— Деньги кончились, и тут ты сообразил, что я тебе жена? Удобненько, — усмехнулась Катя, и усмешка эта была сухая, колючая, как стекловата.
Плечом толкнула дверь, ввалилась в прихожую, сумки с продуктами оттягивали пальцы, портфель съезжал с локтя. День — будто каток по душе проехал: отчеты, которые начальник возвращал с язвительными пометками, совещания-перестрелки, и уже в лифте дома — смска: «Не забудь про квитанцию за электричество, твоя половина 1243 рубля». От Романа. Муж. Три года как муж. А чувство — будто с соседом по коммуналке живешь, который счетчик в туалете под замком держит.
Роман сидел в гостиной, уткнувшись в монитор. Спиной к двери. Не обернулся, не спросил «как день?». Только клавиатура под его пальцами пощелкивала, да мышка новая, она ее с утра заметила, дорогущая, «игровая», как он гордо объяснял, блестела ядовито-синей подсветкой. Для работы, конечно. Хотя работа его — в этих онлайн-мирах уже который месяц и заключалась, с тех пор как ту самую, настоящую, он потерял.
— Привет, — бросила Катя в пустоту.
Глухо, в ответ. Она прошла на кухню, стала раскладывать покупки. Молоко, хлеб, гречка, курица. Все в одни руки. Его руки теперь были заняты только мышкой. Из холодильника достала свой контейнер со вчерашней курицей с овощами. Он появился через пять минут, потянулся к своей полке — они с осени, после одной жаркой ссоры, разделили холодильник пополам. Его половина была почти пуста: пачка сосисок, плавленый сырок, банка майонеза. Достал сосиски, сунул две в кастрюлю с водой. Сесть предпочел не напротив, а боком, чтобы в телефон смотреть.
Ели молча. Звучал только мерный булькоток аквариумного фильтра да за стеной у соседей телевизор. Окно было черным, октябрьский ветер скреб веткой по стеклу. Катя смотрела в эту черноту, а видела другое: как они тут же, за этим столом, два года назад, чертили на салфетке план будущей кухни в своей, собственной квартире. Смеялись, спорили о цвете гарнитура. Его пальцы тогда переплетались с ее пальцами. Тепло было.
— Кстати, — Роман оторвался от экрана, вытер губы тыльной стороной ладони. — Премию обещали к Новому году. Небольшую, тысяч десять. Но это хоть что-то.
Он посмотрел на нее, ища в ее лице отклик — одобрения, может, зависти. Катя медленно пережевывала кусок мяса. Глотала с трудом.
— Поздравляю, — сказала она ровно, встала и понесла свою тарелку к раковине.
Он оставил свою — с жирными следами от сосисок и крошками хлеба — прямо на столе. Ушел обратно к компьютеру. Катя помыла свою посуду. Посмотрела на его тарелку. Раньше бы помыла. Не раздумывая. А теперь — нет. Пусть лежит. Граница, которую она провела внутри себя, была хрупкой, но твердой. Убирать за ним — значит, снова позволять. Значит, соглашаться с тем, что так и должно быть.
На следующее утро, пока она наливала кофе, он положил перед ней на стол распечатку.
— Глянь, — в голосе сквозило то самое, знакомое. — Официальное предложение. Зарплата — семьдесят. На пять больше, чем у тебя.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на нее сверху вниз, хотя физически они были на одном уровне. Катя взяла листок. Бумага была теплой от принтера. Цифры плыли перед глазами. Не зарплата. Не эти жалкие пять тысяч разницы. А вот это — «больше, чем у тебя». Соревнование, в котором она даже не знала, что участвует.
— Ясно, — сказала Катя и поставила чашку так, что кофе расплескался на столешницу. — Очень рада за тебя.
Она вышла из кухни, не допив. В прихожей, надевая пальто, слышала, как он крикнул вслед:
— Ты чего такая кислая? Не нравятся успехи мужа?
