— Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Отдать мою квартиру — и сидеть дальше в этой клетушке, будто так и надо? — Лида говорила тихо, но в этом тихом голосе было больше злости, чем в любом крике.
Артём стоял у раковины и мыл кружку, слишком долго мыл, уже чистую, словно надеялся, что вода смоет и разговор.
— Лид, ну не так всё… Не «отдать». Просто пустить. Временно. Они же не навсегда.
— Временно — это на сколько? — Лида не отходила от стола. — На месяц? На два? Или как обычно: «поживём, а там посмотрим»?
Он поставил кружку сушиться, вытер руки о полотенце.
— Пока Вячеслав не найдёт работу, пока мама не освоится… Город всё-таки, возможностей больше.
— А у нас что, возможностей больше, сидя тут? — Лида обвела взглядом кухню, где холодильник упирался в стол, а стол — в плиту. — Мы второй год спим на диване, я каждый вечер его раскладываю, как дежурная по вагону. Мы когда вообще собирались жить нормально?
Артём вздохнул и сел напротив.
— Я понимаю. Но ты же знаешь маму. Дом старый, всё ломается, денег нет. Я не могу их оставить там.
— А меня можешь оставить тут, — спокойно сказала Лида. — Отличный план.
Он помолчал, потом тихо:
— Это всего на время. Честно.
С этого «честно» всё и началось.
Квартира, свалившаяся на Лиду неожиданно, сначала казалась чем-то нереальным, как выигрыш в лотерее, в которую ты не помнишь, чтобы играл. Позвонили, пригласили, оформили — и вот уже на руках документы, и вот уже можно ехать, смотреть, трогать стены, открывать шкафы, прикидывать, где будет стоять кровать, нормальная, не складная, и стол, за которым можно сидеть вдвоём, не толкаясь локтями.
Она тогда летела домой, по ступенькам, через две, и кричала ещё с порога:
— Тёма, у нас теперь есть где жить по-человечески!
Он радовался, обнимал, крутил её по комнате, смеялся. А потом — разговор с матерью, и всё повернуло в другую сторону, будто кто-то взял и подменил сценарий.
Жанна Петровна позвонила в тот же вечер. Сначала просто поздравляла, потом осторожно, как бы между делом:
— А квартира-то большая? Две комнаты? Ну надо же… В центре, говоришь… Как вам повезло.
А на следующий день Артём пришёл домой уже с готовым решением, только подбирал слова.
Лида тогда ещё надеялась, что это на пару месяцев. Что взрослые люди сами понимают: бесплатно и надолго — так не бывает. Они договорились: поживут, пока встанут на ноги, найдут работу получше, подыщут себе жильё. Лида даже заставила Артёма повторить это вслух, как клятву.
— Мы туда переедем, — сказала она. — Не они. Мы.
— Конечно, — кивнул он. — Это же твоя квартира.
Через две недели Жанна Петровна с Вячеславом въехали. Сумки, старые кастрюли, коробки с одеждой. Осматривались, приценивались к пространству, сразу начали переставлять мебель, как будто обживались не на время, а всерьёз и надолго.
Первые месяцы всё было почти спокойно. Свекровь звонила, рассказывала, как удобно стало ездить в магазины, как рядом рынок, как автобус под окнами. Вячеслав устроился на склад, потом на ещё один склад, потом снова на склад — менял, но всегда что-то находил. Денег всё равно не хватало, но Лида не спрашивала, сколько именно. Ей было важно другое: чтобы разговоры о «временно» не забывались.
Прошёл год.
Потом второй.
Квартира постепенно перестала быть «той, что нам дали пожить», и стала просто «нашей». Свекровь говорила: «У нас в спальне холодно», «Мы в зале телевизор переставили», «Нам бы шторы поменять». Лида каждый раз вздрагивала от этого «у нас», но молчала. Ссориться не хотелось, да и Артём каждый раз повторял:
— Потерпи. Они копят. Просто не говорят.
Лида не верила, но терпела.
А потом она поняла, что терпеть больше нельзя.
Беременность стала не радостью, а сначала испугом. Она сидела в маршрутке, держалась за поручень и думала не о пинетках и колясках, а о том, где вообще поставить детскую кроватку. Между шкафом и диваном? Или на кухне?
