— Ты вообще слышишь себя, Лёша? Ты предлагаешь мне добровольно отдать квартиру, которую я купила на свои деньги, потому что твоей маме так спокойнее?
Ольга сказала это не громко — спокойно, даже ровно. От этого у Алексея дернулась щека, как от пощечины. Он стоял у кухонной мойки в своих вечных домашних штанах, смотрел в кружку с кофе и делал вид, будто там написан ответ на всё.
— Не “отдать”, а… оформить нормально, — буркнул он. — Чтобы было по-человечески.
— По-человечески — это как? Я пашу, плачу ипотеку, делаю ремонт, а потом должна “оформить нормально”, чтобы твоя мама могла заходить сюда, как в свою собственность?
— Ты опять всё переворачиваешь.
— Я ничего не переворачиваю, Лёша. Я просто впервые называю вещи своими именами.
На столе стояла каша — Илья ковырял её ложкой и украдкой косился то на мать, то на отца. Он ещё маленький, но уже умеет считывать атмосферу точнее любого психолога: по паузам, по дыханию, по тому, как у папы рука тянется к телефону, когда становится неуютно.
— Мам… — осторожно сказал Илья. — А бабушка сегодня придёт?
Ольга на секунду закрыла глаза. “Сегодня” звучало как приговор. Как будто по расписанию: понедельник — садик, вторник — квитанции, среда — визит Светланы Петровны с её вечной проверкой чужой жизни.
— Не знаю, солнышко, — мягко ответила она. — Мы просто… разговариваем.
Алексей сделал вид, что услышал только слово “разговариваем” и уцепился за него, как за спасательный круг:
— Вот. Разговариваем. И без истерик.
Ольга усмехнулась. Её спокойствие почему-то всегда называли истерикой, если оно мешало кому-то удобно жить.
— Хорошо, — сказала она. — Давай без истерик. Ты мне прямо сейчас объясни: это твоя идея или мамина?
Он молчал. Долго. Так долго, что даже чайник на плите щёлкнул сам по себе — как будто не выдержал этой паузы и решил вмешаться.
— Она волнуется, — наконец выдавил Алексей. — Ей важно, чтобы у семьи была… опора.
Ольга покачала головой:
— Опора у семьи — это мозги и ответственность. А не бумажка с фамилией. Но у вашей семьи, я смотрю, опора — это подпись в Росреестре.
Илья съёжился, будто от сквозняка. Ольга посмотрела на сына, выдохнула и чуть тише добавила:
— Давай не при нём.
— Так ты первая начала, — Алексей резко отставил кружку. — Мама сейчас придёт, и ты опять её заведёшь.
— Я? Я её заведу? — Ольга даже не повысила голос, но в этом тихом вопросе было столько яда, что Алексей отвёл взгляд. — Она приходит уже заведённая. Как будто по пути сюда заезжает на подзарядку.
Он хотел ответить, но в прихожей зазвенел звонок. Коротко, уверенно — как у человека, который не сомневается, что ему откроют.
Ольга не двинулась. Алексей дёрнулся было, но Ольга подняла руку:
— Я открою.
Она вышла в коридор и распахнула дверь.
На пороге стояла Светлана Петровна. Пальто застёгнуто до горла, взгляд — как у инспектора: оценивает сразу всё, от коврика до чужого выражения лица. Сняла обувь аккуратно, медленно, будто показывала — я здесь хозяйка культуры, не то что вы.
— Ольга, — сказала она тоном, которым обычно объявляют результаты анализов. — Нам надо поговорить.
— Уже догадалась, — ответила Ольга. — Проходите. Только давайте без спектакля. Ребёнок дома.
Светлана Петровна вошла на кухню, села за стол так, будто стол был её личным трибуной. Ладони положила ровно, спину выпрямила. Алексей встал чуть сбоку, привычно изображая мебель — дорогую, но бессловесную.
— Я долго думала, — начала Светлана Петровна. — И вот что. Пора навести порядок.
Ольга чуть наклонила голову:
— Какой именно порядок? Снова проверим, как у меня стоят банки в шкафу?
Светлана Петровна проигнорировала:
— Квартира должна быть оформлена на мужа. Мужчина — глава семьи. Так принято. Так правильно.
