Кухня была залита мягким светом январского солнца, который обычно обещал уют и спокойствие. Анна Борисовна, женщина семидесяти лет с безупречной осанкой и мягким взглядом, накрывала на стол. Сегодня был особенный день — приезд сына Виктора с невесткой и маленькой внучкой Соней. Она испекла фирменный пирог с брусникой, аромат которого заполнил всю квартиру — ту самую квартиру в «сталинке» на набережной, где она прожила сорок лет.
— Бабуля, смотри, какую куклу мне купил папа! — пятилетняя Соня влетела в комнату, размахивая яркой игрушкой.
Анна Борисовна присела, чтобы обнять ребенка.
— Чудесная кукла, Сонечка. Идемте скорее к столу, пока пирог не остыл.
Виктор и его жена Елена вошли следом. Сын выглядел напряженным, постоянно поглядывал на часы и проверял телефон. Елена же, напротив, была излишне любезна, что всегда настораживало Анну Борисовну.
Обед проходил под аккомпанемент светской беседы: обсуждение пробок, погоды и новых курсов английского для Сони. Но в воздухе висело странное электричество. Виктор избегал встречаться взглядом с матерью, а Елена слишком громко смеялась.
Когда взрослые увлеклись обсуждением планов на отпуск, Соня, сидевшая рядом с бабушкой, вдруг потянула её за рукав.
— Бабушка, а почему ты не собираешь вещи? — шепотом спросила девочка.
Анна Борисовна улыбнулась, погладив внучку по голове.
— Какие вещи, родная? Я никуда не собираюсь.
Соня нахмурилась, её детское личико выражало искреннее недоумение.
— Но папа сказал, что ты здесь лишняя. И что завтра приедут люди, которые заберут ключи. Папа сказал, что ты поедешь в «красивый санаторий», где много других бабушек.
В комнате мгновенно стало тихо. Вилка в руке Виктора со звоном ударилась о тарелку. Елена побледнела и резко схватила дочь за руку.
— Сонечка, что ты такое выдумываешь? — голос Елены дрогнул, в нём проскользнули стальные нотки. — Иди в комнату, поиграй там.
— Я не выдумываю! — Соня надулась, её глаза наполнились слезами. — Папа так сказал по телефону вчера: «Бабушка здесь лишняя, квартира уже продана, завтра всё закончится».
Анна Борисовна медленно опустила руки на стол. Её пальцы, всегда такие уверенные, когда она перебирала клавиши рояля в музыкальной школе, теперь мелко дрожали. Она посмотрела на сына. Тот не поднял головы, изучая остатки пирога на своей тарелке.
— Витя? — тихо произнесла Анна Борисовна. — О чем говорит ребенок?
Виктор шумно выдохнул, отодвинул стул и встал. В его глазах не было раскаяния, только глухое раздражение пойманного на месте преступления человека.
— Мам, ну ты же понимаешь, нам нужно расширяться. У нас долги по бизнесу, Соне нужна частная школа… Ты здесь одна в четырех комнатах. Это нерационально.
— Продана? — голос Анны Борисовны стал почти неслышным. — Ты продал мою квартиру? Как? Документы… они же у меня в сейфе.
Елена вмешалась, её тон стал ледяным и деловым.
— Анна Борисовна, вы же помните, как подписывали доверенность на Виктора полгода назад? Ту, «для оформления льгот на ЖКХ»? Это была генеральная доверенность. Мы всё устроили максимально выгодно. Правда, покупатели… специфические. Они не любят ждать.
Анна Борисовна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Те самые «льготы», та папка бумаг, которую сын принес ей между делом, когда она была расстроена после смерти старой подруги. Она подписала их, не глядя, доверяя единственному сыну.
— Кто эти люди? — спросила она, чувствуя, как в груди разгорается холодное пламя.
— Серьезные ребята, — бросил Виктор, направляясь к выходу. — Мы уже получили задаток и внесли его за наш новый дом. Мам, не делай из этого трагедию. Мы завтра утром приедем за тобой, перевезем вещи в пансионат. Там отличный уход.
— Ты выставляешь меня на улицу через сутки? — Анна встала, выпрямившись во весь рост. — Продаешь мой дом «черным риелторам»?
