— Игорь, где чехол с платьем? — спросила Наталья, стоя в дверях кухни. В руках она сжимала пустую пластиковую вешалку, которую нашла на полу гардеробной.
Игорь сидел за столом, ковыряясь вилкой в тарелке с жареной картошкой. Он даже не обернулся на звук её голоса, продолжая методично пережевывать пищу, уткнувшись в экран смартфона. На столе перед ним стояла початая бутылка пива и лежали корки черного хлеба. В кухне пахло пережаренным маслом и луком — тяжелый, въедливый запах, который мгновенно пропитал Натальину блузку.
— Я тебя спрашиваю, — Наталья повысила голос, делая шаг вперед. — Где мое изумрудное платье? Итальянский шелк. Я его даже этикетку не срезала. Оно висело в дальнем углу, в чехле.
Игорь наконец соизволил оторваться от телефона. Он медленно повернул голову, облизал жирную губу и посмотрел на жену с выражением скучающего превосходства, смешанного с легким раздражением, словно она отвлекла его от решения мировых проблем ради какой-то ерунды.
— Ленке не в чем пойти на корпоратив! Я отдал ей твое вечернее платье и туфли! Что ты орешь? Вы одной комплекции! Тебе жалко для сестры? Она вернет завтра… может быть! Не будь жадной стервой, у тебя полный шкаф шмотья!
Наталья замерла. Слова мужа доходили до сознания с трудом, как сквозь вату. Ей показалось, что она ослышалась. Это было настолько абсурдно, что мозг отказывался воспринимать информацию.
— Ты отдал Лене мое платье? — переспросила она, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная, злая волна. — То самое, которое я купила с квартальной премии? Которое стоит как твоя месячная зарплата? Игорь, ты в своем уме? Это вещь из натурального шелка, она требует химчистки, к ней нельзя просто так прикасаться грязными руками!
— Ой, да не нагнетай ты, — поморщился Игорь, откладывая вилку. Звон металла о фаянс прозвучал в тишине кухни неестественно резко. — Тряпка она и есть тряпка. Подумаешь, шелк. Ленка приехала расстроенная, у них там в конторе какой-то пафосный банкет, все фифы расфуфыренные будут, а у неё джинсы да свитера. Что она, как сирота казанская должна идти? Я ей и говорю: пойди, выбери у Наташки, у неё этого добра навалом.
— Ты разрешил ей рыться в моем шкафу? — Наталья почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Без меня? Без моего спроса? Ты пустил постороннего человека в мое личное пространство перебирать мое белье?
— Лена не посторонний человек, она моя сестра, — жестко отрезал Игорь, и его взгляд потяжелел. — И прекрати истерить. «Рыться», «белье»… Слова-то какие нашла. Она аккуратно посмотрела, выбрала то зеленое, оно ей, кстати, отлично подошло. Даже лучше, чем тебе, у неё грудь побольше, вырез красивее смотрится. И туфли те, бежевые, на шпильке, тоже забрала. Сказала, немного жмут, но она разносит.
Наталья схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Бежевые лодочки. Замшевые. Те самые, на которые она дышать боялась, надевая их только в сухую погоду до такси и обратно. Лена, с её широкой стопой и привычкой стаптывать задники на кроссовках, сейчас «разнашивает» тончайшую замшу где-то на корпоративной пьянке.
— Туфли, — выдохнула Наталья. — Она взяла мои туфли. Игорь, у нас разные размеры. У меня тридцать восьмой, у неё полный тридцать девятый, если не сороковой. Она их просто разорвет!
— Растянутся, — отмахнулся муж, делая глоток пива прямо из горла. — Кожа имеет свойство тянуться. Ты чего такая мелочная? Сестра попросила помощи, я помог. В нашей семье так принято — выручать своих. А ты вцепилась в свои шмотки, как Скрудж Макдак. Висят они у тебя, пыль собирают. Вещь должна работать, а не в шкафу гнить.
Наталья посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. Перед ней сидел не партнер, с которым она прожила пять лет, а чужой, наглый мужик, который искренне не понимал концепции чужой собственности. Он сидел в майке-алкоголичке, с пятном от кетчупа на животе, и рассуждал о судьбе её брендовых вещей с легкостью феодала, распоряжающегося имуществом крепостных.