— “Принято” у кого? У вас в голове? — Ольга посмотрела прямо на свекровь. — Или вы статистику по подъезду собрали?
— Не ёрничай, — резко сказала Светлана Петровна. — В приличных семьях имущество — общее.
— Оно и так общее, — спокойно ответила Ольга. — Мы живём вместе, сын тут растёт. Никто никого не выгоняет.
— Ты не понимаешь. Пока записано на тебя, ты в любой момент можешь… — Светлана Петровна сделала паузу, как будто подбирала слово помягче, но не нашла. — Можешь оставить Алексея ни с чем.
Ольга повернулась к мужу:
— Лёша, ты это тоже так видишь? Я, значит, сижу и планирую, как тебя “оставить ни с чем”?
Алексей кашлянул, потер нос:
— Оль, ну… мама же не враг. Она переживает.
— За тебя? — Ольга прищурилась. — Или за контроль?
Светлана Петровна вспыхнула:
— Ты вечно всё сводишь к своему характеру! Раньше ты была нормальная. А сейчас… работа испортила. Начиталась там своих психологий.
Ольга улыбнулась. Тонко, без радости.
— Раньше я была выжатая и удобная. Это вы называете “нормальная”. А сейчас я просто не молчу.
Илья сидел, притихший, как мышонок. Ольга почувствовала, как внутри поднимается злость — не истеричная, а тяжёлая, взрослая, от которой не кричат, а ставят точки.
— Светлана Петровна, — сказала она уже твёрже. — Я не перепишу квартиру. Разговор закончен.
— Что значит “не перепишешь”? — у свекрови даже голос поменялся, стал тоньше. — Ты отказываешься слушаться старших?
— Я отказываюсь отдавать то, что заработала сама, — повторила Ольга, как будто объясняла простую математику человеку, который упорно не хочет учиться считать.
— Алексей! — Светлана Петровна резко повернулась к сыну. — Ты слышишь? Ты позволишь ей так разговаривать?
Алексей сделал шаг вперёд… и застыл. Его лицо было растерянным, как у человека, который привык, что выбор делают за него.
— Мам… — начал он. — Ну… может, не сейчас.
— А когда? Когда она тебя выставит? — Светлана Петровна хлопнула ладонью по столу. — Ты мужчина или кто?
Ольга уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в коридоре раздался другой звук — дверь соседняя приоткрылась, и послышались шлёпанцы. Потом в кухню заглянула Тамара Григорьевна — невысокая, в халате с кошками, с чашкой в руках.
— Ой, — сказала она без всякого смущения. — У вас опять собрание жильцов? Я чашку вашу вернула… а тут, смотрю, страсти.
Светлана Петровна смерила соседку взглядом, будто та принесла грязь на её белый ковёр.
— Мы разговариваем, — отрезала она.
— Да разговаривайте, — пожала плечами Тамара. — Только ребёнка не пугайте. Он там мультик выключил и слушает, как взрослые себя ведут. Красота.
Эта простая фраза сделала то, чего не делали никакие уговоры: воздух как будто осел. Алексей опустил глаза. Светлана Петровна сжала губы. Ольга почувствовала стыд — не за себя даже, а за то, что Илья вынужден жить в этом цирке.
Тамара Григорьевна, не спрашивая, прошла к чайнику и включила его.
— Я вам так скажу, Светлана Петровна, — мягко начала она, и в её голосе была та самая спокойная язвительность, которую в подъезде боялись больше, чем крики. — У каждого свои заморочки, конечно. Но когда взрослые люди делят чужие метры, обычно это заканчивается плохо. Сначала бумажки, потом обиды, потом суды, потом скорые.
— Это не ваше дело, — процедила Светлана Петровна.
— А когда у вас крики через стенку — уже моё, — спокойно ответила Тамара. — Я, знаете ли, тоже тут живу. И ребёнок ваш — тоже не телевизор, чтобы на фоне всё терпеть.
Ольга впервые за утро почувствовала, что кто-то стоит рядом. Не “за неё”, не “против свекрови”, а за нормальность.
Светлана Петровна поднялась, схватила сумку так, будто это было оружие.