Вечером сказала Артёму прямо:
— Нам нужна та квартира. Не когда-нибудь, а к рождению ребёнка.
Он побледнел, сел, долго молчал.
— Я поговорю с мамой.
— Нет, — Лида покачала головой. — Я сама.
Разговор был тяжёлый, но не такой, как потом. Тогда Жанна Петровна ещё пыталась делать вид, что всё понимает.
— Конечно, конечно, — кивала она, сжимая чашку. — Мы что-нибудь придумаем. Может, комнату снимем.
Прошли месяцы. Ничего не менялось.
Лида начала считать. Не деньги — время. Каждая неделя приближала её к тому моменту, когда в однушке станет ещё теснее, ещё шумнее, ещё сложнее. Она всё чаще ловила себя на том, что злится уже не только на свекровь, но и на Артёма — за молчание, за вечное «потерпи», за то, что он будто не замечает, как она устала быть удобной.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? — спросила она однажды ночью, когда он уже почти спал. — Они не собираются съезжать. Им и так хорошо.
— Лида, не начинай, — пробормотал он. — Сейчас не время.
— А когда будет время? Когда ребёнок будет спать на кухонном столе?
Он сел, провёл рукой по лицу.
— Ты хочешь, чтобы я выгнал собственную мать?
— Я хочу, чтобы ты вспомнил, что у тебя есть жена, — ответила Лида. — И скоро будет ребёнок.
Через неделю она поехала к свекрови без предупреждения. Просто вошла и сразу поняла: они не собираются никуда. Новые занавески, новый шкаф, на стене — часы, которые она раньше не видела.
— Жанна Петровна, — сказала Лида, не снимая куртки. — Нам нужно, чтобы вы съехали. Срок — два месяца.
Свекровь сначала даже не поняла.
— Как это — съехали?
— Так. Квартира нужна нам. Мы больше ждать не можем.
Вячеслав вышел из комнаты, сел, уставился в телефон, но слушал.
— Лидочка, ну куда же мы… — начала Жанна Петровна, и голос у неё стал вязкий, липкий. — Мы же привыкли тут. Да и деньги… сами знаешь.
— Я знаю только, что мы договаривались не так, — сказала Лида. — Это не навсегда. Это было на время.
— Так время же прошло, — вдруг резко сказал Вячеслав. — Значит, и договор уже неактуален.
Лида посмотрела на него и впервые подумала, что всё это было ошибкой с самого начала.
— Актуален, — спокойно ответила она. — И вы съедете.
Тогда ещё не было криков. Они начались позже.
Дома Артём ходил из угла в угол, говорил, что она перегнула, что надо мягче, что мама в стрессе, что Вячеслав может сорваться с работы.
— А я, значит, не в стрессе? — Лида смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то медленно, но неотвратимо твердеет. — Мне рожать через два месяца. Мне куда ребёнка нести, Тёма?
Он сел, закрыл лицо руками.
— Я между вами, понимаешь? Мне разорваться?
— Нет, — сказала Лида. — Тебе выбрать.
После этого всё пошло по нарастающей. Звонки, визиты, разговоры на повышенных тонах. Жанна Петровна перестала делать вид, что понимает. Теперь она требовала, убеждала, давила.
— Мы же не чужие! — говорила она. — Ты что, совсем без сердца?
Лида отвечала одно и то же, как заученный текст:
— Я дала вам время. Его было много. Теперь нам нужна квартира.
И с каждым днём она всё яснее понимала: впереди будет большой скандал. Такой, после которого уже ничего не вернётся в прежнее русло. Но назад дороги тоже не было.
Кульминация приближалась, и Лида чувствовала это кожей — по тому, как напряжённо молчал Артём, по тому, как свекровь смотрела на неё теперь, не скрывая злости, по тому, как Вячеслав всё чаще говорил сквозь зубы.
Лишнее было сказано в субботу, под вечер, когда Лида уже еле держалась на ногах, а Артём, как назло, ушёл «на пару часов» помогать матери с каким-то краном, который, по словам Жанны Петровны, «вот-вот отвалится и зальёт соседей».
Вернулся он не один.