Она не ответила. Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Вечером того же дня он вернулся необычно тихий. Вошел, не раздеваясь, прошел на кухню, сел на стул и уперся лбом в ладони.
— Всё, — произнес он в пол. — Контора. Туши свет. Всем спасибо.
Катя стояла у плиты, помешивая тушеную картошку. Ложка замерла в воздухе.
— Как — всё?
— Как все! — он резко поднял голову, глаза были красными, не то от усталости, не то от чего-то другого. — Уволили. Весь отдел. Мне — выходное за два месяца. И свободен.
Тишина повисла густая, липкая. И в этой тишине, как громкий удар собственного сердца, Катя услышала внутри себя ледяную, стремительную мысль: «Теперь он будет на моем обеспечении. И эти его семьдесят тысяч — просто пыль». Хотелось засмеяться горько и зло, но она сглотнула комок.
— Понятно, — сказала она, вернув ложку в кастрюлю. — Что будешь делать?
— А что я могу делать? — он развел руками, и жест был беспомощным, почти детским. — Искать. Резюме рассылать. Кризис, везде сокращения…
Он говорил, а она смотрела на него и видела не взрослого мужчину, а того самого мальчика, которого жизнь впервые ударила по-настоящему, и он не знает, куда деваться. На секунду сердце дрогнуло, пошатнулась та самая внутренняя граница. Но потом она вспомнила его утреннюю гордость с этими пятью тысячами. И сердце снова стало тикать, как холодный метроном.
Первые дни он метался. Сидел за ноутбуком, лихорадочно что-то гуглил, звонил старым знакомым. Голос у него был слишком громкий, слишком напористый — маска уверенности, которая не обманывала даже его самого. Потом метание сменилось апатией. Ноутбук переехал на диван. На экране вместо сайтов с вакансиями замерла панель какой-то стратегии. Он говорил, что «отдыхает после стресса», что «голова должна прочиститься». Общие накопления — около ста тысяч, которые они копили на тот самый первый взнос — начали таять. Катя продолжала ходить на работу. Возвращалась — он все в той же позе, в халате, днями немытый, перед телевизором или с наушниками на голове. Кухня стала походить на баррикаду: грязные чашки, обертки, крошки.
— Ром, — сказала она как-то вечером, стоя на пороге заваленной кухни. — Нельзя ли за собой хоть немного прибрать?
— Сейчас, — буркнул он, не отрываясь от экрана, где бегали какие-то мультяшные воины. — Важный момент.
— Какой момент? Ты пятый час сидишь!
— Я сказал — СЕЙЧАС! — он рявкнул так, что она вздрогнула. Повернулся, лицо было искажено непонятной злобой. — Ты не представляешь, какое у меня давление! Поиск работы — это постоянный стресс! А ты со своими чашками!
Она отступила. Не из страха. Из омерзения. Омерзения к этому крику, к этому оправданию, к этому запаху немытого тела и застоявшегося быта. Граница внутри снова стала четкой и жесткой, как лезвие.
Ссоры стали их единственным способом коммуникации. Короткие, удушающие, как удары ниже пояса.
— Ты хоть одно резюме за неделю отправил?
— Ты меня достала с этим контролем! Я не ребенок!
— Ведёшь себя как ребенок! Лежишь целый день, я одна все тяну!
— Значит, ты «тянешь»? А я что, бездельник? Ты думаешь, мне легко? Меня выбросили, как шлак! А ты — поддержки ноль!
— Как я могу тебя поддерживать, если ты сам в грязи лежишь?
— Это моя проблема! Не лезь!
Она перестала лезть. Стала жить по касательной. Убирала только свою кружку, готовила только себе, стирала только свои вещи. Их общие деньги таяли. Когда на счету осталось около сорока, Катя тихо перевела свою половину — двадцать тысяч — на отдельную карту. Сказала ему об этом за ужином.
Он остолбенел. Потом лицо налилось кровью.