— Я не закончила, — сказала она Ольге. — Мы ещё вернёмся к этому разговору.
— Возвращайтесь, — Ольга кивнула. — Только без требований. Здесь вам не кабинет.
Свекровь пошла в прихожую, Алексей потянулся следом — привычка. Ольга даже не удерживала.
Хлопнула дверь. В квартире стало тихо. Настоящая тишина — та, от которой не звенит в ушах.
Илья осторожно вышел из комнаты.
— Мама… бабушка ушла?
— Ушла.
— А папа?
Ольга посмотрела на дверь, потом на сына и выдохнула:
— Папа… пока тоже ушёл.
Илья сглотнул:
— А мы… одни?
Ольга присела, обняла его крепко:
— Мы вместе. Это важнее.
Тамара Григорьевна поставила чашку на стол и вдруг сказала тихо:
— Ты не думай, Оль. Такие не отступают. Она ещё выдумает что-нибудь.
Ольга кивнула. Внутри уже не было иллюзий. Только злое, трезвое понимание: всё это только началось.
На следующий день звонок в дверь прозвучал иначе. Не уверенно, не требовательно. Как будто человек сомневался, имеет ли право стучать в чужую жизнь.
— Ольга… откройте. Это я.
Голос был женский, молодой, с лёгкой хрипотцой. В нём не было приказа. Было что-то другое — тревога, смешанная с решимостью.
— Кто “я”? — спросила Ольга, не отпирая сразу.
— Лида. Я с пятого. Мы пару раз в лифте пересекались. У вас сын ещё… ну… — она запнулась, явно стараясь не выглядеть навязчивой. — Случай с мороженым был. Помните?
Ольга вспомнила: зелёное пальто, усталые глаза, быстрый взгляд — как у человека, который всё время живёт на бегу.
Она приоткрыла дверь. Лида стояла с пакетом, будто пришла не в гости, а на смену.
— Простите, что так, — быстро сказала Лида. — Я вчера слышала. Не подслушивала, просто… стены тонкие. И я знаю этот тон. Когда тебя пытаются сломать “ради семьи”.
Ольга молча отступила в сторону.
— Проходите.
На кухне пахло кофе и вчерашней злостью — запах, который не выветривается проветриванием, только временем. Лида сняла пальто, поставила пакет на стол.
— Я принесла к кофе кое-что из кондитерской, — сказала она и тут же, как будто оправдываясь, добавила: — Не домашнее, честно. У меня руки не доходят.
Ольга кивнула, хотя еда сейчас была последним, что её интересовало.
— Зачем вы пришли? — спросила она прямо.
Лида не обиделась, наоборот — будто уважала прямоту.
— Потому что я уже была на вашем месте, — сказала она. — Свекровь, муж-манекен, разговоры про “так принято”. Потом юристы, угрозы, “ребёнку нужен отец”, и всё это под соусом заботы. Я тогда чуть не съехала крышей. А потом поняла: если я сама себя не вытащу — никто не вытащит.
Ольга слушала и чувствовала, как внутри откликается каждое слово — не жалостью, а узнаваемостью.
— И чем закончилось? — спросила она.
Лида усмехнулась:
— Тем, что я ушла. С сыном. На съёмную. Работала в аптеке, спала по четыре часа. Сначала было страшно, потом — легче. Знаете, что самое удивительное? — она посмотрела прямо на Ольгу. — Они очень любят давить, пока ты стоишь на месте. Но как только ты реально начинаешь жить — без их разрешения — у них будто батарейка садится.
Ольга хотела ответить, но телефон на столе завибрировал. Имя на экране — “Лёша”.
Она подняла трубку.
— Я приду, — сказал Алексей без приветствия. — Нам надо поговорить.
— Приходи, — так же сухо ответила Ольга. — Только без “мама волнуется”.
Алексей появился через час. Не выспавшийся, с красными глазами, будто ночь провёл не дома, а в коридоре собственной нерешительности. Лида, почувствовав чужую сцену, встала:
— Я, пожалуй, пойду. Если что — я этажом выше, — сказала она Ольге и задержала взгляд на Алексее. — И вы, мужчина, тоже можете помнить: молчание — это всегда выбор. Просто не всегда в вашу пользу.
