— С меня довольно этого цирка! Хочешь тишины — сам носи тарелки и сам улыбайся своей родне! — слова вылетели из меня, как скальпель из руки, когда уже поздно притворяться, что «всё нормально».
Олег даже не сразу оторвал взгляд от телевизора. Там кто-то бодро спорил про политику, и этот бодрый спор почему-то звучал куда уважительнее, чем мой разговор с мужем.
— И что дальше? — Олег повернул голову, и голос у него оказался громче, чем экран. — Будешь сидеть, как хозяйка жизни, и ждать, пока я тебе еду принесу?
Я стояла в прихожей, не успев снять туфли. Ноги гудели так, будто я весь день носила на руках не людей, а бетонные блоки. Двенадцать часов в хирургии — это не «устала». Это когда у тебя внутри всё шершавое, как наждачка, и любое слово может порезать.
— Да, буду сидеть, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрожало. — Если ты решил, что я здесь обслуживающий персонал, давай. Проверь, как оно — без меня.
В комнате было тесно от чужих. У телевизора разложилась вся оравa: Валентина Григорьевна — свекровь — с вязанием, как с короной на голове; Роман, брат Олега, с женой Светой и двумя детьми, которые еще секунду назад носились по ковру и вдруг остановились, словно им кто-то выключил звук.
Валентина Григорьевна подняла глаза от спиц и прищурилась так, будто я не пришла с работы, а явилась в суд без повестки.
— Марина, это что за манера разговора? — она сказала «манера» так, как говорят «порок». — Мы сидим, ждём. А ты явилась и начинаешь характер показывать.
Я шагнула в комнату. Не потому что я смелая. Потому что иначе я бы тут же снова стала удобной. А удобной я уже была семь лет — до тошноты.
— Может, пора перестать делать вид, что это нормально? — спросила я и почувствовала, как в горле поднимается горячее, обидное. — Я прихожу после смены, а у нас снова «семейный вечер», и почему-то семейный — это когда я должна всё организовать, а остальные просто ждут.
Света сразу стала невидимой: опустила глаза, поправила рукав, как будто у неё на запястье случилась срочная жизнь. Роман засопел — он вообще всегда сопел, когда не знал, на чью сторону встать. Дети прижались к матери, потому что дети отлично чувствуют, где сейчас будет гроза.
— Ты перегрелась, Маринка, — Валентина Григорьевна произнесла это ласково, но ласка у неё была как плёнка: сверху гладко, внутри липко. — Мы же родные. Тут вообще не обсуждается, кто кому что должен.
— Вот именно, родные, — у меня сорвался смешок, короткий, сухой. — И почему-то «родные» — это когда я одна всем должна. Я тащу сумки, закупаю продукты, вытираю жир со стола, слушаю, как вы тут смеётесь, а потом ночью мою посуду, потому что утром снова на смену. И ни разу, ни разу никто не сказал: «Марин, сядь, мы сами».
Олег резко поднялся, словно его подбросило.
— Да никто тебя не заставляет! — он махнул рукой в сторону кухни. — Ну помогла бы — и всё. Чего ты устраиваешь?
Я засмеялась. И этот смех был не весёлый. Он был как кашель.
— «Помогла бы»… — я повернула голову и посмотрела на него так, будто вижу впервые. — Олег, я каждый день «помогаю». Ты хоть раз подумал, что я домой прихожу с ватой вместо головы? Что спина болит так, что я присаживаюсь на табурет, как бабка? Ты хоть раз сказал: «Отдохни, я сам»?
Он на секунду замер. Но потом привычное вернулось на место, как подпорка под кривой стеной.
— Ты раздуваешь, — сказал он тише. — Из ничего.
И вот тут меня, как говорится, переклинило. Не из-за тарелок. Не из-за телевизора. Из-за этого спокойного «из ничего», которое отменяет всю мою усталость, всю мою жизнь, все мои попытки хоть где-то быть человеком.
Я вдруг вспомнила прошлый год. Тот же день. Мой день рождения. Я пришла после смены — усталая, голодная, в голове шум. И дома — опять гости, детский визг, пустой холодильник, на кухне крошки, а на меня никто даже не посмотрел. Я сама купила себе торт по дороге, сама поставила его в холодильник, сама ночью съела кусок, потому что утром снова было некогда. И никто даже не спросил: «Ты что, не отмечаешь?» Они «не заметили». Так, случайно.
И сейчас я стояла посреди комнаты и впервые так ясно увидела свою роль: молчи, обслуживай, не мешай жить.
— Хватит, — сказала я тихо. И все затихли сильнее, чем если бы я закричала. — Я больше так не буду.
