— Перестань, Лёша. Перестань тыкать в меня, как в банкомат! Я тебе не касса взаимопомощи и не филиал “спаси маму в любой непонятной ситуации”!
Мария сказала это так резко, что даже чайник на плите будто вздрогнул и сбавил температуру — затих, не свистнул, а как-то по-обиженному зашипел. В кухне было тесно от напряжения, хотя сама кухня у них — нормальная, двенадцать метров, новостройка в пригороде, не хрущёвка с вечной дверью в лоб.
Алексей сидел за столом, в спортивных штанах, которые уже начали отдавать дачной философией: “мне всё равно”. На столе — крошки от печенья, кружка с кофе, телефон, в котором вся жизнь. Он не поднял головы. Даже взгляд не оторвал. Только пальцем листнул экран, будто Мария просто звук фоном включила.
— Ну вот… — сказал он спокойно. — Опять ты на ровном месте…
— На ровном?! — Мария коротко рассмеялась. — Лёша, ты хотя бы честно скажи: ты меня вообще за человека считаешь? Или я у тебя как бытовая функция? Как стиралка: загрузил — и пусть работает.
Он наконец посмотрел. Взгляд у него был такой, каким смотрят на человека, который не туда поставил пакет в супермаркете: раздражённо и с удивлением.
— Маш, у меня сейчас реально башка трещит. Я весь день…
— Ты весь день что? — перебила она. — Переутомился пальцем по экрану водить?
Алексей втянул губы и молча отвернулся. Он умел молчать так, что тишина становилась предметом интерьера: висела между столом и шкафом и мешала дышать.
Мария встала посреди кухни. Не потому, что ей нужно было встать. Просто сидеть и говорить с ним снизу было унизительно. Она была в блузке, на которой сзади отпечатались складки от сумки, и в юбке — приличной, офисной, но уже с этим вечерним перекосом, который бывает у одежды в конце рабочего дня: устала вместе с тобой.
На полу валялись его носки, один. Второй исчез, как обычно, в параллельной реальности под диваном.
— Сколько? — спросила она.
— Что?
— Сколько ты сегодня отправил своей маме? Вот просто скажи, Лёша. Чтобы я не гадала и не выглядела идиоткой, которая “всё придумала”.
Он поморщился, как будто у него попросили расписаться за грехи.
— Ты опять начинаешь с мамы.
— Да я не начинаю, я продолжаю! Потому что это не сериал, Лёша, это моя жизнь. И мой счёт. И мои нервы. Сколько?
Алексей шумно выдохнул, откинулся на стуле и наконец-то положил телефон экраном вниз. Это означало: разговор будет. Но по правилам Алексея — уныло, вязко, с обвинениями и пассивным сопротивлением.
— Тринадцать. — буркнул он.
Мария моргнула.
— Тринадцать тысяч?
— Ну да.
— За что?
— Маш, ну хватит. Маме надо было…
— Да что ей надо было?! — Мария почти закричала. — Вот так, по пунктам! Я хочу понимать! Лекарства? Продукты? Коммуналка? Или очередная “она увидела в рекламе и захотела”?!
Алексей поднял брови:
— Не кричи.
— Я буду кричать, потому что иначе до тебя не доходит!
Он резко поднялся.
— Всё, хватит. Ты вечно ищешь повод унизить. Мама одна. Ей тяжело.
Мария посмотрела на него, и у неё внутри что-то как будто устало присело на табурет и сказало: “ну наконец-то, давай по-настоящему”.
— Лёша… — медленно сказала она. — А мне легко?
Он не ответил. Это был плохой знак: если Алексей молчал, значит, он выбирал линию защиты. Самую удобную.
Мария подошла к раковине, включила воду. Не потому что надо было что-то мыть. Ей нужен был звук, чтобы не слышать собственный пульс. Вода шла горячая, пахла железом, как всегда в их доме: в управляющей компании обещали “проблема решается”.
— Я сегодня закрыла два проекта. — сказала она, глядя в стену. — Мне пришлось улыбаться человеку, который на созвоне спрашивал, “а вы точно компетентны?”. Я хотела сказать: “да я компетентна настолько, что могу сейчас вас мысленно переехать”. Но я улыбалась. Потому что мне за это платят. Понимаешь? Мне платят не за чувства, а за то, что я их проглатываю.
Алексей стоял рядом, за спиной. Он часто так вставал — будто хотел выглядеть большим и важным. Но сейчас это было смешно. Как если бы школьник надул щёки и решил, что теперь он директор.
— Маш, ну… ты же сама работаешь. Ты же всегда говорила, что тебе это нравится.
Мария повернулась к нему резко, даже вода в кране дрогнула.
— Мне нравится, что я могу жить. А не то, что я должна тянуть на себе взрослого мужчину и его маму, которая мной командует через него.
— Она тобой не командует.
— Лёш, давай без этой детской “не командует”. Она даже когда молчит, командует! Она существует так, что у тебя автоматически включается режим: “надо маме”.
Алексей раздражённо махнул рукой:
— И что? Это моя мать.