— То есть ты меня бросаешь? В трудную минуту? — голос сорвался на визг. — Мы же семья! Настоящая жена должна…
— Настоящая жена, — перебила его Катя холодно, и собственное спокойствие пугало ее, — не должна быть твоей уборщицей и спонсором, пока ты играешь в танчики. У меня кончилось.
— Какая же ты… эгоистка! — выпалил он.
— Да, — согласилась она. — Пожалуй. Научилась у лучшего.
Она собрала свои подушки и перешла спать в маленькую комнату, что использовали как кабинет. Дверь закрыла. Не на ключ. Просто закрыла. Это был важный жест. Для себя.
И вот, когда их общие деньги у Романа, судя по всему, подошли к концу, началось это. Нежное наступление. Утром он вдруг постучал в ее комнату, принес чашку кофе. Неумело сварённого, слишком крепкого. «Просто хотел сделать приятно». Потом стал встречать у двери, забирать сумки. «Тяжело, давай помогу». Комплименты: «У тебя новые сережки? Красиво». Она молчала. Наблюдала. Ждала развязки этого плохого спектакля.
А развязка пришла сегодня. Она вошла, а в квартире — свечи. Букет тех самых дешевых роз, что пахнут не цветами, а холодом и пластиком. На столе — макароны с томатным соусом, явно его готовки, и бутылка вина подороже, чем они обычно брали. Он стоял в чистой, но мятой рубашке, и улыбался. Улыбка была кривой, вымученной.
И вот он говорит о чувствах. О перезагрузке. О том, что они — семья и должны быть единым целым. И особенно — в финансовом плане. Должны всё делить, всё сообща. Единый бюджет.
И она не выдерживает. Выпускает наружу ту самую фразу, что копилась неделями, как нарыв.
— Деньги кончились, и тут ты сообразил, что я тебе жена? Удобненько.
Он бледнеет. Краснеет. Глаза становятся стеклянными от обиды и злости.
— При чем тут деньги?! Я о нас говорю! О наших отношениях!
— О каких отношениях? — ее голос все еще тих, но каждое слово — как гвоздь. — Три месяца ты существуешь параллельно. Не работаешь, не помогаешь, не разговариваешь. А теперь — раз! — и свечи, и розы, и «единый бюджет». Случайность?
— Ты все искажаешь! Я осознал! Я понял, что теряю тебя!
— Ты потерял меня не сейчас. Ты начал терять, когда впервые счел нужным сообщить мне, что твоя зарплата на пять тысяч больше моей. Когда разделил холодильник. Когда перестал видеть во мне человека, а увидел — сожителя, который должен платить ровно половину.
Он молчит, тяжело дыша. Потом голос его становится тихим, надтреснутым, детским.
— Прости. Я был дур… дуром. Но давай попробуем. Я всё исправлю. Работу найду. Любую. Буду всё делать. Не уходи.
Катя смотрит на него. На этого большого, растерянного мальчика, который вдруг понял, что мама (в лице жены) может действительно уйти. И в груди у нее — не злость, не жалость. Пустота. Глухая, просторная, как этот темный октябрь за окном. В этой пустоте хорошо слышен собственный, новый голос.
— Поздно, Роман, — говорит она. — Уже все. Просто поздно.
Она обходит его, идет в свою комнату. Достает из-под кровати старую спортивную сумку. Начинает складывать вещи. Не всё. Самые необходимые. Он стоит в дверях, смотрит, и выражение у него глупое, не верящее.
— Ты… куда?
— Пока — к Светке. Потом снимем с ней что-нибудь пополам. Или однушку найду.
— Подожди! Ну хоть до завтра!
Она молча застегивает молнию на сумке. Надевает пальто. Он хватает ее за рукав.
— Катя, не надо так! Я же люблю тебя!
Она осторожно высвобождает рукав. Смотрит ему прямо в глаза.
— Нет, Роман. Ты любишь сейчас только себя. И боишься остаться один. Это — разное.