Дверь закрылась. На кухне остались двое.
— Оль… — Алексей сел, будто у него ноги не держали. — Ты не понимаешь. Мама… она уже не просто говорит.
— А что она делает? — Ольга скрестила руки. — Заказала тебе новую жену?
Алексей вздрогнул:
— Она наняла юриста.
Ольга не сразу почувствовала смысл. Сначала просто слова. Потом — холод по спине.
— Юриста… зачем?
— Чтобы доказать, что квартира должна быть общей. Что мы в браке, что это “совместно нажитое”… — Алексей говорил быстро, сбивчиво, как будто надеялся, что скорость заменит смысл. — Она говорит, так будет справедливо. И… она уверена, что ты всё равно уступишь, потому что “не захочешь скандала”.
Ольга медленно поставила чашку на стол.
— То есть теперь вы меня будете брать не на жалость, а на страх? Отличный план.
— Оль, ну не так… — Алексей поднял руки. — Я не хочу с ней ссориться. У неё давление, сердце, ты же знаешь…
— А у меня что? — Ольга наклонилась к нему ближе. — У меня, Лёша, тоже жизнь. И ребёнок. И работа. И нервы, которые вы старательно превращаете в труху.
Он замолчал. Потом выдавил:
— Я просто хочу, чтобы было спокойно.
Ольга усмехнулась:
— Спокойно будет, когда ты перестанешь прятаться за мамину юбку.
Алексей резко выдохнул, открыл рот, но в этот момент снова раздался звонок в дверь.
Короткий, деловой. Без сомнений.
Ольга и Алексей переглянулись. Внутри у Ольги всё собралось в одну точку: “Вот оно. Уже.”
Она подошла к двери, повернула замок и открыла.
На пороге стоял мужчина лет шестидесяти: высокий, аккуратный, седой, с портфелем. Вежливый взгляд, лицо человека, который привык входить туда, где пахнет чужими проблемами.
— Добрый день, — сказал он. — Ольга Викторовна? Меня зовут Игорь Павлович. Я адвокат.
Ольга почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— По какому поводу?
Мужчина чуть замялся, словно ему самому было неприятно произносить следующую фразу:
— Ваша свекровь, Светлана Петровна, обратилась ко мне. Но… есть нюанс. Я, кажется, уже имел дело с вашими документами несколько лет назад.
Алексей шагнул ближе, побледнев:
— Подождите… то есть мама — всерьёз?
Игорь Павлович посмотрел на них обоих так, будто пришёл не работать, а тушить пожар, который кто-то очень старательно раздувал.
— Давайте пройдём, — сказал он тихо. — И лучше — без лишних ушей. Разговор будет… непростой.
Ольга молча отступила в сторону, пропуская его в квартиру, и поймала себя на одной мысли: “Ну всё. Теперь это уже не семейная перепалка. Теперь это война — официальная, с печатями и бумажками.”
И самое мерзкое было даже не это. Самое мерзкое — что войну ей объявили “ради семьи”.
Игорь Павлович прошёл на кухню так, будто знал дорогу. Не внаглую — просто уверенно, как человек, который за жизнь входил в тысячи чужих квартир и везде видел одно и то же: страх, надежду и кухонные столы, на которых решаются судьбы.
Ольга стояла у дверного проёма и ловила себя на странной мысли: адвокат выглядит спокойнее, чем хозяева квартиры. Хотя ему-то как раз должно быть плевать — у него работа, портфель, тариф.
Алексей суетился рядом, будто хотел занять место между всеми сразу: между матерью, женой, законом и собственной совестью. И нигде не получалось.
— Я не понимаю, — выдохнул он. — Она реально… пойдёт в суд?
Игорь Павлович аккуратно поставил портфель на табурет.
— Алексей Сергеевич, давайте так. В суд можно пойти даже с идеей “доказать, что Земля плоская”. Вопрос в том, чем это закончится и сколько людей сгорит по пути.
Ольга наконец закрыла дверь кухни и села.
— Говорите прямо, — сказала она. — Без ваших адвокатских кругов.
Он кивнул.