— Это не помощь, Игорь, — сказала Наталья ледяным тоном, стараясь говорить четко, чтобы каждое слово дошло до его затуманенного пивом мозга. — Это воровство. Ты взял мою вещь без спроса и передал её третьему лицу. Это платье стоило восемьдесят тысяч рублей. Туфли — сорок. Ты понимаешь, что твоя сестра сейчас убивает сто двадцать тысяч рублей моего бюджета?
Игорь грохнул бутылкой об стол. Пена выплеснулась через горлышко, заливая клеенку, но он не обратил на это внимания. Его лицо начало наливаться красным.
— Ты меня деньгами не попрекай! — рявкнул он, подаваясь вперед. — Бюджет у нас общий! И если я решил, что моей сестре нужно выглядеть по-человечески, значит, так и будет. Ты свои восемьдесят тысяч на себя тратишь, жопу свою прикрываешь, а Ленка одна ипотеку тянет, у неё каждой копейке счет. Могла бы и сама предложить, если бы совесть была. А то ходишь, нос воротишь, «бренды», «шелк». Тьфу, смотреть противно. Мещанка.
— Мещанка? — Наталья горько усмехнулась. — То есть я работаю, зарабатываю, покупаю качественные вещи, берегу их, а ты, добрый брат, широким жестом раздаешь их, чтобы выглядеть хорошим за мой счет? А почему ты ей свои часы не отдал? Или ноутбук? Продал бы машину, закрыл бы ей ипотеку, раз такой благородный!
— Не передергивай! — Игорь стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула вилка. — Тряпки — это расходный материал. Поносит и вернет. Может быть, пятно посадит — в химчистку сдашь, не переломишься. У тебя зарплата позволяет. А у Ленки праздник, пусть порадуется девка. Ты бы видела, как у неё глаза загорелись, когда она в это платье влезла.
— Влезла? — переспросила Наталья с ужасом, представив, как трещат деликатные швы на крупной фигуре золовки. — Она его натянула силой?
— Ну, молния туго шла, я помог застегнуть, — простодушно признался Игорь, снова берясь за вилку. — Чуть-чуть прихватило там, под мышками, но ничего, ткань крепкая. Главное, выглядит богато. Она сказала, что всех там затмит.
Наталья закрыла глаза. Картинка была слишком яркой. Толстые пальцы Игоря, с силой тянущие потайную молнию на тончайшем шелке. Лена, потная, втискивающаяся в вещь на размер меньше. Хруст ткани. У Натальи потемнело в глазах от бессильной ярости. Это было не просто платье. Это было унижение. Он не просто отдал вещь, он участвовал в процессе её порчи, помогал натягивать её на другое тело, и при этом чувствовал себя героем.
— Ты идиот, — тихо сказала она. — Ты просто феерический идиот, Игорь.
— Что ты сказала? — он медленно поднялся со стула, нависая над столом. Его массивна фигура заслонила свет люстры. — Повтори.
— Я сказала, что ты не имел права трогать мои вещи. И сейчас я буду звонить твоей сестре, — Наталья развернулась и быстро пошла в гостиную, где на диване лежал её телефон. Ей нужно было перехватить Лену, заставить её снять это, вернуть, пока еще не поздно, пока та не пролила на шелк красное вино или не порвала подол каблуком.
— Стоять! — гаркнул Игорь ей в спину.
Наталья услышала грохот отодвигаемого стула и тяжелые шаги позади себя. Она ускорила шаг, почти побежала, чувствуя спиной его тяжелое, агрессивное дыхание. Ей нужно было успеть схватить телефон. Это была единственная ниточка связи с реальностью, единственный способ остановить этот безумный аттракцион щедрости за чужой счет.
— Не смей позорить меня перед семьей! — прорычал Игорь, настигая её у самого дивана.
Наталья успела схватить смартфон. Её пальцы судорожно скользнули по холодному экрану, пытаясь разблокировать устройство, но тяжелая, влажная ладонь мужа накрыла её руку, сжимая запястье с такой силой, что хрустнули суставы. Это не было похоже на игривую возню или случайное касание. Это был захват, грубый и бескомпромиссный, каким усмиряют уличного вора, пойманного с поличным.
— Отпусти! Мне больно! — выкрикнула Наталья, пытаясь вырвать руку. Боль прострелила предплечье, отдаваясь в плече, но хватка Игоря была железной.