Она выходит на площадку. Он не бежит за ней. Только стоит в дверях, и свет из прихожей падает на его лицо, такое вдруг маленькое и потерянное. Она спускается по лестнице, ступеньки скрипят под ногами. На улице — холодный осенний ветер, пахнет мокрым асфальтом и дымом из труб. Она ловит такси. Садится на заднее сиденье. Водитель, пацан лет двадцати пяти, бросает: «Куда?» Она называет адрес подруги. И только когда машина трогается, и знакомые дворы начинают уплывать за окном, она позволяет себе выдохнуть. Длинно-длинно. В груди что-то отпускает, разжимается, будто сжатые много месяцев кулаки. Свобода. Она не радостная, не ликующая. Она горькая и соленая, как слезы, которых почему-то нет. Но она — настоящая.
Первые дни у Светки были похожи на легкое опьянение. Просыпаться в тишине, где не слышно клацанья клавиатуры и не пахнет застоявшимся табаком. Пить кофе, не торопясь, не оглядываясь. Светка не лезла с расспросами, просто подселила ее в свою гостиную на раскладном диване, кормила по вечерам пельменями и говорила: «Отдыхай, Кать. Просто отдышись». И Катя отдыхала. Отдыхала от постоянного внутреннего напряжения, от ожидания очередной колкости, от необходимости быть сильной за двоих.
Через неделю она подала заявление на развод. Через суд, по взаимному согласию. Имущества общего не было, детей — тоже. Формальность. Когда она писала уведомление Роману на его электронную почту (звонить не хотелось), пальцы не дрожали. Просто печатала сухие фразы: дата, время, список документов.
Он ответил через три часа: «Давай встретимся. Поговорим. Не надо так». Она не стала отвечать. Потом пришли смски. Сначала гневные: «Ты все предварила!» Потом жалобные: «Как же я один?» Потом — деловые: «Забели свои книги с нижней полки». Она выключила уведомления на его номере. Граница. Теперь ее границы были не внутри, а снаружи. И охраняла она их сама.
Нашла квартиру через агентство. Однушку в панельной девятиэтажке на окраине. Вид из окна — на такой же соседний дом и клочок неба. Но это было ее. Первый месяц аренды она оплатила своими накоплениями, залог — тоже. Купила на «Авито» дешевый диван, старый, но чистый, столик, стул, микроволновку. Перевезла свои вещи из съемной, где остался Роман (срок аренды еще не вышел, он, видимо, доживал там один). При разборке их общего — нет, уже бывшего — жилья было странно. Как будто разбираешь не свою жизнь, а музейную экспозицию под названием «Неудачный брак». Вот его книги по программированию — не взяла. Вот подаренный им плед — оставила в шкафу. Свои фотографии в рамках, свою посуду, свои книги — аккуратно упаковала в коробки. Он при этом присутствовал, мрачный, молчаливый, курил на балконе, хотя в квартире не курил никогда. Когда грузчики унесли последнюю коробку, он вышел с балкона.
— Ну всё, — сказал он глухо. — Позвони, если что.
— Не буду, — честно ответила Катя. И добавила, уже почти из прихожей: — Удачи, Роман. Найди работу.
Он кивнул, не глядя. Дверь закрылась. И на этом всё закончилось.
Новая жизнь оказалась не легкой, но четкой. Как чистый лист в клетку. Каждое утро — свой кофе. Вечером — можно не готовить, если не хочется, купить салат в кулинарии. Уборка — раз в неделю, и везде только ее пыль, ее волосы. Тишина. Сначала она даже пугала, эта тишина. Потом стала наполняться звуками: скрип дивана, шум воды в трубах, гул холодильника, собственные шаги. Потом она включила в эту тишину музыку. Старые песни, которые любила еще до него. Потом — аудиокниги. Тишина стала живой, своей.
Работа осталась прежней, но и она как-то изменилась. Не так раздражал начальник, не так давили сроки. Как будто, сбросив гирю домашней войны, она распрямила плечи и могла теперь дышать полной грудью. Она даже записалась на курсы английского, о которых годами думала. По вечерам, два раза в неделю. Это было трудно после рабочего дня, но безумно интересно. Новые слова, новые люди в группе, смешной преподаватель-студент. Мир, который не ограничивался стенами офиса и съемной квартиры.