Воздух стал плотным. Казалось, его можно резать ножом. Дети замерли. Света начала шептать им что-то на ухо — не слова, а успокаивающий шум, как будто прятала их в ладони.
Валентина Григорьевна первой не выдержала тишины.
— Олежка, ты слышишь? — она повернулась к сыну, как к судье. — Ты слышишь, как она разговаривает? Я тебе кто? Я тебя одна поднимала! Я ночами не спала! А она пришла и выставляет нас виноватыми!
Олег метался взглядом между матерью и мной. И в этот момент он был не взрослым мужчиной, а школьником, которого вызвали к доске. И доска — это я, его мать, его брат, его собственная привычка жить так, как удобно всем, кроме меня.
И тут — звонок в дверь. Такой обычный, такой бытовой, что от него стало особенно противно. Как будто жизнь говорит: «Ну что, продолжим спектакль?»
Я машинально пошла в прихожую. Открыла.
На пороге стояла тётя Зина — соседка, которая знает про всех больше, чем участковый. У неё всегда лицо было как у человека, который пришёл не просто так, а за историей.
— Ой, у вас тут что? — она вдохнула воздух, как будто в нём должны были плавать запахи ужина и чужих секретов. — Скандал?
— Идите домой, Зинаида Ивановна, — сказала я резко, но она уже просунула голову в коридор и оценила обстановку взглядом, как контролёр.
— Да ладно тебе. Я ж по делу, — она сделала вид, что пришла исключительно как гражданин. — На лестнице свет моргает, надо мужиков вызвать. А вы тут… — она прищурилась. — А вы тут, значит, выясняете?
И вот это «значит» было самое мерзкое. Потому что с появлением Зины конфликт перестал быть «семейным». Он стал публичным. Он стал тем, о чём завтра будут шептаться у подъезда, в лифте, у мусорных баков.
И внезапно я почувствовала облегчение. Пусть знают. Хватит прятать. Хватит делать вид, что у нас «хорошая семья».
— Да, выясняем, — ответила я спокойно. — Потому что я устала быть кухней на ножках для всех, кто сюда приходит.
Зина округлила глаза, но, к моему удивлению, не хихикнула. Даже не выдала свою фирменную ехидцу. Она вдруг посмотрела на меня почти по-человечески.
— Правильно, Маринка, — сказала она тихо. — Женщина должна уметь сказать «нет». А то так и проживёшь, как будто ты мебель.
И повернулась к Валентине Григорьевне:
— Валя, ну вы тоже… — Зина сказала это без злости, но твёрдо. — Марина пашет сутками. Она не железная.
Валентина Григорьевна вскочила, побагровела.
— А вы кто такая, чтобы нас учить? — визгнула она. — Мы семья! Не лезьте!
— Я та, кто вас через стенку слышит каждый день, — спокойно ответила Зина, развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что стекло в серванте дрогнуло.
После её ухода повисла тишина, но уже другая — не растерянная, а тяжёлая, с последствиями. Роман начал торопливо собирать детей, Света суетилась, бормотала: «Давайте, надевайте куртки», будто дети могли защитить её от чужих слов. Через десять минут их уже не было.
Остались мы. Я, Олег и Валентина Григорьевна, которая сидела, как обиженная королева без трона, и дышала коротко, словно ей не хватало воздуха.
— Ну что, довольна? — Олег сказал это мне, но взглядом искал поддержки у матери.
— Я впервые за много лет честно сказала, что мне плохо, — ответила я. — Если это называется «довольна», то да. Я не буду больше молчать.
Валентина Григорьевна поднялась, взяла сумку — нет, не ту, с которой пришла, а свою вечную маленькую сумочку, будто готовилась уходить на принцип.
— Олежка, — она обратилась к сыну с пафосом театра. — Ты видишь, как она себя ведёт? Она тебя от семьи отрезает.
Я чуть не сказала: «Да, отрезаю». Но вовремя остановилась. Я же не враг себе. Мне нужна не победа в словесной драке, мне нужна жизнь, в которой я не буду умирать каждый вечер на кухне.
Олег молчал, потом выдохнул, будто проглотил камень.
— Мам, иди домой, — сказал он. — Сейчас.
Она посмотрела на него так, словно он её предал. Потом на меня — так, словно я разрушила храм.
— Это ещё не конец, — выдохнула она и ушла.
Дверь закрылась. И в квартире стало так тихо, что я слышала, как у меня внутри стучит сердце.
Мы с Олегом стояли друг напротив друга, как люди, которые вдруг обнаружили, что говорят на разных языках.