Дверь открылась резко, без звонка, и в прихожую сразу вошли оба — Жанна Петровна с напряжённым лицом и Вячеслав, мрачный, с перекошенным воротником куртки.
— Нам надо поговорить, — сказала свекровь таким тоном, будто это была не просьба, а приказ.
Лида сидела на диване, перебирала детские вещи, которые отдала соседка — крошечные ползунки, кофточки, всё аккуратно сложенное, пахнущее чужим порошком. Она подняла голову и сразу поняла: разговор будет не из коротких и не из спокойных.
— Говорите, — сказала она. — Только давайте без спектаклей.
— Это ты без спектаклей? — Жанна Петровна даже не стала разуваться, прошла прямо в комнату. — Это ты нас на улицу выгоняешь, а потом ещё делаешь вид, что всё нормально?
— Я вас не выгоняю на улицу, — ответила Лида. — Я прошу освободить мою квартиру. Разница есть.
— Какая разница?! — вмешался Вячеслав. — Нам что, под мост идти?
— Вам идти туда, куда вы сами решите, — спокойно сказала Лида. — Но не в мою квартиру.
Артём стоял у стены, будто пытался стать незаметным.
— Тёма, ты вообще собираешься что-то сказать? — повернулась к нему мать.
Он сглотнул.
— Мам, мы же обсуждали. Лиде тяжело, ей скоро рожать. Нам правда нужна квартира.
— Нам! — передразнила Жанна Петровна. — А мне, значит, не нужна? Я что, не человек?
— Вы человек, — кивнула Лида. — Но не собственник этой квартиры.
Свекровь всплеснула руками.
— Вот, слышишь, как она разговаривает? Как с посторонними!
— А вы со мной как разговариваете? — Лида встала. — Как с банкоматом, который должен бесконечно выдавать вам бесплатное жильё.
— Мы, между прочим, там ремонт делали! — выкрикнула Жанна Петровна. — Обои клеили, люстру меняли, плитку в ванной подклеивали! Это всё за наш счёт!
— По собственной инициативе, — отрезала Лида. — Я вас не просила. Квартира была в нормальном состоянии.
— Конечно, тебе всё мало! — свекровь уже почти кричала. — Ты всегда была недовольная! Всё тебе не так!
— Я была довольна три года, — Лида чувствовала, как голос начинает дрожать, но сдержалась. — Три года молчала. Теперь хватит.
Вячеслав шагнул ближе.
— А если мы не съедем? — спросил он тихо, но так, что стало неприятно.
— Тогда я обращусь к юристу и буду решать вопрос официально, — ответила Лида, не отводя взгляда. — У меня есть все документы.
— Ты серьёзно готова родню по судам таскать? — Вячеслав усмехнулся. — Ну ты даёшь.
— Я готова защищать свою семью, — сказала Лида. — А моя семья — это я, муж и ребёнок.
— То есть мы уже не семья? — всхлипнула Жанна Петровна.
— Вы семья Артёма, — Лида посмотрела на мужа. — Но это не значит, что вы можете жить за наш счёт бесконечно.
— За ваш счёт! — свекровь схватилась за сердце, но тут же перешла в наступление. — А ты знаешь, сколько Тёма нам помогал раньше? Когда отец умер, кто нам продукты возил, кто счета оплачивал?
— Это было его решение, — ответила Лида. — И это не даёт вам право забирать мою квартиру.
— Забираем? — Вячеслав хмыкнул. — А ты попробуй забери обратно.
В комнате стало совсем тихо. Даже холодильник на кухне будто затих.
— Что ты сейчас сказал? — медленно спросила Лида.
— То, что слышала, — пожал плечами Вячеслав. — Мы там живём. У нас там вещи, работа рядом, всё устроено. Просто так мы не уйдём.
Артём шагнул вперёд.
— Слава, ты что несёшь? Это Лидина квартира.
— Да плевать мне, чья она по бумажкам, — огрызнулся Вячеслав. — По факту мы там живём. И если нас так просто выкинут, это будет по-свински.
— По-свински — это три года сидеть на чужой шее, — тихо сказала Лида. — И ещё требовать.
