— Квартиру мы продадим за неделю. И не делай из себя святую, Марина, — голос Валентины Николаевны резал воздух так, будто кто-то в кухне точил нож прямо о кафель. — Средства — на погашение займов моего мальчика. Всё. Вопрос закрыт.
Марина застыла в прихожей, ещё в пальто, с сумкой, которая тянула плечо, как мешок с цементом. За окном мокрый октябрьский вечер плавил грязный снег на обочинах, в подъезде пахло чужими котлетами и кошачьим кормом. Она даже не успела нормально вдохнуть после рабочего дня — и уже получила по лицу этим бодрым семейным «всё решено».
— Валентина Николаевна, — спокойно сказала Марина, вытаскивая ключи из замка и нарочно не глядя в комнату, — я вам два раза объясняла. Квартира не продаётся.
— А я тебе один раз объяснила: у Антона долги. — Свекровь была в своём любимом амплуа — строгий прокурор, которому не нужны доказательства. У него уже есть обвиняемый и виноватая. — Ты понимаешь, что ему звонят каждый день? Угрожают! Ты вообще в каком мире живёшь?
Марина сняла сапоги, поставила их ровно — не потому что любила порядок, а потому что иначе сейчас могла бы начать бросаться обувью.
Антон сидел на диване. Естественно. В положении «сначала мир спасу, потом маму послушаю». Пульт в руке, телевизор включён, но глаза стеклянные — ни то новости смотрит, ни то ждёт, когда его начнут спасать.
— Антон, — Марина повернулась к нему, — ты ей что сказал?
Он кашлянул и сделал вид, что кашель у него хронический, врождённый, наследственный.
— Марин… ну… я просто сказал, что сложно, что проценты растут…
— И что квартира есть, да? — уточнила она.
Он не ответил, но лицо его говорило: «Ну а что такого?»
Валентина Николаевна победно подняла папку — толстую, серую, со стикерами и какими-то распечатками, как у людей, которые любят ощущать власть через бумагу.
— Я всё подготовила. Вот оценка. Вот список агентств. У меня знакомая работает в недвижимости — сделают быстро, без лишних вопросов.
Марина медленно подняла глаза.
— Без лишних вопросов? Отлично. А я — с лишними. Первый: с какого момента моя квартира — «семейный актив»? Второй: кто дал вам право составлять план моей жизни?
Свекровь вскинулась:
— Ой, да не начинай! Ты будто одна тут живёшь! Ты замужем, дорогая! Муж — это семья! Или у тебя семья только когда зарплату вместе тратите?
Марина почувствовала, как внутри — тонкая нитка терпения — натянулась ещё, ещё… и вот-вот лопнет, и все эти слова полетят куда-то в потолок, в люстру, в телевизор.
Она глубоко вдохнула.
— Валентина Николаевна, давайте по-честному. У Антона долги потому, что он их набрал. Не потому что у нас пожар, не потому что ребёнку надо лечиться, не потому что нам нечего есть. Потому что ваш сын решил, что он бизнесмен.
— Он хотел как лучше! — мгновенно отозвалась свекровь, будто только и ждала, чтобы произнести эту защитную формулу.
— Все хотят как лучше, — тихо сказала Марина. — Только почему-то одни для этого идут работать, а другие — идут в банк.
Антон заёрзал.
— Марин, хватит, ну… Ты как будто я преступник какой-то…
— Ты — не преступник. Ты — человек, который врёт себе. А теперь пытается, чтобы я тоже врала. Делала вид, что всё нормально.
Свекровь сделала шаг вперёд, и у неё лицо стало не просто злым — у неё лицо стало оскорблённым, как у женщины, которую лично обидели на ровном месте.
— Да ты что себе позволяешь? Ты разговариваешь с мужем так, будто он тебе чужой!
— Он мне не чужой, — Марина села на край стула, — он мне дорогой, поэтому мне и больно. Если бы он был чужой, я бы просто закрыла дверь и всё.
Антон поднял глаза. Там было то самое выражение — смесь «я маленький» и «спасите». Марина когда-то на это смотрела и таяла. Теперь — только усталость.
— Ну давай, — тихо сказал Антон. — А что делать-то?
Марина посмотрела на него внимательно. Словно впервые.
— Делать? Начать с простого. Перестать врать. Сколько долгов, Антон? Настоящая сумма.