— Ты не будешь звонить Лене и портить ей вечер своим ядом, — его лицо оказалось пугающе близко. Глаза, обычно спокойные, сейчас были налиты мутной злобой. Изо рта пахло перегаром и дешевыми сигаретами. — Она сейчас там, среди людей, чувствует себя королевой. А ты хочешь всё испортить? Позвонить и сказать: «Снимай, это моё»? Чтобы она опозорилась перед коллегами?
— Да! Именно это я и хочу сделать! — Наталья смотрела на него с ненавистью, которой еще пять минут назад не было в её сердце. — Я хочу, чтобы она сняла мою вещь, которую взяла без спроса! Игорь, это мой телефон, отдай немедленно!
Она попыталась ударить его свободной рукой, чтобы он ослабил хватку, но Игорь перехватил и вторую её руку. Теперь они стояли в нелепой, уродливой позе посреди уютной гостиной, тяжело дыша друг другу в лицо.
— Твоего здесь — только то, что я разрешу, — процедил он сквозь зубы. — Ты забыла, кто в доме хозяин? Забыла, на чьей территории живешь?
Резким рывком он выкрутил ей кисть. Наталья вскрикнула от острой боли и рефлекторно разжала пальцы. Телефон выпал. Игорь перехватил его в воздухе с ловкостью, достойной лучшего применения.
— Отдай! — она бросилась к нему, но он грубо толкнул её в грудь. Наталья пошатнулась и упала на диван, пружины жалобно скрипнули под её весом.
Игорь взвесил смартфон в руке, словно раздумывая, разбить его об стену или нет. На экране высветилось уведомление — кто-то прислал сообщение в мессенджере. Вероятно, мама. Или подруга. Для Игоря это сейчас не имело значения. Он с размаху швырнул гаджет на мягкую подушку дивана, рядом с Натальей. Телефон подпрыгнул и соскользнул в щель между сиденьями.
— Сидеть! — рявкнул он, видя, что жена снова пытается потянуться к аппарату. — Только тронь, я его в окно выброшу. Вместе с зарядкой. Ты меня услышала?
Наталья сжалась в углу дивана, растирая красные пятна на запястьях. Страх начал уступать место холодному, липкому осознанию: она в ловушке. Человек, стоящий перед ней, был абсолютно уверен в своей правоте. В его искаженной картине мира это она была агрессором, пожалевшим кусок ткани для родной крови.
— Ты ведешь себя как животное, — тихо сказала она. Голос её не дрожал, он стал сухим и ломким, как старая бумага. — Ты понимаешь, что ты сейчас применил ко мне физическую силу из-за тряпки?
— Я применил силу, чтобы привести тебя в чувство! — заорал Игорь, и вены на его шее вздулись толстыми веревками. Он начал ходить по комнате из угла в угол, размахивая руками, заводя себя всё больше. — Ты посмотри на себя! Сидишь тут, вся такая фифа, маникюр, педикюр, фитнес! Сколько ты в месяц на свои крема тратишь? Тысяч десять? Пятнадцать? А Ленка концы с концами сводит! Она ипотеку платит, мать старую поддерживает, на двух работах горбатится!
— Это её выбор, Игорь. И твоей маме я тоже помогаю, не забывай, — попыталась вставить Наталья, но он перебил её, не желая слушать.
— Выбор?! Какой у неё выбор? Ей не повезло найти такого мужа, как я, который её обеспечивает! — он ударил себя кулаком в грудь, звук получился глухим и плотным. — Ты живешь на всем готовом. Квартира моя, ремонт я делал. Ты свою зарплату только на шпильки свои тратишь. И тебе жалко? Тебе жалко для единственной сестры мужа одного сраного платья на один вечер? Да в моей семье принято делиться всем! Мы последний кусок хлеба пополам ломали! А ты… ты крысятничаешь!
Он остановился напротив дивана и ткнул в неё пальцем. Ноготь был грязным, с черной каймой.
— Крыса. Вот ты кто. Натуральная крыса, которая сидит на мешке с добром и шипит, если кто-то руку протянет. Я думал, ты человек. Думал, ты в семью вошла, своей стала. А ты так, приживалка с запросами.
— Если я приживалка, то зачем ты брал мои деньги на новую резину в прошлом месяце? — парировала Наталья, глядя ему прямо в глаза. — Зачем мы с моей премии путевку в Турцию оплачивали? Что ж ты тогда не кричал про «мою семью»?
Это было ошибкой. Упоминание денег подействовало на Игоря как красная тряпка на быка. Его лицо пошло багровыми пятнами. Уязвленное мужское самолюбие, помноженное на алкоголь и желание защитить сестру, создало гремучую смесь.