— Либо ты учишься быть мужем, — сказала я, глядя прямо, — либо мы разойдёмся. Не завтра, не «когда-нибудь». Просто разойдёмся.
И я увидела в его глазах не злость. Страх. Настоящий, не показной. Не за маму, не за мнение соседей. За то, что он может потерять меня — не как удобную функцию, а как живого человека, который внезапно научился говорить вслух.
Два дня в квартире держалась странная осторожность. Олег приходил с завода поздно, говорил «устал» и уходил в душ, будто вода могла смыть разговоры. Телевизор включал тише. На кухню заходил как в кабинет начальника — быстро и без лишних движений. Валентина Григорьевна не звонила. И это молчание было подозрительным, как затишье перед тем, как кто-то начинает действовать.
Я сидела на кухне и крутила в руках пустую кружку. Смешно: когда вокруг шум, мечтаешь о тишине. А когда тишина приходит — становится страшно. Слишком хорошо слышно, что ты думаешь на самом деле.
Я впервые позволила себе просто сидеть. Не резать, не мыть, не подтирать за чужими. Просто сидеть.
И тут зазвонил телефон.
— Марин, привет. Это Саша, — раздался знакомый голос.
Александр из нашего отделения. Высокий, вечный чуть помятый, как будто он спит прямо в ординаторской на стуле, но руки у него — точные. Он недавно перевёлся, и у него была эта вредная привычка — разговаривать так, будто жизнь не обязана быть серой.
— Ты живая после вчерашнего? — спросил он.
Я усмехнулась.
— Живая. Но ощущение, что меня как следует потаскали по полу.
— Значит, всё правильно сделала, — сказал он. — Иногда лучше один раз устроить громко, чем сто раз терпеть. Слушай, у нас завтра сбор в кафе возле парка. Неофициально. Приходи.
Я замялась. Я почти никогда никуда не ходила «просто так». У меня всегда было «надо домой», «надо приготовить», «надо убрать». И это «надо» стояло надо мной, как табличка.
— Я подумаю, — сказала я.
— Подумай быстро, — усмехнулся он. — Ты же не робот. Тебе тоже нужен воздух.
Вечером Олег пришёл, сел за стол, развернул газету, хотя он никогда не читал газеты. Он её разворачивал, как щит.
— Завтра я, возможно, пойду к коллегам, — сказала я как бы между делом.
Олег поднял голову.
— К каким коллегам?
— У нас встреча. В кафе. После работы.
— Зачем? — спросил он так, будто это слово было обвинением.
— Затем, что я тоже человек, — ответила я спокойно. — Мне хочется хотя бы раз провести вечер не у плиты и не в роли обслуживающего персонала.
Он помолчал, потом спросил быстрее, чем успел скрыть раздражение:
— Кто там будет?
— Наши. И Саша тоже.
Имя «Саша» ему не нравилось. Он это маскировал под шутки — на грани, с прищуром. Но я уже научилась отличать шутку от попытки поставить меня на место.
— Ага, — Олег сжал губы. — Этот Саша.
— Что ты хочешь сказать? — я повернулась к нему.
— Ничего, — он бросил взгляд в газету. — Просто… Ну вы там… посидите, посмеётесь. А я что, должен дома сидеть и ждать?
— А ты не жди. Пойдём со мной, — сказала я.
Он фыркнул.
— Мне на ваши врачебные разговоры? На ваши байки про операции? Я там зачем?
Я выдержала паузу и ответила почти ласково — настолько это было горько.
— Вот именно. Ты там «зачем» не нужен. А я — нужна себе.
Он ударил ладонью по столу, но уже без прежней уверенности.
— Значит, без меня?
— Да, — сказала я. — Без тебя.
Я всё-таки пошла. И вечер оказался неожиданно лёгким. Коллеги смеялись, спорили, обсуждали работу и то, как жить, когда сил уже нет. Я сначала держалась как чужая — привычка, знаете ли: сидеть тихо, не занимать много места. Но потом вдруг поймала себя на том, что смеюсь. Настояще. Без напряжения.
Саша таскал мне чай, подсовывал салфетки, когда я машинально пачкала пальцы, рассказывал истории про пациентов так, что это было не страшно, а живо. И я почувствовала неприятное, но честное: рядом с ним я снова была женщиной, а не функцией.
Когда мы вышли на улицу подышать, он посмотрел мне в глаза слишком внимательно.
— У тебя взгляд такой, — сказал он тихо, — будто ты внутри носишь целую жизнь и никому не показываешь.
Я отвела глаза.
— Не надо, Саш. Не лезь.
— Я не лезу, — он не улыбался. — Я просто рядом. И мне хочется, чтобы тебе стало легче.