— У тебя есть время до десяти утра завтрашнего дня, — отрезала Елена, надевая пальто. — Если завтра в это время тебя здесь не будет, «покупатели» будут разбираться сами. А они, поверьте, не такие вежливые, как мы. Пошли, Соня.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Анна Борисовна осталась в пустой кухне. На столе всё еще стоял пирог, чай в чашках остывал, а в голове набатом били слова внучки: «Бабушка, ты лишняя».
Она взглянула на часы. 16:00. У неё оставалось ровно восемнадцать часов. Восемнадцать часов, чтобы не просто сохранить стены, а спасти свою жизнь от людей, которые не привыкли оставлять свидетелей своих сделок.
Анна Борисовна подошла к зеркалу в прихожей, поправила седые волосы и глубоко вздохнула. В её жилах текла кровь женщин, переживших блокаду и трудные годы. Она не собиралась сдаваться без боя.
Оцепенение длилось не более пяти минут. Анна Борисовна знала: в такие моменты эмоции — это роскошь, которую она не может себе позволить. Сын и невестка рассчитывали на её беспомощность, на то, что старая учительница музыки закроется в спальне и будет оплакивать предательство, пока в дверь не постучат крепкие ребята в кожанках.
Но они забыли, кто их воспитывал.
Она подошла к телефону и набрала номер.
— Алло, Степаныч? Прости, что поздно. Мне нужна твоя помощь. Да, дело серьезное. Нет, полиция пока не вариант — там всё по «закону», через доверенность. Мне нужно вскрыть один архив и подготовить встречу. У меня всего одна ночь.
Иван Степанович, бывший следователь и давний поклонник её таланта, на другом конце провода помрачнел. Выслушав краткую историю, он коротко бросил:
— Буду через сорок минут. Никому не открывай.
Пока Степаныч был в пути, Анна Борисовна занялась тем, что умела лучше всего — анализом. Она открыла старый секретер. Там, в потайном отделении, лежали не только ноты. Она хранила письма своего покойного мужа, который в девяностые годы занимался юридическим сопровождением крупных сделок. Его уже десять лет как не было, но его записные книжки и старые связи иногда напоминали о себе.
Она нашла папку с пометкой «Объекты на набережной». Пролистывая пожелтевшие страницы, Анна искала одну конкретную фамилию. Виктор упомянул «специфических людей». В их районе такие дела вели только две группировки, и одна из них — «наследники» старого авторитета по кличке Граф — славилась тем, что никогда не шла на конфликт, если чувствовала «запах» больших проблем с законом.
Раздался звонок в дверь. На пороге стоял Иван Степанович — коренастый мужчина с цепким взглядом.
— Рассказывай подробно, Анечка. Кто покупатель?
— Соня сказала, что папа звонил кому-то по имени «Артур».
Степаныч присвистнул.
— Артур Кислый. Самый мерзкий из «черных». Он не просто перепродает жилье, он «зачищает» хвосты. Если завтра в десять ты не выйдешь, они вломятся. И поверь, в «санаторий» ты не доедешь.
— Я это понимаю, Ваня. Поэтому мы не будем ждать утра. Мы пойдем к ним сами.
Степаныч поперхнулся чаем.
— Ты с ума сошла? К ним в логово? С чем? С пирогом с брусникой?
— Нет, — Анна Борисовна достала из сейфа флешку и старый кожаный тубус. — С тем, что дороже этой квартиры. С их репутацией.
В тубусе хранились подлинники чертежей этого дома. Мало кто знал, что при строительстве в 1952 году под домом было оборудовано спецхранилище, связанное с правительственной линией связи. Юридически эта земля под домом имела статус объекта двойного назначения. Любая сделка купли-продажи без санкции определенных ведомств была не просто незаконной — она была государственной изменой в миниатюре. Муж Анны в свое время «законсервировал» эту информацию, чтобы защитить семью.
— Если Артур купил квартиру, он планирует снести стены и сделать перепланировку под элитный офис, — продолжала Анна. — Но как только его рабочие коснутся несущей стены, сработает сигнализация, которая выведена не на пульт ЧОПа, а в управление спецсвязи. Его закатают в бетон в тот же день.
— И ты думаешь, его это остановит? — усомнился Степаныч.
— Его — нет. Но его «крышу» — да. Мы едем в ресторан «Олимп». Я знаю, что по четвергам там собирается их верхушка.
Вечерняя Москва встретила их колючим снегом. В «Олимпе» было шумно и пахло дорогим табаком. Когда седовласая женщина в элегантном пальто и со старым тубусом в руках вошла в зал, охрана даже не сразу поняла, как реагировать.