— Ах, ты деньги считаешь? — прошипел он, подходя вплотную. — Ты мои деньги считаешь? Да я тебя кормлю! Я тебя одеваю! Всё, что здесь есть — это моё! И если я сказал, что Ленка берет платье, значит, она его берет. И туфли берет. И если ей понадобится твоя шуба — она и шубу возьмет! Потому что она — семья. А ты, если будешь рот открывать и копейки считать — вообще без всего останешься.
Он резко наклонился, упершись руками в спинку дивана по обе стороны от её головы, создавая клетку из своего тела.
— Слушай меня внимательно, Наташа. Сейчас ты сидишь тихо. Ты не звонишь Лене. Ты не пишешь ей гадости. Ты не жалуешься подружкам. Ты сидишь и ждешь, пока она вернет вещи. И когда она их вернет — ты улыбнешься и скажешь: «На здоровье, Леночка, рада была помочь». Ты меня поняла?
— А если нет? — спросила Наталья, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугую пружину. — Если я сейчас встану, возьму телефон и вызову такси?
Игорь криво усмехнулся. Он выпрямился, окинул её презрительным взглядом с головы до ног, словно оценивая товар, и медленно направился к выходу из комнаты. Но не в коридор, а обратно, в сторону спальни, где находилась гардеробная.
— Тогда, дорогая, мы устроим ревизию, — бросил он через плечо. Тон его стал зловеще спокойным. — Раз ты такая жадная, раз ты не умеешь делиться по-хорошему… Значит, у тебя слишком много лишнего. Я тебя научу скромности. Прямо сейчас.
Наталья услышала, как в спальне хлопнула дверца шкафа-купе. Звук был резким, как выстрел. Затем последовал лязг выдвигаемого ящика — того самого, где лежали инструменты для шитья и рукоделия. Сердце Натальи пропустило удар. Она знала, что там лежит. Тяжелые, профессиональные портновские ножницы с длинными лезвиями, которые она купила для курсов кройки и шитья.
— Игорь? — позвала она, поднимаясь с дивана. Ноги были ватными, но инстинкт самосохранения гнал её вперед. — Что ты делаешь?
Он не ответил. Из спальни донеслось только шарканье тапочек и звук, от которого у неё волосы встали дыбом — характерный «вжик-вжик» смыкающихся стальных лезвий. Он пробовал инструмент. Проверял заточку.
Наталья бросилась в коридор, ведущий к спальне, понимая, что разговор закончился. Началась война. И враг был не где-то снаружи, он был прямо здесь, в сердце её дома, вооруженный её же ножницами и уверенностью в своем праве карать и миловать.
Наталья влетела в спальню и застыла на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Картина, открывшаяся ей, была сюрреалистичной и пугающей в своей бытовой жестокости. Дверцы огромного шкафа-купе были распахнуты настежь, обнажая ряды аккуратно развешанных блузок, юбок и жакетов.
А перед этим храмом её маленьких женских радостей стоял Игорь. В правой руке он держал тяжелые портновские ножницы с черными ручками. Лезвия хищно блеснули в свете потолочной лампы, когда он медленно, со смаком, свел и развел их. Щелк. Щелк. Этот звук в тишине спальни показался Наталье громче выстрела, отдаваясь вибрацией где-то в солнечном сплетении.
— Стой где стоишь, — спокойно произнес Игорь, не оборачиваясь. Он провел острием ножниц по рукаву её бежевого кашемирового пальто. — Хорошая ткань. Мягкая. Наверное, легко режется. Как масло.
Наталья замерла, вцепившись пальцами в дверной косяк. Ей казалось, что пол уходит из-под ног. Это был какой-то дурной сон. Её муж, человек, с которым она засыпала в одной постели, сейчас угрожал уничтожить всё, что она зарабатывала годами, просто чтобы доказать своё главенство.
— Игорь, положи ножницы, — её голос сорвался на хрип. — Ты пьян. Ты не понимаешь, что творишь. Это пальто стоит двести тысяч. Если ты его испортишь…
— Опять ты про бабки? — он резко развернулся, и острие ножниц описало в воздухе опасную дугу. — У тебя в голове калькулятор вместо мозгов? Двести тысяч… А сколько стоит уважение к мужу? А? Сколько стоит любовь к сестре? Это ты оценить не можешь, потому что у тебя души нет, одна бухгалтерия.