Слова были простые. А внутри у меня что-то сжалось. Потому что от простых слов иногда больнее всего.
Дома было темно. Олег сидел в кресле, телевизор выключен. Он ждал, как следователь.
— Ну как? — спросил он глухо. — Погуляла?
— Да, — ответила я честно. — Было нормально.
— С ним? — он не уточнял, с кем. И так понятно.
Я не стала оправдываться. Мне надоело оправдываться за то, что я живу.
— И с ним тоже. Он мой коллега. И, да, друг, — сказала я.
Олег вскочил, прошёлся по комнате.
— А я тогда кто? — спросил он, резко остановившись.
— Муж, — ответила я. — Только ведёшь себя так, будто я у тебя в найме. А не рядом.
Он побледнел.
— Ты специально делаешь мне назло.
— Я делаю не назло. Я делаю для себя, — я почувствовала, как внутри поднимается привычная усталость, но в этот раз я не дала ей заткнуть мне рот. — Я имею право на людей, на разговоры, на нормальный вечер. Я не обязана жить так, чтобы всем было удобно.
Он смотрел на меня, и в его лице мешались обида, ревность и страх.
— Ты его… — он запнулся, будто слово было грязным. — Ты его любишь?
Вопрос повис между нами, как нож. И я поняла: теперь конфликт не только с его матерью и роднёй. Теперь он перешёл в самую неприятную точку — туда, где либо меня начинают уважать, либо начинают ломать.
Я вдохнула, чтобы ответить. И в этот момент — снова звонок в дверь. Утро выходного, тишина, моя чашка кофе на столе, и этот звонок — будто кто-то специально нажал на кнопку «усложнить».
— Марин, открой, — раздался голос за дверью.
Дверь распахнулась, и на площадке стояла Валентина Григорьевна. В пуховике, застёгнутом до подбородка, с лицом человека, который пришёл не просить, а объявить. По бокам — две неподъёмные сумки, одна клетчатая, вторая дорожная, с оторванной ручкой, перемотанной изолентой. И ещё пакеты — как хвост у кометы: шуршащие, набитые чем-то мягким и явно не лёгким.
— Ну здравствуй, невестушка, — сказала она так, будто мы не виделись годы, и она явилась на примирение. — Осень длинная, цены на съём — конские. Так что готовься: я у вас поживу. До весны, а там видно будет.
Внутри меня всё сжалось так знакомо, будто кто-то нажал на старую кнопку. Вот она. Ровно в то место, где я вчера ещё пыталась дышать. Я даже не сразу услышала себя.
— У нас? — переспросила я, глупо, как человек, которому под ноги положили скользкое. — В смысле… у нас поживёте?
Она уже шагнула через порог, будто дверь была не моя, а её личный проход.
— А где мне ещё? — отрезала она и поставила сумку прямо в прихожей, загородив половину прохода. — У меня, между прочим, обстоятельства. Соседка квартиру продала, новая хозяйка попросила освободить. Я что, должна по подъездам ночевать? У меня сын есть.
Я почувствовала, как у меня под пальцами холодеет ключ. Захотелось — честно — закрыть дверь обратно. Не хлопнуть, не устроить сцену, а просто тихо закрыть, как закрывают шкаф, в котором всё валится.
Из спальни вышел Олег. В спортивных штанах, сонный, с лицом человека, которому хотелось бы отменить реальность и снова лечь. Но, увидев мать с сумками, он сразу стал собраннее. Как будто в нём включилась та часть, которая всегда включалась рядом с ней — послушная и виноватая.
— Ма… ты чего? — он посмотрел на сумки и поморщился. — Ты с вещами, что ли?
— А ты думал, я шутить пришла? — Валентина Григорьевна даже не повернула головы к нему, будто он был не хозяин дома, а кассир. — Я пришла жить. Комната у вас есть? Отлично.
Я стояла, не двигаясь. В голове мелькнуло: вот теперь и узнаем, кто у нас в квартире взрослый, а кто — вечный мальчик.
Олег попытался говорить осторожно, как человек, который проходит по тонкому льду.
— Мам, подожди… Это… ну… надо с Мариной обсудить.
Она повернулась к нему резко. Глаза сузились.
— С Мариной? — переспросила она с таким презрением, будто он сказал «с кассиршей». — Ты совсем? Это твой дом. Твоя мать. А она тут что — начальник? Ты где мужик, Олег?
Меня прошило холодом. Этот приём был старый, проверенный: задавить его стыдом и мужскими лозунгами, чтоб он отступил и снова стал удобным.