— Светлана Петровна хочет признать квартиру совместно нажитой и добиться доли для Алексея. А дальше — как карта ляжет. Либо она рассчитывает, что вы испугаетесь и “по-тихому” перепишете, либо хочет рычаг. Потому что доля — это контроль.
Слово “контроль” прозвучало как щелчок затвора.
Алексей поморщился:
— Да она не такая…
— Она такая, Лёша, — спокойно ответила Ольга. — Просто ты всю жизнь делал вид, что это “забота”.
— Оль, ну подожди… — он вспыхнул. — Я же не враг тебе!
— Ты мне не враг, — сказала она. — Ты хуже. Ты — пустое место в ключевой момент. Ты сидишь и выбираешь, кому удобнее, а не кому правильно.
Алексей открыл рот, но Игорь Павлович поднял ладонь:
— Я сейчас скажу неприятное. И вам обоим оно не понравится.
Ольга кивнула:
— Давайте. У меня на сегодня лимит иллюзий уже исчерпан.
— Если квартира куплена до брака или на ваши личные средства, подтверждённые документально, шансы у Светланы Петровны минимальны, — сказал Игорь Павлович. — Но. Если были вложения в ремонт из общих денег, если есть доказательства, что Алексей вкладывался, если переводились суммы, если он докажет, что улучшал объект… они будут цепляться за это. Не факт, что выиграют. Но крови попьют.
Ольга усмехнулась.
— Крови они и без суда пьют. Это у них семейная традиция.
Алексей дёрнулся:
— Ты сейчас перегибаешь!
Ольга посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты хочешь сказать, что твоя мама не пытается отжать у меня квартиру?
Алексей сжал губы. Молчание было громче крика.
Игорь Павлович продолжил:
— И ещё. Она может давить не только через суд. Есть другая тактика — психологическая и бытовая. Уговоры, угрозы, “мы ради внука”, подключение родственников… Я видел это сотни раз.
Ольга криво улыбнулась:
— Так и живём. Современная Россия, семейные ценности. Вариант “сдохни, но будь удобной”.
Игорь Павлович кашлянул, явно не привык к таким формулировкам, но спорить не стал.
— Я могу помочь вам подготовиться, — сказал он. — Но первое, что вам нужно сделать — перестать разговаривать с Светланой Петровной в одиночку. Любой контакт — фиксируйте. Сообщения, звонки. И, Ольга Викторовна… очень важно: договоритесь с мужем. Вы либо команда, либо это развалится.
Ольга медленно повернула голову к Алексею.
— Команда? — переспросила она. — Лёша, ты слышишь? Ты вообще где-то здесь есть?
— Я… — он сглотнул. — Я не хочу развода.
— Отлично, — кивнула Ольга. — А я не хочу быть обворованной. У нас, видишь, у каждого свои желания.
Игорь Павлович поднялся.
— Я оставлю вам свои контакты. Если будет повестка, письмо или что-то ещё — сразу звоните. И… простите, что вмешался.
Ольга подняла бровь:
— Вмешался? Вам дверь открыл закон и чужая наглость. Вмешательство — это когда суют нос по собственной инициативе. У моей свекрови это хобби, а у вас — профессия.
Он устало улыбнулся и ушёл.
Когда дверь за ним закрылась, в квартире опять стало слишком тихо. Даже холодильник гудел как-то осторожно.
Алексей сел, опустил голову.
— Оль… она же не со зла. Она просто… боится.
Ольга почувствовала, как у неё внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось — наоборот. Встало на место.
— Знаешь, Лёш, — сказала она тихо. — Ты всё время говоришь, что она боится. А я? Я что, железная? Я не боюсь? Я не боюсь остаться одна с ребёнком, с кредитами, с этим цирком? Мне тоже страшно. Только разница в том, что я не использую страх как оружие.
— Я не хотел…
— Ты никогда “не хотел”, — перебила Ольга. — Ты просто позволял.
Он поднял глаза — влажные, злые, обиженные.
— А что ты хочешь от меня? Чтобы я послал мать?
Ольга устало рассмеялась:
— Да! Представляешь? Я хочу, чтобы взрослый мужик наконец стал взрослым мужиком. Чтобы сказал: “Мама, не лезь”. Одной фразой. Без истерик. Без спектаклей. Без “ну ты пойми”. Просто — “не лезь”.