Жанна Петровна вдруг успокоилась. Села, сложила руки на коленях и посмотрела на Лиду каким-то новым, холодным взглядом.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай по-другому. Ты переписываешь квартиру на меня. А мы тебе… ну, символически, будем помогать. С ребёнком, с продуктами. Всем.
Лида даже не сразу поняла смысл сказанного.
— Вы… что?
— Ну а что? — пожала плечами свекровь. — Мы туда вложились. Мы там живём. Нам там и оставаться. А ты молодая, ещё заработаешь.
Артём побледнел.
— Мам, ты вообще слышишь себя?
— А что такого? — Жанна Петровна повысила голос. — Я мать, между прочим! Я не на улицу же прошу, я по-человечески хочу.
— По-человечески — это не забирать у невестки единственное жильё, — Лида почувствовала, как внутри всё сжимается, но вместе с этим появляется какая-то холодная ясность. — Вы всерьёз думаете, что я на это пойду?
— А куда ты денешься? — тихо сказал Вячеслав. — Мы там. И просто так не уйдём.
— Значит, будем решать через суд, — сказала Лида. — И поверьте, это будет быстро.
— Тёма! — Жанна Петровна повернулась к сыну. — Ты допустишь, чтобы мать по судам таскали?
Он стоял, сжав кулаки.
— Мам, ты сама всё к этому ведёшь. Лида права.
— Вот как… — свекровь медленно встала. — Значит, ты выбираешь её.
— Я выбираю свою семью, — твёрдо сказал Артём.
— Ну и живите как хотите, — бросила Жанна Петровна. — Только потом не плачьте, когда помощь понадобится.
Они ушли так же резко, как пришли. В квартире стало пусто и глухо, будто после хлопка двери остался вакуум.
Лида села обратно на диван и вдруг поняла, что руки у неё дрожат.
— Ты как? — осторожно спросил Артём.
— Нормально, — ответила она. — Просто устала.
— Прости… — он сел рядом. — Я не думал, что всё так повернётся.
— А я думала, — тихо сказала Лида. — Просто надеялась, что ошибаюсь.
После этого разговора всё ускорилось. Жанна Петровна перестала брать трубку, но зато через знакомых передавала, что Лида «совсем обнаглела», что «сыну глаза заморочила», что «так не поступают с родными».
Через неделю Лида сходила к юристу. Там всё было просто и сухо: собственник имеет право требовать освобождения жилья, особенно если люди там не зарегистрированы.
— Если добровольно не съедут, подавайте иск, — сказала женщина за столом. — Но, как правило, после официального уведомления всё решается быстрее.
Лида вышла из офиса с чувством, будто перешла какую-то внутреннюю черту. Раньше она всё ещё надеялась, что всё можно решить «по-семейному». Теперь понимала: не получится.
Она сама поехала в квартиру, где жили свекровь с Вячеславом, с уведомлением в папке.
Дверь открыли не сразу. Жанна Петровна увидела Лиду и сразу напряглась.
— Чего тебе?
— Я принесла официальное требование освободить квартиру, — спокойно сказала Лида. — Срок — месяц.
— Ты совсем озверела, — прошипела свекровь. — Через суд решила?
— Пока нет. Но если вы не съедете, будет суд.
— Слышишь, Слава? — крикнула Жанна Петровна. — Она нас уже выгоняет по бумажкам!
Вячеслав вышел, прочитал лист, усмехнулся.
— Ну попробуй.
— Я попробую, — кивнула Лида. — И выиграю.
— Посмотрим, — буркнул он.
Когда она вышла на улицу, ноги были ватные. Ей вдруг стало страшно: не за себя даже, а за то, во что всё это превратилось. Семейные обеды, разговоры, праздники — всё это будто стерлось, как старые записи на кассете.
Дома Артём молчал, но по взгляду было видно: ему тоже тяжело.
— Если хочешь, я сам с ними ещё раз поговорю, — сказал он вечером.
— Уже не надо, — ответила Лида. — Теперь всё будет по-другому.
Через две недели свекровь позвонила сама.
— Мы съедем, — сказала она сухо. — Но учти, это ты виновата. И мы это не забудем.
— Главное, чтобы вы освободили квартиру, — ответила Лида. — Остальное — ваши чувства.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Радости не было. Было только ощущение, что впереди ещё не конец, что самый неприятный разговор ещё не случился.
