— Три комнаты? Отлично! Оксана поживет у вас, а вам хватит и двух! — голос свекрови в телефонной трубке звучал бодро и безапелляционно, будто она распоряжалась расстановкой мебели в своей собственной прихожей.
Людмила молчала, прижимая аппарат к уху так сильно, что начинает болеть скула. За окном кухни, в сером свете октября, мочило и без того грязный асфальт двора. Капли стекали по стеклу кривыми дорожками. Она смотрела на них и думала, что вся её жизнь — такая же кривая, размытая дорожка.
— Ты меня слышишь, Людочка? — настойчиво повторила Тамара Ивановна. — Оксанке с её начальником опять не повезло, съёмную квартиру пришлось срочно освобождать. Месяц, от силы два. Вы же не оставите в беде родного человека?
«Родного человека». Эти слова у неё в семье Валерия давно потеряли всякий смысл. Они превратились в крюк, на который цепляли любую её просьбу, любое «нет». Родня. Слово-дубина.
— Тамара Ивановна, — начала Людмила, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мы только-только сами переехали. Буквально на днях. Коробки ещё не разобрали. И квартира оформлена на меня. Я не готова сейчас…
— Что значит «не готова»? — голос свекрови мгновенно утратил притворную теплоту. — Это общая семейная квартира. Валерий — твой муж, а значит, и его решение имеет вес. Он уже согласен. И я считаю, что ты ведёшь себя крайне эгоистично. Мы же не чужие люди.
«Не чужие». Да, именно они — не чужие. А она, Людмила, за три года замужества так и осталась чужой. Вечной приходящей, вечно недотягивающей. С плохой работой (бухгалтер в мелкой фирме — несерьёзно), с неправильными подарками (свекрови на день рождения — не тот набор для тела, «у неё аллергия»), с безвкусной, по мнению Оксаны, одеждой.
— Валерий согласен? — переспросила она уже тише.
— Конечно! Он же не бессердечный. Позвони ему, если не веришь. А лучше — приезжайте сегодня, обсудим всё за столом. Как раз окорочка запекаю.
Трубка загудела. Людмила медленно опустила телефон на стол. Из динамика поварёнка на холодильнике доносился назойливый голос ведущей кулинарного шоу. Она подошла и выключила его одним щелчком. Тишина в новой, ещё пахнущей краской и одиночеством квартире, оказалась громче любого шума.
«Он согласен». Это было даже не предательство. Предательство — это что-то горячее, внезапное. А это — привычное, будничное. Мелкая сдача, которую Валерий всегда выдавал в пользу своей семьи. Маме, сестре, дяде, тёте. Сдачу в виде её комфорта, её границ, её воли.
Они поженились три года назад. Снимали однушку на окраине, стараясь копить на свой угол. Копили медленно. Валерий работал мастером на заводе, зарплата — стабильная, но небоскребная. Её доходы — и того скромнее. Но главным препятствием были даже не деньги. Главным препятствием была его семья, плотным кольцом окружившая их маленький союз. Каждая копейка, отложенная на будущую ипотеку, подвергалась суду и осуждению: «А вот Оксана в Турцию съездила!», «А дядя Гриша машину новую взял, и ничего, не помер!». Каждая их покупка — даже новый электрический чайник — комментировалась: «Зачем такие дорогие? На рынке вполовину дешевле!» А когда умерла её бабушка, оставив ей эту самую трёхкомнатную квартиру в хрущёвке на Черёмушках, — это стало не подарком судьбы, а объявлением войны. Войны за территорию.
Вечером она стояла на кухне и резала овощи для салата. Руки делали всё автоматически. Лук, огурец, помидор. Звонок в дверь заставил вздрогнуть. Валерий. Он вошёл, шумно отдуваясь, пахнул холодом и мокрым брезентом рабочей куртки.
— Уф, шеф сегодня взбеленился, — бросил он, снимая обувь. — Всю смену носился как угорелый… Ты что, маме звонила?
Люда не обернулась, продолжая резать.
— Она сама позвонила. Сообщила радостную новость.
— Люд… — он вздохнул, подошёл к крану помыть руки. — Не надо вот так. Оксана в сложной ситуации.
— А мы в простой? — спокойно спросила Людмила, наконец глядя на него. — Мы только переехали. Я ещё даже свою маму сюда не приглашала, чтобы не тревожить. А твоя сестра с вещами может сразу завтра?