Алексей смотрел на неё так, будто она просит невозможного.
— Она же меня вырастила…
— И теперь считает, что ты её собственность, — отрезала Ольга. — А раз ты её, значит, и я при тебе — тоже. Приложение. Удобное, пока молчит.
Алексей резко поднялся:
— Ты специально всё превращаешь в войну!
Ольга поднялась тоже. Спокойно. Как человек, который больше не отступит.
— Это не я превращаю. Это вы её давно ведёте. Я просто перестала быть мишенью.
И тут в дверь снова позвонили.
Ольга даже не удивилась. У неё внутри было чувство, будто сценарий написан заранее, а она только сейчас начала читать свой экземпляр.
Она подошла, открыла.
На пороге стояла Светлана Петровна. И не одна.
Рядом с ней — женщина лет сорока, с дешёвой сумкой, сжатым ртом и взглядом “я сейчас наведу тут порядок”. За ними — двое мужчин в форме управляющей компании или чего-то такого. Один держал папку.
— Ну здравствуй, Ольга, — сказала Светлана Петровна сладко. Слишком сладко, как липкий чай. — Мы пришли цивилизованно.
Ольга опёрлась на косяк.
— А вы умеете иначе?
Женщина с сумкой шагнула вперёд.
— Я участковый. Старший лейтенант Крюкова. Поступил сигнал о конфликтной ситуации в семье и возможной угрозе ребёнку.
Ольга на секунду онемела. Потом медленно повернулась к Алексею, который стоял в коридоре.
— Вот так, да? — спросила она. — “Угроза ребёнку”. Красиво.
Алексей побледнел:
— Мам, ты что делаешь?!
Светлана Петровна тут же включила актрису “больная мать”.
— Лёшенька, я вынуждена! Я переживаю за внука! Тут крики, скандалы, ты сам мне говорил, что она тебя унижает!
Ольга резко усмехнулась:
— Я тебя унижаю? Лёша, ты это слышишь? Ты что ей говорил?
Алексей открывал рот и закрывал, как рыба без воды.
— Пройдёмте, — сказала участковая, глядя на Ольгу. — Мне нужно осмотреть условия проживания ребёнка и зафиксировать объяснения.
Ольга сделала шаг назад, пропуская. В голове стучало: “Вот теперь пошли в ход самые грязные кнопки”.
Илья выглянул из комнаты — сонный, с растрёпанными волосами.
— Мам… кто это?
Светлана Петровна тут же присела, натянула улыбку:
— Илюшенька, это тётя пришла посмотреть, как ты живёшь. Бабушка волнуется.
Ольга подошла и взяла сына за плечи.
— Илюш, иди в комнату. Включи мультик. Я сейчас.
Он посмотрел на неё так, будто хотел спросить “ты справишься?”, но молча ушёл.
Участковая прошла по квартире. Ольга шла за ней, внутри всё кипело, но лицо оставалось ровным. Она не даст им удовольствие увидеть её слабой.
— Чисто, — сухо сказала участковая. — Ребёнок ухожен. Продукты есть. Игрушки, место для сна… Нормально.
Светлана Петровна не выдержала:
— Да она умеет пыль вытирать! Вы не понимаете! Она мужа выгоняет, орёт, психует! У ребёнка травма будет!
Ольга развернулась к свекрови:
— Светлана Петровна, вы сейчас реально хотите сделать из меня угрозу для собственного ребёнка ради квартиры?
Свекровь подняла подбородок:
— Ради семьи.
Ольга посмотрела на неё и неожиданно для себя самой сказала тихо, почти ласково:
— Вы даже не понимаете, насколько вы мерзко звучите.
Алексей резко шагнул к матери:
— Хватит! Ты что творишь?!
Светлана Петровна округлила глаза:
— Лёша, я ради тебя стараюсь!
— Ради меня?! — он сорвался. Голос дрогнул, но он не остановился. — Ты меня сейчас уничтожаешь. Ты меня выставляешь тряпкой, ты лезешь в мой дом, в мою жену, в моего сына!
Ольга замерла. Она никогда не слышала от него такого тона. Никогда.
