— Ну, так и запишем: мою зарплату — на общую ипотеку, а сестрину зарплату — на её личные нужды? Гениально, Андрей, просто гениально! — Виктория стояла посреди кухни, сжимая в руке банковскую выписку, и голос у неё срывался, становился тонким, почти визгливым.
Андрей, не отрываясь от экрана телефона, что-то бубнил в ответ, жевал бутерброд. Плечи его были привычно подняты к ушам — поза вечного оправдания.
— Я ж тебе говорю, она отдаст. Она же не кидала никогда. Просто сейчас у неё кризис, с работой нестабильно, — он наконец поднял на жену глаза, и в них Вика прочла ту самую, заезженную до дыр, мольбу. — Ну пойми, ей некуда податься.
— А мне, значит, податься некуда? — Вика швырнула бумагу на стол. Она приземлилась в лужу от чайной чашки. — Мне три года своей жизни отдать на эту двушку — это не кризис? Я по вечерам с работы падала, а ты мне тогда говорил: «Потерпи, Вик, скоро наша будет». И вот она — наша. А теперь ты предлагаешь сделать её снова не нашей, а какой-то… общей. С Ленкой.
— Не «с Ленкой», а для Лены! — поправил он, и в голосе впервые прозвучала сталь. — Это временно. Год, максимум полтора. Пока она не встанет на ноги.
В квартире пахло вчерашней жареной картошкой и дорогими духами Лены — сладковатый, прилипчивый запах, который уже месяц Вика не могла выветрить. Она смотрела на мужа, на его знакомое, любимое когда-то лицо, и ловила себя на мысли, что хочет ударить его. Не метафорически, а по-настоящему — ладонью по щеке, чтобы очнулся. Но руки повиноваться не хотели, лишь дрожали мелкой дрожью где-то в районе коленей.
— Ты вообще слышишь себя? — спросила она тихо. — «Временно». Месяц назад она приехала «на недельку». Две сумки «Луи Витон», Андрей! У кого кризис, у того и сумки другие. Я вот в «Пятерочке» авоськи покупаю, по пять штук, потому что рвутся.
— Не матерись, — автоматически сказал Андрей.
— Я не матерюсь! Я констатирую! Она тут живёт, мою еду ест, мою горячую воду литрами расходует, в моей гостиной со своими подружками по пятницам винишко распивает, а я из своей же спальни выйти боюсь, как бы не помешать! И ты мне теперь предлагаешь ещё и кредит на неё оформлять?
Она замолчала, перевела дух. Горло сдавило. Всё это она уже говорила. Не раз. И всегда упиралась в эту глухую, бетонную стену его родственных чувств. Лена была его младшей сестрой, одинокой, хрупкой, несчастной — таким всегда был сценарий в их семье. И Вика, не имевшая ни братьев, ни сестёр, сначала даже завидовала этой связи. Пока не поняла, что связь эта — односторонняя. Что Лена тянет из Андрея всё, что можно, а он, раздуваясь от важности, отдаёт. И не только своё. Её, Викино, тоже.
— Хорошо, — сказал Андрей, отодвигая тарелку. Голос его стал гладким, переговорным. — Давай посчитаем. Я беру на себя больше половины платежа. Твоя нагрузка практически не изменится. Лена будет нам отдавать часть — сколько сможет. Фактически, мы просто помогаем деньгами вперед. Как бы даём ей в долг, но через банк.
— Через банк, — повторила Вика. Она медленно опустилась на стул. Усталость накатила внезапно, костная. — То есть, если она не отдаст, долг перед банком — на нас. А она, между прочим, уже должна тебе, если ты не забыл, сколько ты ей перечислял в прошлом году. «На лечение мамы». Хотя мама твоя, как выяснилось, даже не в курсе была.
Андрей покраснел.
— Это низко, Вика. Маму в разговоры вплетать.
— Я не вплетаю! Я про факты! Про то, что тебя постоянно обводят вокруг пальца, а ты рад! Ты так самоутверждаешься, что ли? На рыцарстве дешёвом? Мне вот интересно: а когда у нас с тобой кризис был, когда я с этой ипотекой надрывалась, ты к кому бежал? Кто нам помогал? Никто! Мы сами! А как только у нас появилась хоть какая-то прослойка, хоть намёк на воздух, так сразу нашлись родственнички в кризисе!