— Стоп, — сказала я. Голос вышел тише, чем хотелось, но твёрже, чем я ожидала. — Это не «его дом». Это наш дом. И мы решаем вместе. Вы не можете просто прийти и объявить себя жильцом.
Валентина Григорьевна поставила руки в бока.
— О-о-о, — протянула она. — Слышал? «Мы решаем». Она у нас тут демократия устроила. А ничего, что я мать? Ничего, что я сына растила, пока ты… — она смерила меня взглядом сверху вниз, — пока ты в институт ходила и умничала?
Олег стоял, как между стеной и шкафом. Я видела, как он быстро дышит. И мне стало мерзко не от свекрови — от него. От этой привычки прятаться. От ожидания, что я снова сглажу, стерплю, улыбнусь.
— Валентина Григорьевна, — сказала я ровно, — вы пришли не с просьбой, а с приказом. Так не будет.
— А-а-а, так вот ты какая стала, — она щёлкнула языком. — Поняла. Это всё твоё отделение. Это всё твой Саша.
Я вздрогнула. Имя прозвучало как плевок.
— Откуда вы… — я запнулась.
— А у подъезда люди не только мусор выносят, — довольно сказала она. — И не надо мне тут рассказывать сказки. Весь двор уже шепчется, что ты по кафе с ним ходишь. Врачебная, значит, элита. Погулять решила? А мужа дома бросила?
Олег посмотрел на меня. В его взгляде было всё сразу: ревность, страх, надежда услышать от меня оправдание, чтобы ему стало легче. Ему всегда было легче, когда я оправдывалась.
— Это правда? — спросил он тихо. И тише всего в этом вопросе было слово «правда». Как будто он хотел не правду, а удобную версию.
Я вдохнула. И впервые за много лет решила не играть.
— Правда в том, что я была с коллегами, — сказала я. — Правда в том, что я смеялась и дышала, как нормальный человек. А ещё правда в том, что ты восемь лет делаешь вид, будто я должна жить так, как скажет твоя мать. И вот это — главная правда.
— Ах, главная правда! — свекровь всплеснула руками. — Она у нас философ! Олежка, ты слышишь? Она тебя уже не уважает. Сначала корпоративы, потом ночёвки, потом развод. А ты стоишь и моргаешь!
Олег сжал кулаки. Но не шагнул ни ко мне, ни к матери. Он просто стоял, как будто ждал команды — от кого-то, кто всегда командовал.
Я посмотрела на эти сумки в прихожей. На то, как клетчатая сумка перекрыла вход на кухню. И подумала: символично. Они всегда так и входили — перекрывая мне проход.
— Давайте по фактам, — сказала я, и в этом спокойствии было больше злости, чем в крике. — У вас есть куда идти? Квартира ваша где?
— Квартира — не твоя забота, — отрезала она.
— Очень даже моя, когда вы с вещами на пороге, — я кивнула на сумки. — Олег, ты в курсе, что у твоей мамы «новая хозяйка попросила съехать»? Это что вообще значит? Договор найма? Продажа? Выселение? Суд? Или просто очередная история, чтобы давить?
Он моргнул. Я видела: он не в курсе. Он не знал деталей. Он просто услышал «маме плохо» и сразу готов был подставить меня как подставку.
— Мам, — сказал он и попытался звучать взросло. — Ты можешь объяснить нормально? Кто тебя попросил? Почему?
Валентина Григорьевна на секунду потеряла выражение победителя. Ровно на секунду. Потом вернула себе лицо.
— Потому что люди сейчас звери, Олег, — сказала она жалобно. — Потому что я одна, мне тяжело. Ты хочешь, чтобы я в хостеле жила? Чтобы меня там обворовали? Чтобы я с чужими алкашами…
— Не надо драматизации, — перебила я. — С хостелами и «алкашами» вы точно перебрали. Давайте документы. Или хотя бы ключи от своей квартиры покажите. Вы же оттуда пришли — где вы сегодня ночевали?
— Да какое тебе дело? — взвизгнула она.
Я почувствовала, как у меня внутри что-то щёлкнуло. То самое «хватит».
— Моё. Потому что в мою жизнь вы вошли с сумками, не спросив. И теперь это моё дело.
Олег поднял руки, как будто хотел остановить нас обеих.
— Марин, ну… ну правда, давай спокойно. Мама же…
— Спокойно? — я повернулась к нему. — Я спокойна. Я даже слишком спокойна для человека, к которому сейчас пытаются подселиться силой.
Он открыл рот. Закрыл. И я вдруг увидела: он не умеет решать. Он умеет избегать. И этот его талант избегать — моя ежедневная работа последние годы.
Валентина Григорьевна сделала шаг к нему, как к спасательному кругу.