— Не с вещами, ты что! Пожить немного. Пока новое жильё не найдёт. Она же родная кровь.
— А я тебе кто? — спросила она так тихо, что он переспросил: «Что?»
— Ничего, Валера. Ничего. Значит, ты действительно согласился. Не спросив меня.
Он вытер руки полотенцем, избегая её взгляда.
— А что спрашивать? Ты всё равно начала бы нервничать, говорить «нет». А тут ситуация безвыходная. Она плакала, мама волнуется… Три комнаты у нас! Одну ей отдадим — и всё. Мы в большей-то будем. Да и компания тебе, ты же дома одна целыми днями.
— Мне её компания не нужна, — отрезала Людмила. — Мне нужен мой дом. Наш дом. Без твоей сестры, без её советов, без её косых взглядов на мои шторы. Понятно?
Он нахмурился.
— Вот всегда ты так. Всё драматизируешь. «Косые взгляды». Тебе показалось. Она к тебе хорошо относится.
— Хорошо? — Людмила коротко, беззвучно рассмеялась. — Хорошо — это когда на моём дне рождения она спросила, правда ли, что мои сережки — бижутерия, а не золото? Хорошо — это когда сказала, что я тебя «из дому маминого утянула»? Это по-твоему хорошо?
— Ну, она прямолинейная, — пробормотал Валерий, отворачиваясь к холодильнику. — Не надо всё воспринимать в штыки. Ладно, давай поедим. О чём-нибудь другом поговорим.
Разговор был окончен. Как всегда. Её чувства — это «драма», её боль — «восприятие в штыки», её границы — «эгоизм». Он усаживался за стол, включал телевизор, погружался в новости. А она стояла у плиты и чувствовала, как внутри всё каменеет. Не от злости даже. От безнадёжности. От понимания, что этот человек, её муж, живёт в симбиозе со своей матерью и сестрой. Они — единый организм. А она — инородное тело, которое пока терпят, но при первой возможности либо ассимилируют, либо отторгнут.
На следующий день они поехали к Тамаре Ивановне. Обсудить. Как будто было что обсуждать. Решение уже было принято за неё.
Квартира свекрови пахла так, как пахла всегда: лавандовым освежителем, старыми коврами и чем-то жареным, что въелось в стены за десятилетия. Стол был накрыт с показным изобилием: холодец, селёдка под шубой, салат оливье — весь стандартный набор ритуальных блюд, сопровождающих любые переговоры в этом семействе.
— Ну, приехали наши молодые хозяева! — встретила их Тамара Ивановна, целуя Валеру в щёку и кивая Людмиле. — Проходите, раздевайтесь. Оксана уже тут.
Оксана сидела в гостиной на диване, с телефоном в руках. Подняла на Людмилу глаза — быстрые, оценивающие.
— Привет, — сказала она без улыбки. — Поздравляю с новосельем. Хорошо вам повезло с бабушкой.
«Не с бабушкой, а с моей бабушкой», — мысленно поправила Людмила, но промолчала. Села на краешек стула.
За столом началось. Сначала ели, почти не разговаривая. Потом Тамара Ивановна разлила чай и начала главное.
— Вот и славно, что все собрались. Решаем вопрос с Оксаной. Я думаю, завтра можно начать перевозить её вещи. У вас же вторая комната свободна? Та, что окнами во двор?
— В той комнате у нас коробки и планируется кабинет, — сказала Людмила.
— Кабинет? — удивлённо подняла брови свекровь. — Зачем вам кабинет? Валера на работе весь день, ты тоже. Комната будет простаивать. А тут человек в беде.
— Мама, — вмешался Валерий, — Люда просто хотела обустроить…
— Что обустроить? — перебила Оксана. — Место надо людям помогать, а не фантазиями страдать. Я тихая, тебе мешать не буду. Утром уйду, вечером приду. Ты даже знать не будешь, что я там.
Людмила смотрела на свои руки, сжатые на коленях. Казалось, ещё немного — и кости треснут.
— Оксана, — начала она, поднимая глаза. — Я понимаю, тебе сложно. Но мы с Валерой только начали налаживать быт. Нам нужно пожить одним. Хотя бы немного.
В комнате повисло тяжёлое молчание.
— Одним? — медленно проговорила Тамара Ивановна. — Людмила, дорогая, вы уже три года вместе. Какое «одним»? Вы — семья. А семья — это когда друг другу помогают. Не тогда, когда удобно, а когда надо.