И она не ошиблась.
В день, когда Жанна Петровна с Вячеславом должны были передать ключи, Артём поехал один — Лида уже плохо себя чувствовала, срок был большой, и она осталась дома.
Он вернулся поздно, с пустыми руками.
— Они… уже съехали, — сказал он странным голосом.
— А ключи?
— Ключи оставили у соседки. Я заберу завтра.
Лида посмотрела на него внимательно.
— Тёма… что там произошло?
Он помолчал, потом тяжело сел.
— Ты только не переживай… Но, кажется, они уходили не в очень хорошем настроении.
У Лиды внутри что-то холодно кольнуло.
— В каком смысле — не в хорошем?
Артём отвёл глаза.
— Я не стал заходить в квартиру. Соседка сказала, что они очень спешили… и были злые.
Лида медленно закрыла глаза.
— Тёма, — сказала она тихо. — Мне кажется, нам надо готовиться к сюрпризам.
На следующий день Лида поехала в квартиру сама. Не дожидаясь Артёма, не слушая его уговоры «давай вместе», «может, я сначала посмотрю». Ей нужно было увидеть всё своими глазами.
Соседка, сухая женщина лет шестидесяти, открыла дверь и молча протянула ключи.
— Вы… осторожно там, — только и сказала она, глядя куда-то мимо Лиды.
Лида уже тогда поняла: ничего хорошего её не ждёт.
Дверь открылась туго, будто изнутри что-то подпирало. В коридоре пахло сыростью и чем-то кислым. Она сделала шаг — и остановилась.
Обои были содраны клочьями. В углу валялся разбитый плафон. Провода торчали из стены, как выдранные жилы. В зале — следы от ножек мебели, но самой мебели не было. На полу — тёмные пятна, будто что-то разлили и не вытерли. В спальне дверца шкафа висела на одном креплении, шторы сорваны с карниза. На кухне — перекошенные шкафчики, снятая мойка, кран болтался, как больной зуб.
Лида медленно прошла по квартире, держась за стену. В ванной — треснутая плитка, отколотый край у раковины, зеркало снято, на месте остались только кривые следы от шурупов.
— Господи… — выдохнула она и села прямо на край ванны.
Это не было случайно. Это было сделано нарочно. Не просто «не убрали», а именно испортили, как могли.
Телефон в руке дрожал, когда она звонила Артёму.
— Тёма… тут всё разгромлено.
— Как… всё? — голос у него стал глухим.
— Они всё испортили. Всё, что могли. Сняли технику, поломали сантехнику, стены изодрали. Это не просто грязно, это… — она замолчала, потому что голос начал подводить. — Это месть.
Он приехал через двадцать минут. Ходил по комнатам, ругался, хватался за голову.
— Я не думал, что они на такое способны… — повторял он.
— А я думала, — устало сказала Лида. — Просто не хотела верить.
В тот же день они вызвали мастера, потом ещё одного. Суммы, которые называли, звучали как издевательство.
— Минимум двести, — сказал один. — И это без изысков, просто чтобы жить можно было.
Двести тысяч. За чужую злость. За три года «временно».
Лида сидела вечером на диване в их однушке и смотрела в стену.
— Значит так, — сказала она. — Завтра подаём заявление. За порчу имущества.
— Это же моя мать… — начал Артём.
— А это моя квартира, — перебила Лида. — И наш ребёнок. Если ты сейчас опять промолчишь, я это не забуду.
Он долго молчал, потом кивнул.
— Ты права. Делай как нужно.
Заявление приняли. Без эмоций, без сочувствия, просто записали факты, посмотрели фотографии, сказали: «Разберёмся».
Жанна Петровна позвонила через два дня.
— Ты довольна? — спросила она с ледяным спокойствием. — До чего ты довела? Теперь ещё и по кабинетам таскают.
— Вы сами всё сделали, — ответила Лида. — Я вас не просила ломать мою квартиру.
— Это теперь не твоя квартира, а источник проблем, — отрезала свекровь. — И всё из-за твоей жадности.
Лида даже усмехнулась.
— Жадность — это жить три года бесплатно и ещё требовать больше.
— Ты разрушила семью, — сказала Жанна Петровна. — Сына против матери настроила.