— Мне нужен господин Артур, — твердо сказала Анна Борисовна. — Скажите, пришла хозяйка квартиры на набережной. У меня для него есть подарок, который спасет его от пожизненного срока.
Их провели в дальний кабинет. Артур, мужчина с лицом, напоминающим хищную птицу, лениво развалился в кресле. Рядом сидели двое угрюмых помощников.
— Бабуля, ты адресом ошиблась? — усмехнулся он. — Завтра мои ребята помогут тебе переехать. Зачем спешить?
— Завтра будет поздно, Артур, — Анна Борисовна спокойно положила чертежи на стол. — Вы купили квартиру у моего сына. Но он не сказал вам главного. Эта квартира — «мина».
Она развернула схемы. Иван Степанович стоял за её спиной, положив руку в карман куртки, имитируя наличие оружия, хотя на самом деле там был лишь старый кнопочный телефон.
— Смотрите сюда, — Анна указала на красный сектор. — Это кабель спецсвязи. Он проходит прямо под моим паркетом. Ваш «черный» нотариус, конечно, подделал выписку из реестра, но он не заглянул в архивы министерства обороны. Как только вы начнете ремонт, сюда приедут люди в масках. И поверьте, ваш договор, подписанный моим сыном-неудачником, станет вашим приговором.
Артур нахмурился, вглядываясь в профессиональные чертежи.
— И что ты хочешь? — процедил он.
— Мне не нужны ваши деньги. Мне нужно, чтобы сделка была аннулирована. Прямо сейчас. Вы вернете Виктору его доверенность, а он вернет вам задаток.
— Он уже потратил часть денег, — хохотнул Артур. — Этот идиот влез в долги.
— Это его проблемы, — отрезала Анна. — Но если вы не хотите, чтобы завтра утром ваш бизнес накрыли федералы из-за одной «сталинки», вы позвоните моему сыну прямо сейчас. И скажете, что сделка расторгнута из-за его вранья. Иначе эти документы через час будут в приемной ФСБ. Мой спутник — бывший полковник юстиции, он знает, кому звонить.
В кабинете повисла тяжелая тишина. Артур смотрел на Анну Борисовну. Он видел перед собой не дряхлую старуху, а игрока, который пошел ва-банк с ледяным спокойствием.
— Сын у тебя — гниль, — вдруг сказал Артур, доставая телефон. — Но ты, мать, из другого теста.
Он набрал номер.
— Алло, Витя? Слушай сюда. Твоя хата — паленая. Сделка отменяется. Чтобы к утру все деньги были у меня, иначе я из тебя самого «санаторий» сделаю. И не вздумай подходить к матери. Ты меня понял?
Артур швырнул телефон на стол и посмотрел на Анну.
— У тебя есть ночь, чтобы он вернул мне бабки. Если он не отдаст — я приду за ним. Квартира мне больше не нужна. Забирай свои бумажки и уходи.
Анна Борисовна вышла из ресторана, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие. Ноги подкашивались.
— Ваня, это еще не всё, — прошептала она. — Витя в отчаянии. Он знает, что Артур не шутит. Теперь он придет ко мне, и он будет в ярости. У него есть ключи.
— Мы едем к тебе, — сказал Степаныч. — Но теперь нам нужно подготовить встречу для «любимого» сына. Он должен понять, что «лишних» в этой семье нет.
У них оставалось шесть часов до рассвета. Самая длинная ночь в жизни Анны Борисовны вступала в свою решающую фазу.
Предрассветные сумерки окрасили стены квартиры в тревожный пепельный цвет. Анна Борисовна сидела в своем любимом кресле, том самом, где она когда-то кормила маленького Витю и читала ему сказки о благородных рыцарях. В руках она сжимала чашку холодного чая. Иван Степанович находился в соседней комнате — его не было видно, но его присутствие давало ей силы не сломаться.
В шесть утра тишину подъезда нарушил визг тормозов, а через минуту послышался скрежет ключа в замочной скважине. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
Виктор влетел в прихожую. Его вид был страшен: галстук сбит набок, лицо помято, глаза горели лихорадочным блеском затравленного зверя. Следом за ним, кутаясь в дорогую шубу, вошла Елена. На её лице больше не было фальшивой вежливости — только голая, неприкрытая злоба.