Он встал, зашёл ей за спину. Она чувствовала его дыхание на затылке.
— Я просто пытаюсь быть человеком, — прошипел он. — А ты превращаешься в расчётливую стерву. Раньше такой не была.
«Раньше». Раньше она верила, что любовь — это когда всё общее. И горе, и радость, и последняя тысяча на карточке. Она вышла замуж не по расчету, ей казалось, они — одна команда. Он работал монтажником, она — бухгалтером в небольшой конторе. Копили сначала на свадьбу, потом — на первый взнос. Свадьбу в итоге урезали до регистрации и ужина в кафе с родителями. Всё ушло на квадратные метры. Она помнила, как они радовались ключам, как первый ночь спали на матрасе прямо на полу, и он обнял её и сказал: «Всё, Вик, теперь мы как крепость». Крепость. С одной стеной, выходившей в шахту лифта, с вечным сквозняком из щелей в старых рамах, но своя.
Лена появилась в их жизни как-то постепенно. Сначала редкие звонки: «Андрюш, выручи, до получки две сотни не хватает». Потом чаще. Потом — визиты. С подарками, кстати. Дешёвенький гель для душа, носки какие-нибудь. Андрей умилялся: «Сестрёнка-то не забывает». Вике тогда это казалось милым. Пока Лена не потеряла работу. Вернее, «её сократили». Хотя, по рассказам самой Лены, выходило, что она уволилась сама, потому что начальник — козёл. И временно, ну совсем временно, пока ищет новую, нужно было где-то перекантоваться. Ну где же, как не у брата?
Первую неделю Вика ещё пыталась. Готовила на троих, уступала очередь в ванную, стелила на диван чистое бельё. Лена была мила, благодарна, помогала, вроде бы, по дому. А потом как-то незаметно диван превратился в её законную территорию: заваленную журналами, зарядками, краской для волос. На полке в ванной выросли ряды её баночек. В холодильнике появились её «фирменные» йогурты и смузи, которые трогать было нельзя. Вика возвращалась с работы и слышала из гостиной её смех — она смотрела сериалы или болтала по телефону. Андрей обычно сидел рядышком, уткнувшись в свой телефон, но присутствовал. Был там, с ней. А Вика, пройдя в кухню, оставалась одна. Словно гость.
Она пыталась говорить.
«Андрей, мне неудобно. Я в своём доме чувствую себя как в гостнице».
«Что ты, Вик, она же не мешает. Расслабься».
«Она мою новую помаду взяла, не спросив».
«Ну и что? Подари ей, если уж так жалко. Она же не чужая».
Не чужая. Это словосочетание стало для Вики каким-то кошмарным рефреном. Не чужая — значит, можно брать без спроса. Не чужая — значит, можно не стесняться. Не чужая — значит, Вика должна понимать и терпеть.
А потом начались разговоры о квартире. Сначала Лена жаловалась, как тяжело снимать, как хозяйки—уроды, как цены кусаются. Потом как-то за ужином, разливая компот, обронила: «Вот бы свою угол найти, маленькую, но свою. Ипотеку бы как-нибудь потянула, если бы первый взнос собрать». И посмотрела на брата. Тот промолчал тогда. Но Вика увидела этот взгляд. И всё поняла.
И вот теперь — этот разговор. Уже не намёки, а прямое предложение. Взять на себя новую кабалу. На пятнадцать, а то и двадцать лет. Пока Лена «встанет на ноги». А если не встанет? Если выйдет замуж? Если уедет? Если просто захочет «пожить для себя»? Вопросы висели в воздухе, но Вика их уже не задавала. Она знала ответы. Ответ был один: «Мы же семья».
— Я не дам согласие, — сказала она чётко, отчеканивая каждое слово. — Моя подпись нужна. Я не поставлю.
Андрей отшатнулся, будто ударился о стекло.
— То есть как? Ты отказываешься помочь? В принципе?