— Но это мой дом, — вырвалось у Людмилы, и она тут же пожалела.
Свекровь отставила чашку с таким звоном, что все вздрогнули.
— Твой дом? Интересно. А Валерий здесь кто? Постоялец? Он что, не вкладывался? Не помогал? Я так понимаю, ремонт вы вместе делали, на общие деньги?
— Ремонт делали на мои деньги, — тихо, но чётко сказала Людмила. — На те, что мне родители дали. И на мою премию. Валерий в это время чинил машину дяде Грише.
Валерий покраснел.
— Люд, ну зачем ты это…
— Зачем? Зачем, Валера? Чтобы все знали правду. Чтобы не думали, что ты тут вложился, а теперь имеешь право раздавать комнаты.
— Какая меркантильность пошла, — вслух заметила Оксана, глядя в окно. — Прямо считать всё начала. Ужас.
— Это не меркантильность, — голос Людмилы начал срываться. — Это справедливость. Меня три года здесь не считали за свою. Моё мнение никого не интересовало. А теперь, когда у меня появилось что-то ценное, вы все сразу вспомнили, что мы «семья»? Хотите распоряжаться? Нет.
Она встала из-за стола. Ноги немного дрожали.
— Я не согласна на то, чтобы Оксана переезжала. Ни на неделю, ни на день. Это мое решение.
Она повернулась и вышла в прихожую. Сердце колотилось где-то в горле. Слышала, как за спиной вскипела Тамара Ивановна: «Вот, Валерий, полюбуйся на свою жену! Это называется — гордыня!» Слышала сдавленное бормотание мужа в ответ.
Она надела пальто, вышла на лестничную площадку. Холодный воздух пах сыростью и котом. Она прислонилась к стене, закрыла глаза.
Через минуту вышел Валерий. Лицо у него было серое, уставшее.
— Ну чего ты устроила спектакль? — спросил он без предисловий. — При всём честном народе.
— Это не спектакль, — сказала она. — Это я наконец сказала то, что думаю. А ты что? Там, за столом? Молчал. Как всегда.
— А что я должен был сказать? Кричать на мать? На сестру? Они же правду говорят — надо помогать.
— Помогать — это предложить денег на аренду, если есть возможность! Это помочь поискать варианты! Это не — отдать половину моего жилья без моего согласия! Ты понимаешь разницу?
Он промолчал, закурил. Дым в сыром воздухе повис тяжёлым облаком.
— Я устал, Люд. Устал от этих разборок. От твоей принципиальности. От вечного противостояния с моими. Может, правда, пусть поживет Оксана? И всем будет спокойно. И нам с тобой, — он посмотрел на неё умоляюще. — Ну? Чтобы мама отстала. Чтобы все утихло.
В этот момент Людмила его поняла окончательно. До самого дна. Ему нужен был не компромисс, не справедливость. Ему нужен был покой. Любой ценой. Ценой её покоя, её дома, её достоинства. Лишь бы мама не пилила, лишь бы сестра не ныла. А она… она должна была принести себя в жертву ради семейного идиота.
— Нет, Валера, — сказала она очень тихо. — Не будет. Если она переступит порог моей квартиры как жилец — это конец. Тебе надо выбирать. Между их спокойствием и мной.
Он смотрел на неё, и в его глазах она прочитала не боль, не борьбу, а раздражение. Раздражение человеком, который создаёт проблемы там, где можно просто уступить.
— Ты вообще слышишь себя? — бросил он сигарету, раздавил её каблуком. — «Выбирать». Да вы с мамой одной фанатичностью заряжены. Ладно. Поехали домой. Завтра поговорим. На трезвую голову.
Они ехали в машине молча. Он уставился в дорогу, она — в боковое стекло. Город мелькал огнями, отражался в лужах. Красиво и безразлично.
Дома он сразу улёгся спать, отвернувшись к стене. Она сидела на кухне, в темноте, и смотрела на отблеск уличного фонаря на гладкой поверхности нового стола. Их нового стола. Купленного с такой надеждой.
Телефон вибрировал в кармане. СМС от Тамары Ивановны: «Люда, ты расстроилась зря. Мы все тебя любим. Но подумай о последствиях своего упрямства. Не разрушай семью».
Она выключила телефон.