Он снова повернулся к вещам, схватил левой рукой подол легкого летнего сарафана и натянул ткань.
— Я тут подумал, Наташ. У тебя слишком много шмотья. Просто неприлично много. Зачем тебе столько? Жопа-то одна. Это всё от гордыни. Ты наряжаешься, крутишься перед зеркалом, думаешь, что ты лучше всех. Лучше Ленки, лучше меня. А на самом деле ты просто вешалка для дорогих тряпок. И если ты сейчас не заткнешься и не сядешь на кровать, я начну восстанавливать справедливость.
— Не смей! — взвизгнула Наталья, делая шаг вперед. — Только тронь! Я тебя уничтожу! Я заявление напишу!
Вжик.
Звук был коротким и противным. Игорь, не дрогнув, сомкнул лезвия. Широкая лямка сарафана, украшенная вышивкой, была перерезана одним движением. Лиф беспомощно отвис, открывая внутреннюю подкладку. Игорь брезгливо отшвырнул испорченную вещь в сторону, прямо на пол.
— Это первое предупреждение, — сказал он, глядя на жену пустыми, остекленевшими глазами. — Следующим будет пальто. Потом шуба. Я изрежу всё в мелкую лапшу. Будешь полы этим мыть. Или на помойку вынесешь. Мне плевать. Для меня это мусор. И для тебя это должно стать мусором, если ты хочешь сохранить семью.
Наталья закрыла рот рукой, сдерживая тошноту. Вид разрезанной ткани подействовал на неё сильнее, чем удар по лицу. Это было насилие в чистом виде, бессмысленное и беспощадное. Он наслаждался своей властью. Он видел её страх, видел, как расширились её зрачки, и это пьянило его сильнее алкоголя.
— Ты больной, — прошептала она, сползая по косяку. Ноги отказались держать тело. — Ты просто психопат.
— Я мужчина, который учит свою зарвавшуюся бабу уму-разуму, — парировал Игорь. Он подошел к секции с блузками. — Смотри, сколько их тут. Белая, синяя, в горошек… Куда ты в этом ходишь? На работу? Или перед начальником хвостом вертишь? Может, поэтому тебе так жалко платья для Ленки? Боишься, что она красивее тебя будет? Завидуешь?
Он выхватил вешалку с шелковой блузкой цвета слоновой кости.
— Вот эта. Помнишь её? Ты её на наш юбилей надевала. А теперь представь, что будет, если я сейчас отхвачу от неё рукава. Сделаю жилетку. Тебе пойдет, будешь скромнее.
— Игорь, пожалуйста, — Наталья почувствовала, как по спине течет холодный пот. В этой блузке она действительно любила ходить, она была её талисманом на важных переговорах. — Не надо. Я не буду звонить Лене. Хорошо? Я не буду звонить. Оставь вещи.
Игорь удовлетворенно хмыкнул, но ножницы не опустил. Он поигрывал ими, наслаждаясь моментом полной капитуляции.
— Вот видишь, — наставительно произнес он, тыкая ножницами в сторону жены. — Можешь же быть человеком, когда захочешь. Сразу шелковая стала. А то развела тут: «моё, не дам, воры». Надо было сразу по-хорошему.
Он бросил блузку обратно в шкаф, но она соскользнула с плечиков и упала на дно, в кучу обувных коробок. Игорь наступил на неё тапочком, словно не заметив.
— Значит так, — он упер руки в боки, все еще сжимая оружие в правой. — Сейчас ты идешь на кухню и разогреваешь мне ужин. Картошка остыла, пока я тут с тобой воспитательную беседу проводил. И чтобы тихо. Без кислых рож. Ленка вернется, привезет платье — скажешь ей спасибо, что выгуляла вещь. Поняла?
Наталья кивнула. Внутри у неё было пусто и гулко, словно выжженная пустыня. Она смотрела на испорченный сарафан на полу, на грязный тапок мужа, стоящий на нежнейшем шелке, и понимала, что никакой «семьи» больше нет. Есть заложник и террорист. Есть агрессор и жертва.
— Я поняла, — тихо сказала она. — Я сейчас подогрею.
Она начала медленно подниматься, держась за стену. Игорь победно усмехнулся, чувствуя себя триумфатором. Он сломал её. Он поставил её на место. Теперь она будет знать, кто в доме главный и чьи желания важнее.