— Олежка, скажи ей! — голос у неё стал мокрый, слезливый. — Скажи, что я твоя мать! Что она не имеет права мне указывать! Что я тут буду жить!
И вот тут Олег неожиданно сказал не то, что она ждала.
— Мам… — он выдохнул. — Ты не можешь так. Это не «тут буду жить». Это надо решать. С Мариной тоже.
Свекровь застыла. Лицо у неё стало белее, как будто ей выключили свет.
— Ты против меня? — прошипела она. — Ты выбираешь её? После всех её гулянок?
— Это не гулянки, — резко сказал он. — И хватит. Я… я устал.
Я не поверила своим ушам. Он сказал «я устал». Он. Человек, который всегда говорил «ты устала» только когда хотел, чтобы я замолчала.
Но Валентина Григорьевна быстро пришла в себя. Она улыбнулась. Холодно.
— Устал? — повторила она. — Ну хорошо. Тогда раз вы тут такие взрослые, давайте по-взрослому. Олег, ты помнишь, что на тебе кредит?
У меня внутри ухнуло.
— Какой ещё кредит? — спросила я тихо. И это «тихо» было опаснее любого крика.
Олег повернул голову. Лицо у него стало серым.
— Марин… — начал он.
— Нет, подожди, — я подняла ладонь. — Какой кредит?
Валентина Григорьевна победно вздохнула, как человек, который достал козырь.
— А ты не знала? — она посмотрела на меня сладко. — Он у нас хороший сын. Помог матери. Когда мне надо было… решить вопрос с ремонтом. Олег подписал. И платить, между прочим, ещё долго. Так что если вы меня сейчас выставите, я, знаешь ли, не знаю, как он дальше будет платить. Зарплаты у вас, конечно, хорошие, врачебные… но на двоих-то приятнее, да?
Я почувствовала, как у меня по спине прошёл холодный пот. Не потому что «кредит». А потому что это было сделано за моей спиной. И ещё хуже — потому что она только что сказала «на двоих приятнее». То есть меня уже включили в этот расчёт. Уже решили, что моя зарплата — общий котёл для чужих ремонтов и чужих игр.
Я посмотрела на Олега.
— Ты взял кредит на ремонт твоей маме и не сказал мне? — спросила я очень спокойно.
Он сглотнул. Глаза забегали.
— Это… не так. Там… ну… я думал, быстро закрою. Не хотел тебя грузить.
— Не хотел грузить? — я повторила, и голос у меня стал резче. — Ты не хотел грузить меня тем, что повесил на нас долги? Ты понимаешь, как это звучит?
— Марина, я…
— Сколько? — перебила я. — Сколько там?
Он молчал.
— Олег, — сказала я тихо, — сколько.
— Четыреста… — выдохнул он. — С хвостом.
Мне показалось, что кухня качнулась. Я прислонилась плечом к косяку, чтобы не показать, как у меня дрожат колени.
Четыреста с хвостом. На «ремонт». А у нас в ванной три года течёт смеситель, и я каждый раз подкладываю тряпку. И на новые окна мы копили «когда-нибудь». И на нормальный отпуск — «потом». А тут — «маме надо».
Валентина Григорьевна поймала мой взгляд и улыбнулась ещё шире.
— Вот видишь, — мягко сказала она. — Мы же семья. Всё общее. И если ты сейчас начнёшь устраивать свои принципы, пострадает мой сын. Ты этого хочешь?
Я посмотрела на неё. И вдруг поняла: вот он, настоящий конфликт. Не тарелки. Не корпоратив. Не соседка Зина и не сплетни. Настоящий конфликт — в том, что они считают меня ресурсом. Бесплатным. Молчаливым. Подписанным без моего согласия.
Я повернулась к Олегу.
— Ты мне соврал, — сказала я. — Причём не раз. Ты прятал от меня деньги, решение, долг. И сейчас твоя мать приходит с сумками и шантажом. Ты понимаешь, что это шантаж?
Олег опустил голову. И я увидела в нём не злодея. Слабого человека. Но слабость, честно говоря, тоже умеет ломать жизни.
— Я думал… — пробормотал он. — Я думал, что справлюсь. Что это не важно.
— Не важно? — я усмехнулась. — Это всегда «не важно», пока я не узнаю.
Валентина Григорьевна резко встала ровнее.
— А чего ты ожидала? — огрызнулась она. — Что он будет у тебя под каблуком? Ты слишком много себе позволяешь, Марина. Женщина должна…
— Стоп, — сказала я. — Вот сейчас остановимся.