— В принципе. Помочь — это дать денег, если есть. Посоветовать. Приютить на время. Но не залезать в долговую яму на треть жизни. Это не помощь, Андрей, это самоубийство.
— Для тебя, значит, наши родные — самоубийство? — голос его дрогнул уже от настоящей, неподдельной обиды. В его картине мира всё было просто: есть свои — и все остальные. И своим — помогают, даже если это тебя уничтожает. В этом был какой-то извращённый героизм.
— Для меня, — медленно проговорила Вика, — «наши» — это ты и я. Мы создавали эту семью вдвоём. И решать, как нам жить, должны тоже вдвоём. Но ты уже давно решил за нас обоих. Ты уже давно живёшь в семье, где ты, я и твоя сестра. А я в этой троице — лишняя. Я просто источник ресурсов. Молчаливый.
Она встала и пошла прочь, в спальню. Ноги были ватными. За спиной воцарилась гробовая тишина. Потом послышался сдавленный всхлип. Плакал он? Или это просто скрипнула дверь? Она не обернулась. Закрылась в спальне, присела на край кровати. В ушах стучало: «Стерва, стерва, стерва». Его ли это голос в голове или её собственный?
Через дверь донёсся приглушённый разговор. Лена вернулась с какой-то своей прогулки. Вика прислушалась.
— …ничего не понимает, — голос Андрея, усталый, сдавленный. — Уперлась.
— Ну, Андрюш, — сладкий, медовый голос Лены. — Не расстраивайся. Может, передумает. Она же в общем-то добрая. Просто, наверное, устала. Ты её пожалей.
Вика стиснула зубы. Вот так всегда. Лена — понимающая, всепрощающая, жалующая. А она, Вика, — злая, уставшая, и её ещё нужно пожалеть. Как будто она больная. Как будто с ней что-то не так.
— Я не знаю, что делать, — простонал Андрей. — Я между двух огней.
«Между двух огней». Вика закрыла глаза. Нет, милый. Ты не между. Ты давно уже выбрал свой огонь. И это не я.
Она легла, не раздеваясь, накрылась одеялом с головой. Хотелось, чтобы этот день кончился. Чтобы всё исчезло. Но она знала — утром всё будет на своих местах. И этот разговор, и это тягостное чувство чужого присутствия в её доме, и этот камень на душе — нерешительности, страха. Страха потерять то, что, казалось, уже и так почти потеряно.
Утро пришло серое, ноябрьское, с мелким противным дождём, который не льёт, а сеется, как пыль. Вика проснулась от ощущения пустоты в желудке и тяжести в груди, как будто всю ночь на ней кто-то спал. Рядом место было холодное. Андрей, видимо, ночевал на диване. В квартире стояла непривычная тишина — ни звуков из ванной, ни голоса Лены, звонящей кому-то. Только тиканье настенных часов на кухне.
Она вышла из комнаты. В гостиной на диване, заваленном её же одеялом и подушкой, никого не было. На кухне тоже пусто. И только на столе, прислонённая к сахарнице, лежала записка на обрывке конверта: «Ушёл на работу. Поговорим вечером. А.»
«Поговорим». Не «давай поговорим», а просто — «поговорим». Как приговор. Вика смяла бумажку и выбросила в ведро. Не стала заваривать кофе. Стояла у окна, смотрела, как дождь смывает последние жёлтые листья с кривого тополя во дворе. В голове был шум, но и странная, ледяная ясность. Решение созревало где-то в глубине, долго и мучительно, как нарыв, и теперь, прорвавшись, не приносило облегчения, только холод.
Дверь в комнату Лены — бывшую их каморку-кладку, теперь превращённую в будуар, — была приоткрыта. Вика заглянула. Беспорядок, конечно. На раскладном кресле гора одежды, на столике — пустые стаканы, крошки, пачка сигарет «Винстон». И валялась, как ни в чём не бывало, та самая банковская бумага, с которой всё началось. Вика подняла её. Там уже были пометки ручкой — расчёты Андрея. Он всё посчитал. До копейки. Где её зарплата, где его, сколько «сможет» Лена. И даже графа «возможные риски» была, и против неё жирная прочеркнутая линия. Рисков нет. Потому что семья.
