлер опять барахлит, вода еле тёплая. Ирочка говорит, надо менять, а где деньги взять?
Она вздохнула, промокнула глаза краем фартука.
— Я ведь никому, кроме тебя, не нужна, Витенька. Ирочка вся в своих проблемах, подруги поуми рали, соседи чужие… Только ты у меня и остался.
Анна почувствовала, как Виктор напрягся рядом. Знакомый сценарий разворачивался по привычным рельсам: жалоба, слёзы, вина. Она видела это десятки раз и каждый раз молчала.
Не сегодня.
— Мария Ивановна, — сказала она ровным голосом, — мы приехали обсудить финансовую помощь.
Свекровь осеклась, посмотрела на неё с плохо скрытым удивлением.
— Что, простите?
— Мы с Виктором пересмотрели семейный бюджет. Мы готовы помогать вам регулярно — фиксированной суммой каждый месяц. Но эта сумма будет ограничена.
Мария Ивановна перевела взгляд на сына.
— Витя? Что это значит?
Виктор сглотнул.
— Мама, Аня права. Мы… мы не можем продолжать так, как раньше.
— Как — так?
— Каждый месяц — новые просьбы. Бойлер, телевизор, поездки, Иринины долги… Мама, у нас своя семья. Своя жизнь.
Лицо Марии Ивановны медленно менялось. Мягкость исчезла, уступая место чему-то жёсткому, незнакомому.
— Своя семья, — повторила она. — Значит, я тебе больше не семья?
— Мама, я не это…
— Я тебя вырастила одна! — голос сорвался на крик. — Отец умер, я горбатилась на трёх работах, ночами не спала! А теперь ты женился и всё — мать можно выбросить?
Слёзы потекли по щекам, настоящие, горькие. Анна смотрела и чувствовала странную смесь жалости и усталости.
— Мария Ивановна, никто вас не выбрасывает, — сказала она. — Пятнадцать тысяч в месяц. Регулярно, без задержек. Этого достаточно на лекарства и коммунальные.
— Пятнадцать тысяч? — свекровь всплеснула руками. — Да это же копейки! Витя, твой отец в гро бу бы перевернулся!
Виктор побледнел. Анна видела, как он мечется — между привычным чувством вины и новым, ещё хрупким пониманием. Она накрыла его руку своей.
Он не отдёрнул.
***
Новые правила продержались два месяца.
Потом Анна увидела выписку со счёта. Двадцать тысяч — перевод на знакомый номер. Ирина.
Виктор стоял в дверях кухни, смотрел, как она листает страницы на экране.
— У неё была срочная ситуация, — сказал он. — Кредит, просрочка, ей бы начислили штраф…
Анна не ответила. Молча прошла в спальню, достала с антресолей дорожную сумку.
— Аня, подожди…
— Я ждала пять лет.
Она складывала вещи аккуратно, методично — так же, как вела свою тетрадь расходов. Бельё, документы, зарядка для разбитого телефона.
— Аня, пожалуйста…
Она остановилась. Посмотрела на него — долго, внимательно, будто видела в первый раз.
— Знаешь, что самое обидное, Витя? Не деньги. Я могла бы жить бедно, мне не привыкать. Обидно, что я всегда на втором месте. После твоей матери. После сестры. После их желаний, капризов, манипуляций. Я устала быть второй.
Она положила ключи на стол. Металлический звук показался оглушительным.
Виктор не поехал за ней. Не позвонил матери. Не ответил на истеричные сообщения сестры.
Он сидел на кухне до рассвета, глядя в темноту за окном. Вспоминал детство: мать, склонённую над швейной машинкой, запах подгоревшей каши, отца — смутный силуэт, тёплые руки.
Отец говорил ему что-то важное, давно, ещё до болезни. Что-то про семью, про выбор. «Когда женишься, сынок, твоя жена станет твоей главной семьёй. Так положено. Так правильно».
Он забыл эти слова. Мать помогла забыть — своими слезами, своим «ты моя опора», своим вечным «кроме тебя, никого».
Утром он поехал к ней.
Мария Ивановна открыла дверь в халате, с припухшими глазами.
— Витенька! Я знала, что ты приедешь, я знала…
— Мама, — он не стал заходить. — Я люблю тебя. Но я больше не буду давать денег сверх того, что мы договорились. Ирине — тоже. Ни рубля. Это решение окончательное.
Она смотрела на него так, будто видела незнакомца.
— Витя…
— Мне нужно спасать свою семью. Пока ещё не поздно.
***
Прошло полгода.
В квартире появился новый линолеум — светлый, с ненавязчивым рисунком. Стиральная машина тихо гудела в ванной, заканчивая цикл. На вешалке в прихожей висело пальто — серое, с аккуратным воротником, то самое из магазина.
Анна разливала чай в большие кружки, купленные на прошлой неделе. Тоже новые.
— Маша скинула варианты отелей, — сказала она, садясь напротив мужа. — Есть хороший в Анапе, недорогой, с завтраками.
— Давай посмотрим, — Виктор придвинул к себе ноутбук.
Его телефон лежал на столе экраном вниз. Он больше не вздрагивал от каждого звонка, не проверял сообщения каждые пять минут.
Отношения с матерью стали другими — холодными, но спокойными. Раз в месяц он переводил оговорённую сумму, раз в две недели звонил. Мария Ивановна поначалу плакала, обвиняла, грозила болезнями. Потом смирилась.
Ирина устроилась на работу — настоящую, с графиком и обязанностями. Когда «кошелёк» закрылся, оказалось, что работать она умеет.
— Вот этот, смотри, — Анна показала на экран. — Номер с видом на море.
Виктор улыбнулся. Впервые за долгое время — легко, без тени привычной вины.
Семья — это не жертва без конца. Это выбор. Каждый день, каждую минуту — выбор в пользу тех, с кем строишь будущее.
Он выбрал.
— Продажа дачи ради операции? Нет, — отказался муж