«Семью». Какую семью? Той семьи, о которой она мечтала — с доверием, с уважением, где двое против мира, — её не было. Было трио: он, его мать и его сестра. А она была зрителем. Или, скорее, декорацией.
Она подошла к окну. Дождь кончился. На чёрном небре городское зарево, жёлтое и густое. Где-то там жила Оксана, где-то там — свекровь, строящая планы. Где-то спал её муж, для которого она стала проблемой.
А здесь, в этой тихой трёшке, пахнущей её усилиями и её одиночеством, назревало решение. Тяжёлое, как этот октябрьский воздух. Неотвратимое, как смена сезонов.
Тишина после того разговора продлилась ровно три дня. Три дня натянутого, хрупкого перемирия. Валерий уходил рано, возвращался поздно, разговаривал только на бытовые темы: «Соль купил», «Свет в ванной мигает, посмотрю в выходные». Людмила отвечала односложно. Она будто замерла внутри, наблюдая за ним, за собой, за тем, как трещина между ними расширяется, становясь пропастью. Она ждала. Ждала его шага, слова, какого-то знака, что он всё-таки увидел её боль, что он — с ней. Но шаг сделали они.
Это случилось в пятницу. Людмила задержалась на работе — сдавали квартальный отчёт. Возвращалась затемно, уставшая, с тяжеленной сумкой-торбой, набитой папками, которые не успела доделать. В подъезде пахло сладковатым воздушным освежителем и сыростью. Она мысленно строила планы на вечер: горячий душ, банальный сериал, тишина. Может, попробовать позвонить маме, поговорить о чём-то отвлечённом, о даче, о книгах. Не говорить о главном.
Она вставила ключ в замок, повернула. И сразу почувствовала неладное. Дверь была не заперта на цепочку, хотя она точно помнила, что уходя, защёлкнула её. И свет в прихожей горел. И пахло. Пахло не её духами, не её готовкой. Пахло чужим табаком, каким-то дешёвым мужским одеколоном и жареной картошкой.
Сумка выскользнула из руки и с глухим стуком упала на пол.
— Кто здесь? — крикнула она, и голос прозвучал чужим, высоким.
Из гостиной, нет, из её гостиной, вышел человек. Дядя Гриша, родной брат Тамары Ивановны. В расстёгнутой клетчатой рубахе, с кружкой в руке. За ним мелькнуло лицо тёти Нины.
— А, Людочка! Вернулась! — как ни в чём не бывало произнёс он, делая глоток из кружки. — Мы уж заждались немного. Заходи, раздевайся, не стой в дверях.
Она не двигалась, впиваясь взглядом в его добродушное, улыбающееся лицо. Мозг отказывался складывать картинку в целое.
— Что… что вы здесь делаете?
— Как что? Живём пока! — из кухни вышла тётя Нина, вытирая руки об её, Людкину, новенькую кухонную прихватку в виде кота. — Валера-то всё рассказал. Что у вас тут просторно, а у нас, понимаешь, ремонт внезапный начался. Трубу прорвало, весь пол залило! Сидеть в сырости нельзя, здоровье не железное. Вот мы и перебрались к вам на недельку. Он ключи и оставил.
Каждое слово било по сознанию, как молотком. «Валера рассказал». «Ключи оставил». «Перебрались».
Людмила медленно прошла в гостиную. Её гостиная. На диване, на её диване, лежали чужое одеяло, чужое постельное бельё в мелкий цветочек. На журнальном столике — пачка сигарет «Ява», пепельница, банка с орешками. На полу, возле розетки, заряжался чужой телефон. На телевизоре, который они с Валерой выбирали вместе, стояла кружка с чайными подтёками.
— Где Валерий? — спросила она, и звук был плоским, безжизненным.
— На работе, наверное, — сказала тётя Нина, уже возвращаясь на кухню. — Или с матерью. Он говорил, заедет позже. Иди, я тебе поесть разогрею. Картошечку с грибами осталась, очень вкусная.
Люда обошла квартиру. Вторая комната, та самая, спорная. Дверь была распахнута. Внутри, среди полураспакованных коробок с её книгами, стояла раскладушка. На ней — чемодан. Женский, потёртый. На её комоде, бабушкином комоде из светлого дерева, стояли флаконы, баночки, расчёска с седыми волосами. В её спальне… она боялась заглянуть в спальню. Заглянула. Постель была смята. На подушке — вмятина от чужой головы. На тумбочке у её стороны — очки в железной оправе. Дяди Гришины.