— А я кто? — Мария опустила голос. — Я кто в этой системе? Случайная женщина с зарплатой?
Он дернулся, будто хотел сказать “нет”, но вовремя вспомнил, что “нет” звучит слишком честно.
— Не утрируй.
— Я не утрирую. Я считаю. Вот по цифрам. Я оплатила ипотеку, коммуналку, интернет, продукты. Ты знаешь, сколько сейчас стоит мясо? Ты хоть раз был в магазине без меня, Лёша? Не “забежать за хлебом”, а нормально закупиться? Чтобы на неделю. Чтобы и себе, и тебе, и… твоей маме.
Алексей покраснел:
— Ну давай, скажи, что я бесполезный.
Мария улыбнулась. Тонко. Зло.
— Да я не скажу, Лёша. Ты сам всё время это доказываешь. Без моей помощи.
Он открыл рот, но Мария продолжила — и теперь уже не могла остановиться. Как будто внутри неё что-то ломалось давно, а сейчас просто треснуло и пошло дальше, по шву.
— Я тебе дала карту “на продукты”. Ты помнишь? Чтобы не бегать с наличкой, чтобы удобно.
— И что?
— И то. Ты с неё покупаешь то, что выгодно твоей маме. И даже не спрашиваешь меня. Ты не “берёшь”, не “просишь”. Ты просто тратишь. Как будто у меня нет выбора. А я, знаешь ли, не нанималась.
Алексей прищурился:
— Ты сейчас про что?
Мария замолчала. Губы у неё сжались.
— Я сейчас про то, что ты вчера перевёл двадцать две тысячи. С моей карты.
Лёша побледнел — слегка, не трагично, а так, как бледнеют люди, которых поймали не за руку, а за совесть.
— Это… это маме надо было. Ей за окно…
— За окно? — Мария даже моргнула. — За какое окно?
— Ну… — он отвёл взгляд. — Там на балконе стеклопакет. У неё дует. Я вызвал мастеров.
Мария смотрела на него и пыталась понять, когда именно он научился врать так уверенно. Без паузы. Без сомнения. Ровно. Гладко.
— А почему ты мне не сказал?
— Потому что ты бы опять…
— Опять что?
— Начала.
Мария кивнула медленно, как врач, который понял диагноз.
— То есть ты меня заранее назначил истеричкой. И поэтому решил, что можно не спрашивать.
Алексей поднял подбородок:
— Я не обязан отчитываться за каждую копейку.
— Ты серьёзно? — Мария рассмеялась. — Ты сейчас стоишь в моей кухне, пьёшь мой кофе, живёшь в квартире, где платёж каждый месяц — как маленькая казнь, и говоришь, что ты не обязан отчитываться?
Он уже явно пошёл в наступление.
— Я вообще-то тоже работал! Это не я виноват, что меня сократили!
Мария подняла ладонь, как будто останавливала машину на переходе.
— Сократили? Лёша, тебя не “сократили”. Ты месяцами приходил домой в четыре дня и рассказывал мне, что “день тяжёлый”. Тяжёлый где? В курилке?
— Ты не имеешь права так говорить!
— Имею, потому что я это видела. Потому что я не слепая. Потому что я тебя прикрывала перед роднёй: “у Лёши непростой период”. А у тебя не период. У тебя — стиль жизни.
Алексей сжал кулаки.
— Ты хочешь меня добить, да?
— Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, что я обязана. Вот и всё.
Он резко развернулся, прошёлся по кухне туда-сюда, как тигр, которого в цирк загнали.
— Маш, ты реально думаешь, что мама мне чужая? Ты хочешь, чтобы я её бросил?
— Я хочу, чтобы ты сначала был мужем, а потом сыном. В этой последовательности.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что мама… она меня вырастила. Она всю жизнь…
— И теперь она имеет право распоряжаться твоей жизнью. А ты — моей. Отлично.
Мария взяла свою сумку со стула, открыла молнию. Достала оттуда телефон, включила приложение банка. Пальцы у неё дрожали, но она не показывала.
— Лёша. — сказала она тихо. — Посмотри сюда.
Он подошёл и посмотрел. И тут, как в плохом анекдоте, лицо у него изменилось два раза подряд: сначала напряжение, потом удивление, потом попытка сделать вид, что всё нормально.
Мария ткнула пальцем в строчку:
“Списание: 19 900. Магазин техники.”
— Это что? — спросила она.
Алексей замялся на секунду, но быстро придумал:
— Это… маме телефон.
Мария подняла голову.
— Маме телефон… за двадцать?
— Ну да. У неё старый…
— А почему магазин техники в нашем районе? — Мария наклонила голову. — Ты покупал его здесь. Не у неё. Здесь.
Алексей сглотнул.
— Я… я просто по пути был.
Мария молчала несколько секунд. Смотрела на него, как смотрят на человека, который сейчас сам себя закопает, если дать ему лопату.
— Лёша… — сказала она. — А теперь скажи честно: ты не маме это купил.
Он дернулся.
— Маш, что за бред?
— Тогда покажи телефон. Покажи, что он у твоей мамы.