Она медленно сложила лист, сунула в карман халата. Риски есть. Главный риск сидит сейчас у неё внутри и шепчет: «Хватит».
Весь день на работе прошёл как в тумане. Цифры в мониторе расплывались, голос начальницы доносился будто из-под воды. Коллега Маринка, заметив её вид, спросила за чаем:
— Вик, ты как выжатый лимон. Дома опять?
— Не дома, — ответила Вика. — Дома — это когда можно расслабиться. А у меня сейчас как на войне. Только непонятно, с кем воюешь.
— С роднёй мужа воевать — дело гиблое, — вздохнула Маринка. — Они всегда правы. Кровь, понимаешь ли, не водица.
— А моя кровь, выходит, — вода? — горько усмехнулась Вика.
— Твоя — это твои нервы. И они уже на пределе, я смотрю.
Вечером она шла домой медленно, нехотя. Подъезд встретил её запахом старого линолеума и чьей-то жареной рыбы. Она поднялась на свой этаж, и сердце неприятно ёкнуло: из-под двери лился свет и доносились голоса. И смех. Ленин смех — громкий, победный. И низкий басок Андрея.
Она открыла дверь. В прихожей стояли незнакомые женские ботинки на высоком каблуке. В гостиной, на её диване, сидели Лена, Андрей и какая-то яркая блондинка. На кофейном столике — открытая пицца, три бутылки пива, пачка чипсов. Воздух был густой от запаха еды, парфюма и сигаретного дыма, который они, видимо, выдували в форточку.
Все трое замолчали, когда она вошла. Блондинка смущённо опустила глаза. Лена лишь лениво потянулась.
— О, Викусь вернулась. Мы тут немного… расслабляемся. Ты не против? Присоединяйся, пиццы много.
Андрей смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то сложное: и вина, и вызов, и усталость. Он, кажется, ждал сцены. Ждал, что она начнёт кричать, выгонять гостью, устраивать скандал. Чтобы потом можно было сказать: «Ну вот, опять истерика».
Вика не стала снимать пальто. Она прошла на кухню, поставила сумку на стул. Слышала, как в гостиной зашептались. Потом шаги. Андрей зашёл на кухню, прикрыл за собой дверь.
— Вика, ну что ты… Они скоро уйдут. Лена просто подружку привела, поболтать.
— В моём доме, — тихо сказала Вика, не оборачиваясь, смотря в тёмное окно, где отражалась их с ним силуэтная картинка. — На моей мебели. С моим мужем. Без моего разрешения.
— Да какое «разрешение»? Ты что, хозяйка поместья? — он попытался шутить, но шутка вышла плоской, злой.
— Да, — повернулась она к нему. Лицо её было спокойным, и от этого ему стало не по себе. — Хозяйка. Совладелец, если точнее. И мне не нравится, что в моей гостиной устраивают посиделки, когда меня нет. Тем более, после вчерашнего разговора.
— Значит, ты теперь и гостей мне запрещаешь? — голос его зазвенел.
— Не тебе. Ей. Это не её дом, Андрей. И гости её — не мои гости. Пусть уходят. Сейчас же.
Он замер, раздувая ноздри. Борьба на его лице была почти комичной: с одной стороны — желание настоять на своём, показать, кто глава, с другой — понимание, что Вика сейчас не шутит, и скандал будет атомным.
— Хорошо, — скрипя зубами, выдавил он. — Хорошо. Ты довольна?
Он вышел. Вика слышала, как он что-то невнятное бормочет в гостиной, как Лена возмущённо вскрикивает: «Что?! Да ты что!», как шуршат куртками. Через пять минут хлопнула входная дверь. Лена и подруга ушли, демонстративно хлопнув. Андрей вернулся на кухню, пунцовый, с бешеными глазами.
— Довольна? Выгнала. Как последнюю… Ну, ты довольна?
— Да, — честно ответила Вика. — Теперь поговорим.
— О чём? — он плюхнулся на стул, откинулся на спинку. — Какие ещё условия? Может, мне тоже уйти, чтобы не мешал?
— Может, — сказала она.
Он остолбенел. Видимо, такого поворота не ожидал.
— Ты… это серьёзно?