Она вернулась в прихожую, спиной прислонилась к стене. В ушах шумело. В груди было пусто и холодно. Это был уже не гнев. Это было нечто большее. Полное и окончательное крушение. Не просто предательство. Вторжение. Захват. Её территория была оккупирована без единого выстрела. С молчаливого согласия её собственного мужа.
Она не знала, сколько простояла так. Звонок в дверь вывел из ступора. Она механически потянулась, открыла.
На пороге стоял Валерий. В руках — сетчатый мешок с бутылками минералки. Он увидел её лицо, и его собственное на мгновение дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то похожее на вину или страх. Но тут же погасло, сменилось привычной усталой маской.
— Ты уже тут, — сказал он, проходя мимо, пахну холодом и ветром.
Она закрыла дверь, медленно повернулась к нему.
— Объясни.
— Что объяснять? — он поставил воду на пол, стал снимать куртку, избегая её взгляда. — У дяди с тётей авария. Затопило. Куда им деваться? В гостиницу? Ты же сама говорила — помогать надо. Вот я и помог.
— Ты… помог? — она заговорила тихо, почти шёпотом, и от этого тишина в прихожей стала звенящей. — Ты впустил их в мой дом. Без моего ведома. Ты отдал им ключи. Они… они в нашей спальне спали, Валера. На моей постели.
— Ну и что? — он вспыхнул, наконец глядя на неё. — Постель потом постираешь! Дело-то житейское! Они родня! Не бомжи какие-то!
— Для меня сейчас разницы нет! — голос её сорвался, зазвенел, прорвав плотину оцепенения. — Ты переступил через всё! Через моё «нет»! Ты просто взял и сделал! Потому что тебе так удобнее! Потому что твоя мама, наверное, сказала: «Пусть поживут у Валеры, он договорится»! И ты «договорился»! Вот так!
Из гостиной вышел дядя Гриша. Лицо стало серьёзным, начальственным.
— Людмила, успокойся. Не надо истерик. Мы люди взрослые, всё решим по-хорошему. Неделю потерпишь — и мы съедем. А так — действительно, куда нам? Старики, больные…
— Вы не старики! — крикнула она, и слёзы наконец хлынули, но это были слёзы не боли, а бешенства, абсолютной, всесокрушающей ярости. — Вы захватчики! Вы вместе с ним… вы все сговорились! Ты, — она ткнула пальцем в Валерия, — ты не муж! Ты… ты мальчик на побегушках у своей семьи! У тебя никогда не хватит смелости защитить меня! Никогда! Ты просто отдал им всё, что было моим! Отдал мой дом, моё доверие, наш брак! Всё!
Она метнулась в спальню, начала срывать с постели чужое бельё, смахивать со стола очки, баночки. Всё летело на пол с глухими стуками.
— Люда, ты с ума сошла! — заорал Валерий, пытаясь схватить её за руки.
— Не трогай меня! — она вырвалась, отпрянула. — Не смей трогать! Собирай своих родственников. И свои вещи.
Он замер.
— Что?
— Ты ослышался. Вон. Все вон из моего дома. Сейчас же.
— Это наш дом! — рявкнул он, и в его глазах вспыхнула уже его собственная, давно копившаяся злость. — Ты не одна здесь хозяйка! Я тут прописан! Я имею право!
— Имеешь право? — она расхохоталась, и этот смех прозвучал жутко даже для неё самой. — На что ты имеешь право, Валерий? На то, чтобы предать жену? На то, чтобы впустить в нашу спальню посторонних, пока меня нет? Ты знаешь, как это называется? Это называется — плюнуть в душу. И после этого — никаких прав. Никаких. Собирайся. И уводи их.
Тётя Нина втиснулась в дверной проём, руки в боки.
— Вот это да! Вот это благодарность! Мы к вам с бедой, а ты нас на улицу выставить хочешь? В такую погоду? Да ты просто бессердечная!
— Сердце у меня было, — сказала Людмила, вытирая ладонью слёзы с лица. Останавливаться было нельзя. Ни на секунду. — Его по кусочкам три года растаскивали. Вы с Тамарой Ивановной, Оксаной. А он, — кивок на Валеру, — помогал вам. Теперь его не осталось. Есть только эта квартира. И её я вам не отдам.
Она вышла из спальни, прошла на кухню, взяла со стола свой телефон. Рука не дрожала. Удивительно.