— Ваш сын сам всё видел, — спокойно ответила Лида. — И сам сделал выводы.
После этого звонков не было.
Ремонт они делали в долг. Кредит, помощь от друзей, кое-что Лида продала из своих украшений, которые хранила «на потом». Это «потом» наступило и оказалось совсем не таким, как она представляла.
Рабочие приходили рано, уходили поздно. Пыль, запахи, бесконечные списки того, что ещё нужно купить: смеситель, плитку, розетки, двери. Лида уставала так, что вечером просто ложилась и смотрела в потолок.
— Зато потом будем дома, — говорил Артём, стараясь улыбаться.
— Мы и так дома, — отвечала она. — Просто очень дорогой ценой.
Когда наконец всё закончилось, квартира была другой. Чище, светлее, без следов чужого присутствия. Но радость была странная — не восторженная, а тихая, выстраданная.
Переезд был почти молчаливым. Они носили коробки, складывали вещи, ставили кроватку в детской. Лида долго стояла в дверях комнаты и смотрела, как солнечный свет ложится на пол.
— Вот теперь можно выдохнуть, — сказала она.
Артём обнял её.
— Спасибо, что не отступила.
— Спасибо, что в конце концов был со мной, — ответила она.
Через несколько недель им позвонили из полиции: Жанну Петровну и Вячеслава обязали компенсировать часть ущерба. Не всё, но хоть что-то. Деньги переводили мелкими суммами, с задержками, но переводили.
— Мама сказала, что это ты её довела, — сообщил как-то Артём.
— Пусть думает что хочет, — ответила Лида. — Мне важно другое: что она наконец-то понимает, что за всё есть последствия.
Отношения с родственниками мужа сошли почти на нет. Иногда приходили короткие, сухие сообщения: про погоду, про работу, будто ничего не было. Лида не отвечала. Не из злости — просто не было сил притворяться, что всё в порядке.
Однажды вечером Артём сказал:
— Знаешь… я раньше думал, что семья — это терпеть. Что надо сглаживать, уступать, лишь бы не было скандалов.
— А теперь? — спросила Лида.
— А теперь понимаю, что если всё время уступать, в какой-то момент тебя просто перестают уважать.
Она кивнула. Это было именно то, к чему она пришла сама, только гораздо раньше.
Ребёнок родился уже в новой квартире. Лида стояла у окна, укачивая дочку, и думала, что всё это — и ссоры, и суды, и ремонт — было не зря. Не ради квадратных метров, а ради ощущения, что она имеет право на свою жизнь и свой дом.
— Ты не жалеешь? — спросил как-то Артём, глядя на спящую малышку.
— О чём? — Лида посмотрела на него.
— О том, что всё так вышло. Что с мамой теперь почти не общаемся.
Лида помолчала.
— Мне жаль, что она выбрала не уважение, а обиду. Но я не жалею, что защитила нас. Если бы я тогда промолчала, мы бы до сих пор жили в той однушке и ждали, когда «настанет время».
Он кивнул.
— Наверное, ты права.
Жанна Петровна больше не приходила. Иногда Артём ездил к ней сам, без Лиды и без ребёнка. Возвращался задумчивый, но без прежнего чувства вины.
— Она всё ещё считает, что мы поступили плохо, — говорил он. — Но уже не кричит. Просто устала, наверное.
— Устали все, — отвечала Лида. — Это нормально.
Жизнь постепенно входила в спокойный ритм. Обычные заботы: работа, ребёнок, счета, редкие встречи с друзьями. Без постоянного ожидания очередного скандала, без чувства, что кто-то обязательно потребует ещё.
Иногда Лида вспоминала тот первый разговор, когда Артём сказал: «Это всего на время». И думала, как легко в этот момент согласиться, пожалеть, уступить — и как трудно потом всё вернуть назад.
Она больше не винила себя за жёсткость. Потому что знала: если бы не она, никто бы за неё этого не сделал.
Вечером, укладывая дочку, Лида ловила себя на простой мысли: дом — это не там, где тебя терпят. Дом — это там, где тебя слышат.
Конец.
Почему Советский Союз не строил бетонные дороги, хотя бетона было «завались»? Ответ найден в США