— Абсолютно. Я больше не могу так жить, Андрей. Я не могу делить тебя с твоей сестрой. Не могу делить наш дом, который я выстрадала, с посторонним человеком. Не могу смотреть, как тебя используют, а ты ещё и гордишься этим. Не могу быть в своей жизни на третьих ролях.
— Какие третьи роли? Ты моя жена!
— Была. Пока ты не решил, что твоя обязанность перед кровью — важнее обязанностей передо мной. Ты обещал мне крепость, помнишь? А получилось, что ты прорезал в стене бойницу и поставил там свою сестру. А я — за стеной. В осаде.
— Ты просто её ревнуешь! — выпалил он, и сам, кажется, испугался этой глупости.
Вика даже не улыбнулась.
— Нет. Я не ревную. Я устала. Устала бороться за место под собственным солнцем. И я отказываюсь. Отказываюсь от этой борьбы. От этого треугольника. От этой будущей ипотеки, которую ты мне впариваешь как витаминку. От всего.
Она говорила ровно, без слёз. Слёзы были позади. Они выплаканы в подушку за все эти месяцы молчаливого унижения.
— И что ты предлагаешь? — спросил он глухо. — Развод?
— Я предлагаю тебе выбор. Прямо здесь и сейчас. Не завтра, не послезавтра. Или она находит себе другое место жительства. Сегодня. И мы с тобой идём к психологу, потому что между нами — пропасть, и я не знаю, можно ли её засыпать. Или… ты продолжаешь жить с ней. Но уже без меня. Квартиру продадим, поделим. Или ты выкупишь мою долю. Я уйду.
Он смотрел на неё, как на незнакомку. Эта решительность, эта холодная ясность — это была не его Вика. Его Вика переживала, плакала, потом мирилась. Его Вика уступала. Эта — не уступала.
— Ты ставишь ультиматум, — констатировал он.
— Нет. Я сообщаю о своём решении. Ты волен принять своё.
— И если я скажу, что не могу выгнать сестру на улицу?
— Тогда ты выбираешь её. И это будет твой осознанный выбор. А я сделаю из этого выводы.
Он встал, начал ходить по маленькой кухне из угла в угол. Лицо было искажено гримасой настоящей муки.
— Ты не оставляешь мне выбора!
— Оставляю. Просто оба варианта тебе не нравятся. Потому что в обоих тебе придётся кого-то обидеть. И ты привык обижать меня — это безопасно, я же всё стерплю. А обидеть Ленку — страшно. Она же пожалуется маме, родне. Скажет, какой ты плохой брат.
— Замолчи! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. Чашка подпрыгнула и упала на пол, разбилась. — Просто замолчи!
Они стояли среди осколков фарфора, дыша навзрыд, как два загнанных зверя. В этой тишине звон разбитой чашки прозвучал как выстрел. Выстрел, который прикончил что-то последнее, хрупкое, что ещё могло держаться.
— Я не могу её выгнать, — прошептал он, глядя в пол. — Не могу. Ты права, она не справится. Она же… Она не такая сильная, как ты.
Вот оно. Приговор. Произнесённый вслух. «Не такая сильная, как ты». Значит, сильная — должна терпеть. Должна тащить. Должна уступать. Потому что она — может. А слабая — имеет право брать.
Вика кивнула. Медленно, как будто шея её была из чугуна.
— Хорошо. Я поняла. Завтра я начну искать съёмное. Пока будем жить так. Но на одной площади с ней — ни дня больше. Либо она, либо я. Поскольку ты выбрал её, учти — с сегодняшнего дня мы не семья. Мы соседи. Будем решать вопросы квартиры через юриста. Я не хочу с тобой больше разговаривать на эти темы.
Она повернулась и вышла из кухни. На этот раз слёзы всё-таки навернулись, но она их сглотнула. Горькие, солёные. Не от горя. От облегчения. От того, что наконец-то кончилась эта неопределённость, эта канитель с выяснением, кто прав. Он сделал выбор. И она сделала свой.