Я подошла к сумкам, взяла клетчатую за ручки и оттащила ближе к двери. Тяжёлая. В ней явно было не «на пару недель». Там было «я пришла всерьёз и надолго».
— Марина! — вскрикнула свекровь. — Ты что делаешь?
— То, что надо было сделать давно, — сказала я. — Я возвращаю ваши вещи туда, откуда они пришли.
Олег поднял голову.
— Марин…
— Не «Марин», — отрезала я. — Ты взрослый человек. Ты взял кредит. Ты скрывал. Ты позволил ей прийти сюда и командовать. Теперь ты выбираешь, как взрослый. Или ты сейчас берёшь маму, садишься с ней и решаешь её жильё без заселения сюда. Или я собираю свою сумку и ухожу.
— Куда ты уйдёшь? — сразу бросила Валентина Григорьевна, и в голосе у неё было торжество. — К своему Саше? Вот и отлично! Олежка, слышишь? Она сама себя выдала!
Я посмотрела на неё.
— Не надо мне приписывать то, что вам удобно, — сказала я. — Саша тут ни при чём. А вот вы — при чём. Вы сюда пришли не жить, а управлять. И ещё долгом прикрываетесь. Вы прекрасно понимаете, что делаете.
Она хотела что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали — уверенно, как будто человек знал, что дома скандал, и ему всё равно.
Олег вздрогнул.
Я открыла.
На пороге стояла тётя Зина. В халате, с мусорным пакетом в руке — видимо, шла к контейнерам и решила по пути заглянуть «случайно».
— Я вам что скажу, — начала она без приветствий и глядя прямо на Валентину Григорьевну. — Валя, ты бы поосторожнее. У нас подъезд маленький, всё слышно.
— Зинаида, идите… — зашипела свекровь.
— Да я и уйду, — спокойно сказала Зина. — Только Марине скажу кое-что. Марин, твоя свекровь не выгоняемая. Она сама уехала.
Я застыла.
— В смысле? — спросила я.
Зина кивнула на Валентину Григорьевну.
— Она квартиру свою сдаёт. Уже месяца два как. Девчонке какой-то с ребёнком. Я видела, как та ключами открывала. И Валя ей ещё кричала: «За коммуналку сама!». А сегодня, видимо, решила на вашей шее посидеть, чтобы и с аренды деньги капали, и тут тепло было.
Воздух в коридоре стал ледяным. Я медленно повернула голову к Валентине Григорьевне.
У той дёрнулась щека. На секунду она стала не королевой, а пойманной.
— Ты врёшь, Зина! — взвизгнула она.
— Вру? — Зина подняла брови. — Да у нас весь подъезд видит. И не надо мне тут спектакли. Я, может, и сплетница, но глаза у меня на месте.
Олег смотрел на мать, как человек, который вдруг обнаружил, что его учили не тому.
— Мам… — выдохнул он. — Это правда?
Валентина Григорьевна сделала шаг назад. Потом — вперёд. Попыталась снова взять власть голосом.
— Я сдаю, потому что мне деньги нужны! — выкрикнула она. — Ты думаешь, мне легко? Пенсия копейки! А ремонт… ремонт сам себя не сделает!
— Значит, кредит был не «надо срочно», а «хочу ремонт и деньги от аренды»? — я сказала это почти буднично, и от этого стало ещё страшнее. — И ты ради этого втянул сына в долги?
— Я мать! — она ударила себя по груди. — Мне можно! Мне положено!
Олег вдруг сделал то, чего я от него не ожидала. Он подошёл к сумкам, поднял одну — ту самую дорожную — и вынес её на площадку. Потом вторую. Потом пакеты. Движения были резкие, злые, но не на меня — на ситуацию.
— Мам, — сказал он, не глядя ей в лицо. — Ты сейчас уходишь. И мы поговорим позже. Не здесь.
— Ты… — она задохнулась. — Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю, — он наконец посмотрел на неё. И в его взгляде было что-то новое: злость взрослого человека, которого больше не берут на жалость. — Ты сама придумала эту сцену. Ты сама решила, что можно прийти и всех строить. Всё. Хватит.
Валентина Григорьевна повернулась ко мне, как к виновнику всех бед.
— Довольна? — прошипела она. — Ты добилась. Ты сына против матери настроила. Ты разрушила семью.
— Нет, — сказала я спокойно. — Семью разрушает ложь. И долги, о которых молчат. И привычка жить за счёт других.
Она смотрела на меня так, будто хотела запомнить лицо врага. Потом схватила сумку, которая стояла на площадке, и рванула вниз по лестнице, даже не дождавшись лифта.
Зина вздохнула и, уже разворачиваясь, сказала мне тихо, почти по-доброму:
— Марин, держись. И не давай себя съесть. А то они умеют.