— Ты! — закричал Виктор, врываясь в комнату и тыча пальцем в мать. — Что ты натворила?! Артур звонил мне всю ночь! Он поставил меня «на счетчик»! Он заберет мой бизнес, мою машину, он нас по миру пустит!
Анна Борисовна даже не вздрогнула. Она медленно подняла взгляд на сына.
— Ты сам себя пустил по миру, Витя, когда решил продать мать вместе с мебелью.
— Ты не понимаешь! — Виктор сорвался на визг, опрокинув стул. — Мне нужны были эти деньги! Я хотел как лучше для Сони! А теперь из-за твоих дурацких чертежей и угроз Артуру мы в ловушке! Отдай мне документы на квартиру. Сейчас же! Мы найдем другого покупателя, более рискового. Я всё равно выселю тебя отсюда, ты слышишь? Ты здесь никто, ты просто тень из прошлого!
Елена подошла ближе, её голос шипел, как змеиный.
— Послушайте, Анна Борисовна. Вы совершили ошибку. Виктор в ярости, и я его не остановлю. Подпишите дарственную прямо сейчас, или мы вызовем психиатрическую бригаду. У нас есть знакомый врач, он подтвердит, что у вас старческий маразм и вы опасны для окружающих. Соня подтвердит, что вы пугали её странными рассказами. Вы проведете остаток дней в закрытом отделении, а не в «красивом санатории».
Сердце Анны Борисовны пропустило удар. Она ожидала жадности, ожидала гнева, но такая холодная, расчетливая жестокость от собственной невестки и молчаливое согласие сына ранили глубже любого ножа.
— Значит, психиатрическая больница? — тихо спросила она. — Соня подтвердит? Вы хотите вовлечь ребенка в это предательство?
— Соня сделает то, что ей скажут родители! — отрезал Виктор. — Где документы? В сейфе?
Он бросился к старому бюро, пытаясь выломать дверцу. В этот момент из тени спальни вышел Иван Степанович. В его руках был небольшой диктофон и папка с документами.
— Остынь, Виктор, — басом произнес он. — Грабёж средь бела дня при свидетелях — это уже совсем другая статья. Не мелодрама, а чистый уголовный кодекс.
Виктор замер, оглядываясь.
— А ты еще кто такой? Убирайся из моей квартиры!
— Квартира принадлежит твоей матери, — Степаныч подошел к столу и нажал кнопку на диктофоне. Из динамика раздался отчетливый голос Виктора: «Я всё равно выселю тебя отсюда… ты здесь никто…». А затем голос Елены про психиатрическую бригаду и лжесвидетельство ребенка.
Лицо невестки пошло пятнами.
— Это… это незаконная запись! Она не имеет силы!
— Для суда, может, и придется попотеть, — усмехнулся Степаныч. — Но для органов опеки, которые очень заинтересуются родителями, планирующими использовать пятилетнюю дочь для мошенничества, этого будет более чем достаточно. И для Артура, который ждет возврата денег. Кстати, Витя, я ведь тоже навел справки. Твой бизнес прогорел не из-за «расширения», а из-за того, что ты проиграл клиентские деньги на криптобирже.
Виктор опустился на пол, обхватив голову руками. Весь его боевой пыл исчез, осталась только жалкая оболочка человека, который запутался в собственной лжи.
— Мам… — прохрипел он. — Мам, помоги. Они убьют меня, если я не верну деньги. Артур не шутит. Пожалуйста, заложи квартиру, возьми кредит… я всё верну, клянусь!
Анна Борисовна встала. Она подошла к сыну и на мгновение положила руку ему на плечо. Виктор с надеждой поднял голову, но в глазах матери он не увидел привычного всепрощения. Там была только бесконечная усталость.
— Я уже помогла тебе, Витя, — сказала она. — Я не дала тебе стать убийцей. Потому что, выставив меня на улицу к этим людям, ты бы убил меня.
Она достала из кармана конверт.
— Здесь деньги. Мои накопления за тридцать лет, плюс то, что осталось от твоего отца. Этого хватит, чтобы вернуть задаток Артуру и закрыть твои самые острые долги. Это всё, что у меня есть. Больше я не дам тебе ни копейки.
Виктор схватил конверт дрожащими руками.
— Спасибо, мам… спасибо… Мы… мы скоро приедем с Соней…
— Нет, — отрезала Анна. — Вы больше не приедете. Никогда.
В комнате повисла звенящая тишина. Елена хотела что-то сказать, но Степаныч сделал шаг вперед, и она осеклась.