Но он не видел её глаз. В них не было смирения. В них застыл ледяной ужас, смешанный с омерзением, которое испытываешь, увидев в своей тарелке жирного таракана. Наталья развернулась и пошла к выходу из спальни, но не на кухню. Ей нужно было в ванную. Умыться. Смыть с себя это ощущение липкой грязи.
— И пива еще принеси! — крикнул он ей вслед, возвращаясь к созерцанию гардероба. Ему вдруг захотелось проверить карманы её пальто — вдруг там тоже есть что-то интересное, чего он не знает.
Наталья зашла в ванную и закрыла дверь на щеколду. Руки тряслись так, что она едва справилась с замком. В зеркале отразилось бледное, перекошенное лицо чужой женщины с растрепанными волосами. Она включила воду на полную мощность, чтобы шум заглушил её всхлипы, но слез не было. Была только сухая, горячая ненависть.
Вдруг телефон в кармане халата Игоря, который висел здесь же, на крючке, звякнул. Наталья вздрогнула. Она машинально сунула руку в карман мужского махрового халата. Экран загорелся. Это было сообщение от Лены. Фотография. Наталья нажала на иконку, и изображение развернулось на весь экран.
То, что она увидела, заставило её забыть о ножницах, о страхе и о разбитом телефоне. Мир сузился до размеров маленького светящегося прямоугольника, на котором была запечатлена катастрофа. Финальная точка, после которой возврата нет.
На экране смартфона светилась фотография, которая поставила жирную, грязную точку в их пятилетнем браке. Это был даже не снимок, а приговор всему тому, что Наталья пыталась строить, сохранять и облагораживать.
Лена делала селфи в зеркале туалета ресторана. Её лицо, раскрасневшееся от алкоголя и духоты, лоснилось, губы были растянуты в пьяной, кривой ухмылке. Но взгляд Натальи приковало не лицо золовки, а то, что было ниже. Изумрудный шелк, тот самый благородный итальянский шелк, был безнадежно испорчен. По всему лифу расплывалось огромное, темное, мокрое пятно — очевидно, красное вино. Но это было еще не всё. Сбоку, там, где Игорь своими грубыми пальцами затягивал молнию, ткань лопнула. Не просто разошлась по шву, а именно лопнула, вырванная «с мясом», обнажая полоску дешевого синтетического белья телесного цвета, врезавшегося в рыхлое тело.
Подпись под фото, набитая с кучей смайликов, гласила: «Братик, прикинь, платье не выдержало напора красоты! И винишко решило тоже присоединиться! Зато мужики в восторге, ржем всем столом! С Наташки химчистка, хи-хи!»
Наталья смотрела на экран, и странное дело — слез не было. Тот липкий, животный страх, который сковывал её еще минуту назад перед лицом мужа с ножницами, вдруг исчез. Он испарился, оставив после себя звенящую, ледяную пустоту и ясность. Словно кто-то внутри её головы щелкнул выключателем, и свет озарил всё убожество её жизни.
Она увидела не просто испорченную вещь за восемьдесят тысяч. Она увидела своё будущее. Будущее, где она вечно будет «приживалкой» в собственной квартире, где её границы будут топтать грязными ногами, где её вещи, её деньги, её чувства — это лишь ресурс для удовлетворения прихотей «семьи» Игоря. Она поняла, что если останется сейчас, если проглотит это, то через год он ударит её не морально, а физически. Ножницы в его руках были не угрозой, они были обещанием.
— Наташа! Ты там уснула? — донесся из спальни раздраженный голос Игоря. — Я жрать хочу!
Наталья медленно выдохнула. Она положила телефон Игоря в карман его халата, висящего на крючке, но потом, подумав секунду, достала его обратно. Это был её единственный шанс вызвать такси и связаться с миром, ведь её собственный смартфон валялся сломанный или разряженный в недрах дивана.
Она тихо открыла замок ванной. Вода в раковине продолжала шуметь, создавая иллюзию её присутствия. Наталья на цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей, проскользнула в прихожую. Её сердце стучало так сильно, что отдавалось в ушах глухими ударами молота, но движения были точными и выверенными, как у сапера.
С вешалки она сняла не пальто — его долго застегивать, — а простую куртку, в которой гуляла с собакой подруги. Сумка. Где сумка? Слава богу, она оставила её на тумбочке у входа, когда пришла с работы. Внутри были паспорт, кошелек и ключи от машины. Этого было достаточно. Больше ей из этого дома ничего не было нужно. Ни шубы, ни платья, ни дорогая косметика. Всё это теперь казалось таким мелким, таким ничтожным по сравнению с ценой её свободы.