О Романе узнавала урывками, от общих знакомых, которые, чувствуя драму, старались говорить мельком, как бы невзначай. Нашел работу. Не ахти какую, в сервисном центре, что-то там паяет или настраивает. Зарплата — в два раза меньше прежней. Снимает комнату где-то на отшибе. Пытался, говорят, вернуться к родителям в другой город, но не сложилось. Катя слушала и кивала. Без злорадства. Без боли. Как будто рассказывали про дальнего, малознакомого родственника. Он стал частью прошлого, которое больше не болело. Просто страница, перевернутая раз и навсегда.
Но однажды, уже в начале ноября, когда первый снег только-только попробовал порошить асфальт и тут же растаял, превратив все в серую слякоть, раздался звонок на домашний телефон. Стационарный, который она провела для интернета и почти никогда не использовала. Номер был незнакомый. Она подняла трубку.
— Алло?
— Катя. Это я.
Голос был его, но какой-то другой. Сиплый, уставший. Не было в нем ни прежней напористости, ни той детской жалобности. Просто голос.
— Роман, — сказала она. Не спросила «как дела?». Просто констатировала факт.
— Можно мне приехать? — спросил он сразу, без предисловий. — Ненадолго. Мне нужно… кое-что отдать. Из твоих вещей. Я тогда нашел, когда разбирался.
Она помолчала. Смотрела на окно, по которому стекали мутные капли.
— Я не думаю, что это хорошая идея.
— Катя, я не буду… Я просто отдам и уйду. Честное слово. — В его голосе прозвучала несвойственная ему раньше нота — не просьбы, а усталой необходимости. — Это твой старый альбом с фотографиями. С нашей… со студенческой поездки. Я думал, он тебе дорог.
Он попал в точку. Тот альбом, самодельный, в синей клеенчатой обложке, она искала при переезде, но не нашла, думала, потеряла. Там были фотографии, которых больше нигде не было. Не его и ее, а ее — молодой, смеющейся, с подругами на море. До него.
— Хорошо, — сказала она против своей воли. — Только ненадолго. Адрес тебе скинуть?
— Я знаю адрес, — тихо сказал он. — Я… справлялся.
Это «справлялся» заставило ее насторожиться. Но отступать было поздно.
— Завтра. В семь. Я буду дома.
Он пришел минута в минуту. Постучал тихо, не как хозяин жизни, а как гость. Она открыла. Он стоял на площадке, в том же осеннем пальто, но как-то похудевшем, будто оно стало ему велико. Лицо заострилось, под глазами — синева. В руках — пластиковый пакет из супермаркета.
— Войди, — сказала она, отступая.
Он переступил порог, неловко ступил на ее новый, недорогой коврик. Осмотрелся быстро, жадным взглядом. Взглядом, который сравнивает, оценивает, ищет следы чужой жизни.
— У тебя… уютно, — пробормотал он.
— Спасибо, — сухо ответила она, оставаясь стоять у прихожей. — Альбом?
Он полез в пакет, достал ту самую синюю обложку. Протянул. Она взяла. Прижала к груди.
— Спасибо, что нашел.
— Не за что… Там еще, — он снова засунул руку в пакет, — вот. Твоя любимая кружка. Турицкая. Помнишь, мы в том походе купили?
Она помнила. Глиняная, некрасивая, но удобно лежала в руке. Она кивнула, взяла и кружку.
— Всё?
— Всё, — он сказал, но не уходил. Стоял, опустив голову, переминаясь с ноги на ногу. — Катя… Можно я просто посижу? Минуту. Я… устал очень. С работы ехал, три пересадки.
И в его глазах была такая неподдельная, животная усталость, что она, против всех своих правил, махнула головой в сторону комнаты.
— Садись.
Он прошел, сел на край дивана, сложив руки на коленях. Сидел сгорбившись, будто нес на спине невидимый груз. Катя осталась стоять у стола.