Последующие дни были похожи на жизнь в музее восковых фигур. Они перемещались по квартире, избегая друг друга. Разговаривали только по Necessities: «Заплатил за свет», «Забери посылку». Лена после того случая стала вести себя тише, но в её взгляде поселилось тупое, самодовольное торжество. Она победила. Брат — её. Квартира — почти её. Вика наблюдала за этим со стороны, как за чужой плохой пьесой. Её участие в спектакле закончилось.
Через неделю она нашла комнату в квартире с пожилой женщиной. Неудобно, далеко от работы, но — своё. Свободное. Когда она объявила об этом Андрею, он попытался запротестовать.
— Куда ты? Может, ещё подумаем…
— Мы всё уже обдумали, — перебила она. — Я завтра переезжаю часть вещей. Остальное — позже. Договоримся о встрече с риелтором.
Он стоял посреди гостиной, опустошённый, потерянный. Казалось, только сейчас до него начало доходить, что игра идёт всерьёз. Что он теряет не просто «обиженную жену», а опору, тот самый фундамент, на котором стояла его жизнь. И остаётся на шатком помосте с сестрой, которая умеет только брать.
— Вика, прости, — вырвалось у него.
Она уже тащила к двери первый чемодан.
— Не за что. Ты сделал, как считал нужным. И я — тоже.
Она вышла на лестничную площадку, и дверь за ней тихо закрылась. Не хлопнула. Закрылась. Как крышка гроба над их общей жизнью.
Прошло два месяца. Декабрь, предновогодняя суета, гирлянды в окнах, мандарины в магазинах. Вика сидела в своей каморке, допивала вечерний чай. Жизнь налаживалась трудно, по камешкам. Работа, магазин, дом. Одиночество давило иногда по ночам нестерпимо, но это было честное одиночество, не замешанное на чувстве предательства. Она никому ничего не должна была. Никому не должна была объяснять, почему купила себе дорогой сыр, а не самый дешёвый. Почему хочет спать, а не слушать болтовню в соседней комнате.
Звонок в дверь. Не к её хозяйке, а к ней. Она удивилась. Открыла. На пороге стоял Андрей. Похудевший, небритный, в помятой куртке. Падал мокрый снег.
— Можно?
Она молча пропустила его. Он вошёл, оглядел убогую обстановку, сжался.
— Как ты тут?
— Живу.
— Вика… — он сел на единственный стул, опустил голову в ладони. — Всё рухнуло.
Она ждала. Молча.
— Лена… Она… Через две недели после твоего отъезда встретила какого-то «предпринимателя». Собиралась замуж. Сказала, что съезжает. Уехала. Вчера позвонила… Просила денег. Оказалось, он её кинул. Она теперь в Сочи, в какой-то дешёвой гостинице. Просит, чтобы я приехал, помог… Ипотека… Я один… Платеж…
Он говорил бессвязно, обрывками. Вика слушала. Без злорадства. Без сочувствия. Просто слушала.
— И что ты хочешь от меня, Андрей? Денег? Совета?
— Я не знаю. Просто… не к кому пойти.
— Ты ведь выбрал, к кому идти. И она от тебя не отвернулась. Она по-прежнему просит. Значит, твой выбор — рабочий.
Он поднял на неё заплаканные глаза.
— Ты никогда не простишь?
— Я уже простила. Просто мне с тобой больше не по пути. Ты искал слабую, чтобы о ней заботиться. И нашёл. Теперь у тебя есть пожизненная миссия. А я искала партнёра. Равного. И не нашла. Так бывает.
— Я был дурак.
— Да, — согласилась она. — И я — дура, что терпела так долго. Но я вылечилась.
Он посидел ещё минут десять, помолчал, потом встал.
— Прости, что потревожил.
— Ничего. Бывай, Андрей.
Он ушёл. Вика закрыла дверь, вернулась к окну. Снег шёл уже гуще, застилая грязный асфальт чистым, временным покрывалом. Где-то там он шёл по этому снегу — один, с грузом своих ошибок и чужой беспомощности на плечах. А она оставалась здесь. В тишине. С чашкой остывающего чая и с той самой, выстраданной, горькой свободой. Которая, может, и не была счастьем. Но была правдой. Только её правдой. И это уже было немало. Это было всё, что у неё сейчас было. И это было достаточно.
Завещанiе дедушки