— Наташа? — голос Игоря стал ближе. Он выходил из спальни. — Ты чего воду льешь? Счетчики крутятся!
Наталья накинула куртку, сунула ноги в кроссовки, даже не став их зашнуровывать. Её рука легла на холодный металл дверной ручки.
— Я ухожу, Игорь, — громко и четко сказала она в пустоту коридора.
В проеме двери спальни показалась массивная фигура мужа. В руке он всё еще держал ножницы, они болтались на пальце, как игрушка. Увидев её одетую, он замер, на его лице отразилось искреннее, тупое недоумение.
— Куда ты собралась на ночь глядя? — спросил он, нахмурившись. — А ужин?
— Ужина не будет, — Наталья открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо, принеся с собой запах свободы. — И меня не будет. Никогда.
— Ты совсем долбанулась? — Игорь сделал шаг к ней, его лицо начало наливаться привычной багровой яростью. — А ну вернись! Я кому сказал! Ты никуда не пойдешь, пока не приведешь себя в порядок и не извинишься!
— Посмотри телефон, — бросила она, уже стоя на пороге. — Там твоя сестра прислала отчет о корпоративе. Полюбуйся. Это всё, чего вы стоите. Оба.
— Какой телефон? Стой! — он рванулся к ней, занося руку, то ли чтобы схватить, то ли чтобы ударить.
Но Наталья была быстрее. Она вышла на площадку и с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь прямо перед его носом. Щелкнул замок. Она знала, что у него нет ключей в кармане домашних треников, а пока он найдет запасную связку, она будет уже далеко.
— Сука! Открой! — глухо донеслось из-за двери, сопровождаемое ударом кулака по металлу. — Я тебе ноги переломаю! Ты пожалеешь!
Наталья не стала ждать лифта. Она побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Кроссовки хлябали на ногах, куртка была расстегнута, но ей было жарко. Адреналин бурлил в крови, выжигая остатки страха. Выбежав из подъезда в темный, промозглый осенний двор, она вдохнула полной грудью. Воздух пах мокрым асфальтом и прелой листвой, но для неё это был самый сладкий аромат на свете.
Она добежала до своей машины, припаркованной у соседнего дома, дрожащими руками нажала кнопку на брелоке. Машина приветливо мигнула фарами. Только сев за руль и заблокировав двери, Наталья позволила себе расслабиться. Она бросила телефон Игоря на соседнее сиденье. Пусть звонит, пусть ищет. Завтра она купит новую сим-карту, подаст на развод и наймет адвоката.
Она вспомнила изуродованное платье. Сто двадцать тысяч рублей. Плюс разбитый телефон. Плюс разрезанный сарафан. Это была цена. Цена, которую она заплатила за то, чтобы снять розовые очки.
— Дешево отделалась, — вслух сказала она в тишине салона и вдруг рассмеялась.
Это был нервный, срывающийся смех, переходящий в слезы, но это были слезы облегчения. Она представила, как Лена сейчас, пьяная и довольная, хвастается подругам, как «поставила на место» богатую невестку. Как Игорь доедает холодную картошку, уверенный, что жена побегает и вернется, потому что «кому она нужна».
— Ошибаешься, милый, — прошептала Наталья, вытирая щеки рукавом куртки. — Я нужна себе.
Она завела двигатель. Мотор ровно заурчал, вселяя уверенность. Наталья включила фары, лучи света прорезали темноту двора, освещая выезд на проспект. У неё было куда ехать — к маме, к подруге, в гостиницу. Это не имело значения. Главное было в том, что она ехала прочь от человека, который посмел поднять на неё руку и ножницы.
Она выехала на дорогу, вливаясь в поток ночного города. Огни фонарей мелькали за окном, превращаясь в размытые полосы. Наталья чувствовала, как внутри неё, на месте выжженной пустыни, начинает пробиваться маленький, но крепкий росток самоуважения. Она не знала, как будет делить имущество, как переживет этот развод, но знала одно точно: больше никто и никогда не посмеет тронуть её вещи, её душу и её жизнь без её разрешения.
Платье умерло, чтобы Наталья могла родиться заново. И это был чертовски выгодный обмен…
Ты должна помнить, что ты жена, а не гостья! — заявил муж, когда я отказалась готовить для его родственников