Светлана Петровна на секунду растерялась. Потом лицо её перекосило:
— Значит так… она тебя настроила. Она тебя купила этой квартирой!
Ольга медленно выдохнула.
— Нет, Светлана Петровна. Его никто не “настроил”. Он просто впервые сказал то, что должен был сказать ещё пять лет назад.
Участковая кашлянула:
— Я конфликт фиксировать не буду. Угрозы ребёнку нет. Дальше — решайте семейные вопросы без привлечения полиции. Если будут повторные необоснованные вызовы — это уже другой разговор.
Она посмотрела на Светлану Петровну с тем самым выражением, от которого даже самые наглые люди понимают: “я всё вижу”.
Мужчины с папкой молча развернулись и ушли следом за участковой.
Светлана Петровна осталась стоять посреди коридора. Одна. Без поддержки формы, без бумажек, только со своим привычным оружием — обидой.
— Лёша… — голос её стал слабее. — Я же мать.
Алексей смотрел на неё, как на чужого человека.
— Мать, — повторил он. — Мать не вызывает полицию на мать своего внука ради квартиры. Мать не устраивает цирк.
Свекровь задохнулась:
— А ты… ты выбрал её?!
— Я выбрал себя, — сказал Алексей неожиданно спокойно. — И сына.
Ольга почувствовала, как у неё ком в горле подступает, но она проглотила его. Не время распускаться.
Светлана Петровна схватила сумку, шагнула к двери.
— Вы ещё пожалеете. Особенно ты, Ольга. Думаешь, победила?
Ольга подошла ближе и сказала ей в лицо, тихо и отчётливо:
— Я не победила. Я просто больше не проигрываю.
Свекровь хлопнула дверью так, что дрогнули стены.
И вот когда шум стих, Ольга вдруг поняла: она не чувствует облегчения. Только усталость. Огромную, как мешок цемента на плечах.
Алексей сел на табурет и закрыл лицо руками.
— Я не думал, что она способна на такое…
Ольга стояла рядом и смотрела на него сверху вниз.
— Ты не думал — это твоя главная проблема, Лёша.
Он поднял голову:
— Я исправлю. Я правда… хочу всё исправить.
Ольга молчала долго. Потом сказала:
— Знаешь, что будет “исправить”? Не слова. А действия. Завтра ты сам едешь к ней и говоришь: “Хватит”. И если она ещё раз попытается влезть — ты выбираешь, где ты живёшь. У неё или здесь.
Алексей сглотнул.
— Я скажу.
— Хорошо. И ещё, — Ольга наклонилась к нему ближе. — Если ты хоть раз снова спрячешься за “мама волнуется” — я не буду кричать, не буду умолять. Я просто соберу вещи. И ты останешься со своей “семьёй”, которая тебя так любит, что готова растоптать.
Он кивнул. Медленно. Тяжело.
Из комнаты вышел Илья.
— Мам… бабушка ушла?
Ольга присела и обняла сына.
— Ушла.
— Она… плохая?
Ольга задумалась. Потом сказала честно, по-взрослому, но так, чтобы ребёнок понял:
— Она… она очень боится. И из-за этого делает глупости. Но мы с тобой будем жить так, чтобы дома было спокойно. Понял?
Илья кивнул и уткнулся в неё носом.
Алексей подошёл и осторожно положил руку на спину сына. Потом — на плечо Ольги. Неловко. Без пафоса. Как человек, который только сейчас понял, что семья — это не слова и не бумажки. Это когда ты стоишь рядом, даже если страшно.
Ольга посмотрела в окно. Снаружи был обычный серый двор, машины, детская площадка. Никаких чудес. Никакого кино.
Только жизнь. Реальная. С осколками, с усталостью, с грязными методами — и с тем редким моментом, когда ты вдруг понимаешь: тебя больше не сдвинуть.
Она тихо сказала, как себе:
— Думали, я не справлюсь одна и сдамся? Не перепишу на вас квартиру. И знайте… я правда не одна в этой борьбе.
И впервые это прозвучало не как бравада. А как факт.
— Разводись, не разводись, а платить за наш семейный подряд будешь! — злобно прошипела золовка. — По закону ты ещё жена. Значит, и долг твой