И ушла.
Дверь закрылась. Я прислонилась к ней спиной и впервые за утро почувствовала, что могу вдохнуть.
Олег стоял посреди прихожей. Руки у него дрожали. Он выглядел так, будто только что вышел из драки, в которой победил, но понял цену.
— Я… — начал он.
— Стоп, — сказала я. — Сначала — кредит.
Он опустил глаза.
— Я виноват, — выдохнул он. — Я думал, что ты всё равно скажешь «ладно». Что ты сильная. Что ты вытянешь.
— Вот именно, — сказала я. — Вы все всегда думали, что я вытяну. А меня никто не спрашивал, хочу ли я тянуть.
Мы прошли на кухню. Я машинально поставила чайник. Руки работали сами — это у меня от нервов. Когда страшно, я делаю бытовые движения, чтобы не распасться.
Олег сел за стол. Лицо у него было упрямое и виноватое одновременно.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он. — Но я не знал, как иначе. Мама давила. Я… с детства так.
— Мне не интересны объяснения из детства, — сказала я жёстко. — Мне интересны действия сейчас. Ты готов выплачивать этот кредит сам? Без того, чтобы молча ждать, что я возьму подработки и закрою твои решения?
Он поднял голову.
— Готов, — сказал он. И голос у него впервые прозвучал не как оправдание, а как решение. — Я возьму сверхурочные. Я продам машину, если надо.
— Машину? — я усмехнулась. — Не надо театра. Надо план. И честность. И ещё — твоя мать больше не входит сюда с ключом и сумками.
Олег кивнул.
— Да. Я понял.
Я смотрела на него и думала: сейчас самый опасный момент. Потому что можно поверить на эмоциях. А потом снова всё откатится, и я опять стану удобной.
— И про Сашу, — сказал он вдруг. — Я… я ревновал. И мне стыдно. Но я правда испугался.
— Испугался ты не Саши, — сказала я. — Ты испугался, что я перестану молчать. Потому что молчащая Марина удобнее. А говорящая — уже не ваша.
Он долго молчал, потом сказал тихо:
— Я хочу, чтобы ты была со мной. Настоящая. Но я понимаю, что ты можешь уйти.
Я посмотрела на чайник, который уже закипал, и на свою кружку — ту самую, пустую, которую утром так и не успела допить. И на его руки — грубые, заводские, которые сегодня впервые сделали что-то правильное.
— Я не ухожу сейчас, — сказала я. — Но это не аванс навсегда. Это шанс. Один. И если я ещё раз узнаю о чём-то таком постфактум — не будет ни разговоров, ни попыток.
Он кивнул. И на этот раз — без пафоса.
Телефон завибрировал на столе. Сообщение. На экране вспыхнуло: «Саша».
Я не взяла трубку сразу. Просто посмотрела на Олега. Он увидел имя. Вздрогнул. Потом медленно выдохнул.
— Ответь, — сказал он. — Это работа. Или жизнь. Я больше не буду делать вид, что ты принадлежишь мне.
Я подняла телефон и написала коротко: «Жива. Спасибо. Позже расскажу».
Положила обратно.
На кухне было тихо. Никакой музыки. Никакого телевизора. Только чайник и наши дыхания.
— Знаешь, — сказал Олег, и голос у него стал хриплым, — я сегодня понял, что я всё это время жил так, как мне удобно прятаться. А теперь мне придётся жить так, как правильно. И это страшно.
— Страшно будет всем, — ответила я. — Вопрос только, кто будет честным.
Он посмотрел на меня — долго, тяжело, без привычного снисхождения и без маминого театра в глазах.
— Я буду, — сказал он.
Я не улыбнулась. Потому что улыбки тут не нужны. Тут нужны поступки.
И впервые за много лет я почувствовала не «всё наладилось», а другое: наконец-то началось по-настоящему. Не уютная картинка «семьи», а жизнь, где мне не надо быть бесплатной функцией.
За окном был серый пригородный двор, мокрый асфальт, облезлая лавочка и привычные голоса соседей. Россия, как она есть: без прикрас, без красивых финалов. Но сегодня у меня был свой маленький финал — не счастливый, а честный.
Я сделала глоток кофе, который успел остыть, и сказала:
— Ну что. Платежи по кредиту покажи. Сейчас. И больше — никаких тайн.
Олег молча достал телефон, открыл приложение банка и протянул мне экран.
И в этот момент я поняла: если он правда готов жить иначе — мы вытянем. А если нет — я тоже вытяну. Только уже без них.
«Удача на моей стороне» (рассказ)