— Вы сейчас уходите, — продолжала Анна Борисовна, и её голос звучал как финальный аккорд симфонии — мощно и бесповоротно. — Завтра я иду к нотариусу и аннулирую генеральную доверенность. Квартира будет завещана Соне, но с условием, что вы двое не будете иметь к ней никакого доступа до её совершеннолетия. Опекуном в вопросах недвижимости я назначу Ивана Степановича.
— Но ты не можешь! — вскрикнула Елена. — Мы твоя семья!
— Семья не продает друг друга, — ответила Анна. — Вы стали чужими в тот момент, когда решили, что я «лишняя». Соня будет приходить ко мне, я сама буду забирать её из садика. Но вы… для вас эта дверь закрыта.
Когда за сыном и невесткой захлопнулась дверь — на этот раз безвозвратно — Анна Борисовна подошла к окну. Солнце окончательно взошло, освещая набережную и старые деревья. Она чувствовала себя опустошенной, словно из неё вынули душу, но вместе с тем пришло странное, почти забытое чувство свободы.
Иван Степанович подошел к ней и осторожно коснулся её локтя.
— Ты как, Анечка?
— Знаешь, Ваня… — она слабо улыбнулась. — Я всю жизнь учила детей музыке. Учила их слышать фальшь. А сама не заметила, как в моем собственном доме зазвучала такая страшная, черная фальшь.
— Главное, что ты её исправила.
Она кивнула.
— Поставь чайник, Ваня. Скоро проснется Соня, она сегодня ночевала у моей подруги. Мне нужно встретить её. Она ведь сказала правду: «Ребенок не умеет врать». И эта правда спасла мне жизнь.
Анна Борисовна села за рояль. Её пальцы коснулись клавиш, извлекая чистый, прозрачный звук. В пустой квартире, которая снова принадлежала ей, звучала музыка — музыка женщины, которая отказалась быть лишней в своей собственной судьбе.
Прошел месяц. В «сталинке» на набережной воцарилась тишина, но это не была тишина покоя. Это была тишина зала ожидания перед важным решением. Анна Борисовна жила по строгому расписанию: утренний чай, прогулка вдоль реки, занятия с частными учениками. Но каждый раз, проходя мимо зеркала в прихожей, она видела в нем не просто пожилую женщину, а уцелевшего бойца.
Виктор и Елена исчезли с её горизонта. Деньги, отданные сыну, подействовали как выкуп: Артур Кислый перестал звонить, а «черные риелторы» нашли себе менее зубастую жертву. Однако Анна знала — такие, как Елена, не уходят просто так.
В четверг вечером в дверь постучали. Это не был требовательный стук Виктора или вкрадчивый скрежет ключа. Стук был робким, почти невесомым.
На пороге стояла Соня. Одна. В расстегнутом пальтишке, с покрасневшим от холода носом и любимой куклой, прижатой к груди.
— Бабуля, я убежала, — прошептала девочка, шмыгая носом. — Мама кричала, что из-за тебя мы теперь бедные. А папа… папа сидит в темноте и ничего не говорит. Они сказали, что ты нас больше не любишь.
Анна Борисовна почувствовала, как сердце сжалось от острой, физической боли. Она подхватила внучку на руки и занесла в тепло квартиры.
— Глупости, Сонечка. Бабушка любит тебя больше всех на свете.
Пока ребенок отогревался горячим молоком, Анна Борисовна набрала номер Виктора. Он ответил только с пятого раза. Голос сына был неузнаваем — тусклый, надтреснутый, лишенный былой заносчивости.
— Соня у меня, — коротко сказала Анна. — Как ты мог позволить пятилетнему ребенку одному ехать через полгорода на автобусе?
— Я не заметил… — пробормотал Виктор. — Елена ушла. Собрала вещи и ушла к какому-то своему «бизнес-партнеру». Сказала, что не подписывалась на жизнь с неудачником. А я… я не знаю, что делать, мам. Квартиру нашу съемную завтра надо освобождать. У меня нет денег даже на залог за новую.
В трубке послышался приглушенный всхлип. Анна Борисовна молчала. В ней боролись две женщины: мать, готовая снова броситься в огонь ради своего дитя, и Личность, которая понимала, что эта жалость станет для Виктора последним гвоздем в гроб его самостоятельности.