— Если через полчаса вы все не уйдёте, — сказала она громко, чтобы слышали в гостиной, — я звоню в полицию. Сообщаю о незаконном проникновении. И вы знаете, — она посмотрела прямо на дядю Гришу, — суд по таким делам сейчас на стороне собственника. Особенно когда есть завещание. Особенно когда муж тайком впустил родню. Вы все предстанете в самом глупом свете. И Тамаре Ивановне это вряд ли понравится.
Наступила мёртвая тишина. Слышно было, как за стеной у соседей капает вода. Дядя Гриша первым опомнился.
— Да ну тебя к лешему с твоей квартирой! — заворчал он, направляясь в гостиную за вещами. — Нашли дуру! Нина, собирайся. В гостиницу, что ли. Или к Светке. Ненавижу эти разборки.
Тётя Нина что-то буркнула, но поплелась собирать свои баночки. Валерий стоял посередине прихожей, глядя в пол. Он казался вдруг меньше ростом, ссутулившимся.
— Ты серьёзно? — спросил он уже без злости, с какой-то тупой безнадёгой.
— Абсолютно. И своё тоже забирай. Тебе дорога к маме.
— То есть… это развод?
— Это даже не развод. Это — конец. Концовка. Финал. Точка. Выбери любое слово.
Он покачал головой, будто не веря.
— Из-за такой ерунды… Из-за каких-то родственников…
— Не из-за них, — перебила она. — Из-за тебя. Из-за того, что ты никогда не был со мной. Никогда. Я была твоей женой только в паспорте. А в жизни — я была проблемой, которую надо было улаживать с твоей настоящей семьёй. Всё. Мне надоело быть проблемой.
Через сорок минут они ушли. Дядя Гриша, ворча, потащил чемодан. Тётя Нина, не прощаясь, прошмыгнула в лифт. Валерий вышел последним. На пороге он обернулся, посмотрел на неё. Хотел что-то сказать. Но она уже закрывала дверь. Медленно, чётко, до щелчка замка.
Она осталась одна. В разгромленной, пропахшей чужим жильё квартире. Тишина обрушилась, густая, как вата. Она обошла все комнаты, открыла настежь окна. Холодный октябрьский ветер ворвался внутрь, гоняя по полу обёртку от конфеты, принесённую тётей Ниной.
Она подошла к телефону. Включила его. Посыпались уведомления: пропущенные звонки от Тамары Ивановны, от Оксаны, от неизвестного номера. Она очистила список. Набрала номер матери.
— Мам, — сказала она, услышав родной голос. — Всё. Я с ним развожусь.
Мама на другом конце вздохнула. Не удивилась. Будто ждала.
— Доченька… Ты уверена?
— Никогда ещё так не была уверена. Можешь приехать? Надо будет замки поменять.
— Сейчас выезжаю.
Людмила села на пол у окна, прислонилась спиной к холодной батарее. Смотрела на тёмный двор, на одинокий фонарь, на голые ветки деревьев, качающиеся на ветру. В груди была пустота, но странно спокойная. Будто после долгой, изматывающей болезни, когда пик кризиса миновал, и остаётся только слабость и тишина.
Она думала о завтрашнем дне. О звонке юристу. О подаче заявления. О том, как будет жить одна в этой трёшке. Может, заведёт кошку. Или переставит мебель. Сделает наконец тот кабинет, о котором мечтала. Или просто оставит комнату пустой — как напоминание о том, что пространство принадлежит только ей.
Боль, обида, унижение — всё это ещё клокотало где-то глубоко, и она знала, что ночью нахлынет. Но сейчас главным было другое чувство. Чувство земли под ногами. Твёрдой, своей земли. Её территория была отбита. Ценой огромной потери. Но отбита.
За окном повалил снег. Первый в этом году. Крупные, невесомые хлопья кружились в свете фонаря, ложились на асфальт, на крыши машин. Стирая грязь, закрывая всё чистым, временным покрывалом.
В квартире гулял холодный ветер, выдувая чужой запах. Выдувая запах их семьи — фальшивой, несостоявшейся. Людмила встала, пошла закрывать окно. Завтра надо будет купить новые замки. И начать всё сначала. С чистого, холодного, своего листа.
— Ты никогда не станешь главой отдела, — смеялась Илона, пока Анна не принесла приказ о её увольнении.