— Как работа? — спросила она из вежливости, потому что молчать было неловко.
— Работа? — он усмехнулся одной стороной рта. — Да какая там работа. Паяльником машу, за копейки. Но хоть что-то. Комнату оплачивать надо. И… еду.
Он говорил это без жалости к себе, просто констатируя факты. Это было ново.
— А у тебя? — спросил он, подняв на нее глаза.
— Нормально. Та же работа. На курсы пошла, английский.
— Молодец, — сказал он искренне. Потом вздохнул. — Я, знаешь… я много чего понял. Сидя там, в той комнате. Одни стены. Ни телевизора, ни компа нормального. Только кровать и стол. Думал.
Он замолчал, глотая воздух.
— Я был, Кать, полным… ну, тем, кем был. Ты права была во всем. Я на тебя как на подножку смотрел. Чтобы выше залезть. А когда сам упал — так и вовсе на тешь повис. Как пиявка.
Она молчала. Слушала. Это не было похоже на прошлые его «осознания». Это звучало горько и правдиво.
— И я не прошу ничего. Ясно, что корабль уплыл. Я это заслужил. Просто… хотел сказать. Что вижу. И извиниться. По-настоящему. Не для того, чтобы ты вернулась. А просто… потому что должен.
Он встал. Казалось, ему стало даже легче, что он это выговорил.
— Ладно. Не буду задерживать. Спасибо, что впустила.
Он пошел к двери. Надел ботинки. Рука уже лежала на ручке.
— Роман, — вдруг сказала она.
Он обернулся.
— Поешь перед дорогой? — спросила она, и сама удивилась своим словам. — Я суп сварила. Осталось много. Гречневый.
Он смотрел на нее широко открытыми глазами, в которых мелькнуло что-то вроде старого, детского испуга.
— Ты… не обязана.
— Я знаю, — сказала она просто. — Хочешь?
Он медленно кивнул. Она налила ему суп в ту самую возвращенную кружку (тарелок нормальных на двоих еще не было), поставила перед ним на стол. Он ел жадно, молча, наклонившись над чашкой. Как голодный. Она сидела напротив, пила чай и смотрела на него. На этого незнакомого, постаревшего мужчину, в котором едва угадывался тот самовлюбленный мальчик, что хвастался зарплатой. Ей было не жалко его. Было странно. И как-то спокойно.
Он доел, встал, отнес чашку в раковину. Помыл ее. Аккуратно. Без напоминаний.
— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Очень вкусно.
— Не за что.
На пороге он снова остановился.
— Катя. Удачи тебе. Большой-большой удачи. И… счастья.
— И тебе, Роман. Найди свой путь.
Он ушел. Она подошла к окну, отодвинула занавеску. Видела, как его фигура вышла из подъезда, как он, не поднимая головы, зашагал по мокрому асфальту к остановке. Сгорбленный, одинокий. И исчез в ноябрьских сумерках.
Она отпустила занавеску. Вернулась на кухню. Помыла чашку, из которой пила сама. Поставила на полку. Взяла синий альбом, села на диван. Листала страницы. Молодая, с развевающимися волосами, смеющаяся в кадре, на фоне моря. Та, которой уже нет. И та, которая теперь здесь. Одна. Но не одинокая. С чистой, пусть и небольшой, квартирой. С своей работой. С своими планами на курсы. С тишиной, которая принадлежала только ей.
Она закрыла альбом. Положила его на книжную полку, рядом с другими своими книгами. Ее прошлое. Ее настоящее. Всё на своих местах. За окном окончательно стемнело, зажглись фонари, отразились в лужах. Жизнь, ее новая, незнакомая, чуть пугающая, но абсолютно ее собственная жизнь — продолжалась. И в этой мысли не было ни восторга, ни страха. Было тихое, твердое принятие. Как удар сердца в тишине пустой квартиры. Ровный. Неспешный. Ее.
Дети ничего не забывают