— Послушай меня, Виктор, — твердо произнесла она. — Соня останется у меня. Насовсем. Я подаю на опеку. И если ты попытаешься мне помешать, я пущу в ход те записи, которые сделал Иван Степанович.
— Насовсем? — в голосе сына промелькнул ужас, смешанный с… облегчением. И это облегчение ранило Анну сильнее, чем все его прошлые крики. Он был готов отдать дочь, лишь бы снять с себя груз ответственности.
— Да. А ты… ты должен найти работу. Не «бизнес», не «схемы», а работу. Руками, головой — неважно. Пока ты не принесешь мне справку о доходах за три месяца и не пройдешь курс реабилитации от своей игровой зависимости, ты будешь видеть дочь только по воскресеньям в моем присутствии.
— Ты жестока, мама, — выдохнул он.
— Нет, Витя. Я просто больше не хочу быть «лишней». И не позволю сделать лишней Соню.
Через два дня в квартиру приехал Иван Степанович. Он выглядел обеспокоенным.
— Анечка, ты затеваешь опасную игру. Опека — это суды, проверки. Ты готова к этому в своем возрасте?
— Ваня, я сорок лет усмиряла целые классы оболтусов. Что мне пара чиновников? — она горько усмехнулась. — К тому же, у меня есть козырь.
Она достала из папки документ, который скрывала даже от Степаныча. Это было старое письмо её мужа, адресованное его другу в прокуратуре. В нем подробно описывалась схема, по которой Виктор еще пять лет назад пытался заложить долю в квартире без ведома матери. Муж тогда покрыл его грехи, но оставил бумагу «на крайний случай».
— Витя начал предавать меня давно, — тихо сказала Анна Борисовна. — Я просто закрывала на это глаза. Думала, перерастет. А он не перерос, он просто масштабировал подлость.
Вечером того же дня в квартиру снова попыталась прорваться Елена. Она пришла не за дочерью — она пришла за «своей долей».
— Вы не имеете права! — визжала она в прихожей, пока Соня сидела в дальней комнате в наушниках, слушая Моцарта. — Квартира была обещана Виктору! Мы строили планы! Вы старая эгоистка, вы воруете будущее у собственного внука!
— Будущее нельзя построить на воровстве у матери, Елена, — Анна Борисовна стояла в дверях, не пуская невестку дальше порога. — Вы искали выгоду, а нашли пустоту. Уходите. Или я вызову полицию и предъявлю обвинение в оставлении ребенка в опасности. Соня приехала ко мне сама через весь город.
Елена замахнулась, её лицо исказилось от ярости, но в этот момент из лифта вышел Иван Степанович. Один его вид — массивный, спокойный, с удостоверением в руках (пусть и старым, но внушительным) — заставил женщину отступить.
— Подавись своими стенами! — выплюнула Елена и бросилась к лестнице.
Когда дверь закрылась, Анна Борисовна прислонилась лбом к холодному дереву. У неё дрожали колени.
— Всё, Ваня. Больше они не придут.
— На сегодня — да, — Степаныч обнял её за плечи. — Но впереди долгий путь. Соне нужно объяснить, почему папа и мама теперь живут отдельно и почему бабушка стала её «главным взрослым».
Анна Борисовна вошла в комнату к внучке. Соня сняла наушники и посмотрела на неё огромными, всё понимающими глазами.
— Бабушка, а теперь мы всегда будем вместе?
Анна села рядом на кровать и взяла маленькую ладошку в свою.
— Всегда, маленькая. Теперь в этом доме никто не лишний.
Она знала, что завтра будут новые суды, будут визиты соцслужб, будет долгая и мучительная попытка Виктора (если он на нее решится) стать человеком. Но сегодня в старой «сталинке» снова пахло брусничным пирогом и безопасностью.
Анна Борисовна посмотрела на рояль. Завтра она начнет учить Соню первой гамме. Музыка должна продолжаться, несмотря на то, что некоторые ноты в партитуре жизни оказались фальшивыми. Она спасла не только свою квартиру — она вырвала из рук подлецов будущее ребенка, который однажды вырастет и поймет, что самая большая сила — это не деньги и не власть, а верность тем, кто тебя любит.
Набережная за окном погружалась в сон. Фонари отражались в темной воде, и впервые за долгое время Анна Борисовна не боялась темноты. У неё были сутки, чтобы спастись — и она использовала их, чтобы обрести новую жизнь.
— Мне понравилась ваша квартира. Вы же не против съехать? — заявила невестка без стеснения