Алексей мгновенно напрягся:
— Ты что, следить за мной решила?
— Я решила не быть дурой.
— Ты совсем?
Мария усмехнулась.
— Вот так. Значит, не маме. Понятно.
Он сделал шаг ближе:
— Маш, ты сейчас себя накручиваешь.
Она резко подняла голос:
— Да я не накручиваюсь! Я просто впервые за два года вглядываюсь в реальность! Ты на мои деньги покупаешь что-то, врёшь мне, и ещё пытаешься сделать из меня нервную!
Алексей вспыхнул:
— Ты сама виновата! Ты меня постоянно…
— Постоянно что?
— Постоянно контролируешь! Постоянно считаешь!
Мария подошла к нему почти вплотную.
— Да, я считаю. Потому что иначе мы бы давно сидели без света и воды. А знаешь, что самое смешное? Я бы даже не сидела. Я бы работала при свечке. И ты бы сказал: “Маш, ну не начинай”.
Он замолчал.
И в этой тишине было слышно, как на лестничной площадке кто-то трясёт коврик, как в соседней квартире орёт телевизор и как скрипит батарея, будто жалуется на жизнь.
Мария вдруг устало села. Слишком резко. Прямо на табурет, который раньше считался “гостевым”, а теперь был её личным местом для разборок.
— Лёша… — сказала она спокойно. — Я устала.
Он уже хотел сказать своё любимое: “я тоже”, но Мария не дала ему.
— Нет. Ты не “тоже”. Ты устал жить удобно. А я устала жить в режиме “всё на мне”. Я устала быть взрослой за двоих.
Алексей опустил глаза.
— И что ты предлагаешь?
Мария посмотрела на него. И вдруг поняла: этот вопрос — не про решения. Это вопрос человека, который привык, что за него решают.
— Я предлагаю… — она вдохнула. — Я предлагаю, чтобы ты завтра пошёл и устроился на работу. Любую. Не “по специальности мечты”. Любую. Курьером. В пункт выдачи. В магазин. Мне плевать.
— Маш, ты понимаешь, что это унижение?
Мария хмыкнула:
— Унижение — это когда жена платит за тебя ипотеку, а ты покупаешь кому-то телефон и врёшь. Вот это унижение. Только не твоё. Моё.
Он резко поднял голову:
— Ты думаешь, я тебе изменяю?
— Я думаю, что ты меня обманываешь. А дальше… — она развела руками. — Дальше уже детали. Механизм один.
Алексей схватил куртку со спинки стула.
— Я не буду это слушать.
— Отлично. — Мария даже улыбнулась. — Не слушай. Только карту оставь.
— Какую карту?
— Ту, с которой ты у нас “по пути” всё покупаешь.
Он замер.
— Маш…
— Оставь карту.
— Да что ты…
— Лёша. — Мария сказала это тихо, но так, что у него дрогнула шея. — Оставь. Карту.
Он бросил карту на стол, как будто кинул кость собаке. Мария не шелохнулась.
— Всё? — спросила она.
Алексей стоял, тяжело дышал, глаза у него бегали.
— Ты сама всё разрушила.
— Нет, Лёша. — Мария поднялась. — Я просто перестала делать вид, что у нас всё нормально.
Он хлопнул дверью спальни так, что на полке в прихожей покачнулась рамка с их свадебной фотографией. На ней они были смешные, растерянные, ещё какие-то лёгкие. Как будто не знали, что семья — это не только когда чай вместе, но и когда деньги вместе. И боль вместе. И ложь.
Мария осталась на кухне. Включила чайник, хотя пить не хотелось. Ей хотелось только одного: чтобы тишина перестала давить.
Телефон лежал на столе. Она взяла его. Посмотрела ещё раз на списание “магазин техники”. И вдруг её накрыло мыслью простой, как удар: он врёт не потому, что боится. Он врёт потому, что привык.
Мария открыла переписку в мессенджере. Пролистала. Ничего особенного: “купишь хлеб?”, “я задержусь”, “маме надо”. Всё как у людей. Только вот люди обычно не живут с ощущением, что их постепенно обнуляют.
Она встала, пошла в комнату, открыла шкаф. Нашла папку с документами. И вдруг, почти машинально, вынула из сумки маленький листок — тот самый, что ей дали в офисе в бухгалтерии: “изменение зарплатного проекта”.
Она сама недавно перешла на другую карту. Не говорила Лёше. Не скрывала — просто не было времени сообщить, да и зачем.
“Потом”.
Всё это у неё было “потом”. Потом поговорим. Потом решим. Потом разберёмся.
И вот оно “потом” стояло у неё в руках и пахло офисной бумагой.
Мария села на кровать и тихо сказала самой себе:
— Ладно. Значит, теперь будет не “потом”. Теперь будет “сейчас”.
И где-то внутри, под усталостью, под обидой, под этим привычным женским “надо терпеть” — впервые за долгое время шевельнулось что-то живое.
Ты в моей квартире живёшь, а ещё и рот открываешь! — рявкнула я мужу, когда он привёл сюда свою родню