Он сглотнул.
— Ну… полтора… примерно.
Свекровь тут же встряла:
— Полтора миллиона! Ты слышишь? Полтора! У него же жизнь рушится!
— А у меня не рушится? — спросила Марина, не повышая голоса. В этом и была её сила: она не орала. Она говорила так, будто читала вслух приговор. — У меня что, запасная жизнь есть? Я каждый день прихожу с работы, и у меня дома — не дом, а вечернее отделение банка.
Валентина Николаевна почти закатила глаза:
— Всё ты драматизируешь. Все живут с кредитами. У кого сейчас нет кредитов?
Марина криво усмехнулась:
— Есть кредиты на холодильник. На машину. А есть кредиты на «я открою кафе, и оно само себя окупит». Это разные жанры.
— Я хотел дело! — Антон вдруг повысил голос, и даже сам испугался, как это прозвучало. — Я хотел, чтобы мы нормально жили! Чтобы ты не работала с утра до ночи!
Марина подняла брови:
— Ага. Значит, чтобы я не работала, ты решил, что надо… взять кредит. И теперь я работаю ещё больше. Гениально.
Свекровь ударила ладонью по папке:
— Хватит этого цирка! Я сказала: квартиру продадим!
Марина медленно поднялась.
— Я квартиру не продам.
Тишина повисла такая, что даже телевизор показался лишним.
— Вот как… — Валентина Николаевна прошипела. — Значит, ты всё-таки решила: пусть Антон тонет, а ты будешь сидеть на своей жилплощади, как царица?
Марина посмотрела на неё без ненависти. Без злости. С той усталостью, которая страшнее любой агрессии.
— Валентина Николаевна… вы хотите, чтобы я спасла Антона. Я не против. Но вы предлагаете мне сделать это так, чтобы потом спасать ещё и себя — уже без всего.
Свекровь презрительно фыркнула:
— Ой, не прибедняйся. Подруга твоя же снимала, и ничего! Снимете. Все снимают.
— Вы — снимайте, — спокойно сказала Марина. — А я — не буду.
Антон резко встал.
— Марин, ну подожди… Мы же семья…
— Семья — это когда мы вместе решаем, — отрезала Марина. — А не когда твоя мать приходит и командует моим наследством, а ты сидишь, как мебель.
Свекровь шагнула ближе.
— Ты мне сейчас мебелью сына назвала?
— Нет, — Марина улыбнулась очень сухо. — Я назвала мебелью его позицию.
Валентина Николаевна побагровела.
— Ах ты…
Марина подняла руку:
— Всё. Если вы не уйдёте сейчас, я правда вызову полицию. Потому что вы врываетесь в мой дом и устраиваете прессинг.
Свекровь застыла, будто у неё внутри произошёл короткий замыкание.
— Ты угрожаешь? Мне?
— Нет, — Марина устало сказала. — Я ставлю точку.
Валентина Николаевна схватила сумку, папку, развернулась и пошла к двери.
— Запомни, Марина, — бросила она через плечо, — это тебе не сойдёт. Не надейся.
Дверь хлопнула так, что в коридоре упала рамка с фотографией — Марина с Антоном на море, ещё счастливые, загорелые, с идиотскими кепками.
Стекло треснуло.
Марина наклонилась, подняла рамку, провела пальцем по трещине.
— Символично, — сказала она тихо. — Прямо без лишней метафоры.
Антон стоял посреди комнаты, потерянный и злой одновременно.
— Ты зачем так… Ты могла бы мягче…
— Антон, — Марина подняла на него глаза, — мягче было полтора года назад, когда ты первый раз взял кредит и сказал: «Ерунда, я перекрою». Мягче было три месяца назад, когда ты сказал: «Последний раз». Мягче было неделю назад, когда ты спрятал письмо из банка в ящик с носками.
Он открыл рот.
— Ты копалась в моих вещах?!
— Я искала штопор, — сухо сказала Марина. — У тебя всё хранится там же, где логика.
Он сел обратно на диван, как человек, которого выбили из игры.
— Я не хотел, чтобы ты нервничала…
Марина усмехнулась:
— Ага. Поэтому решил, что лучше я просто однажды узнаю, что мы должны полтора миллиона. Очень заботливо.
Ночь прошла как во сне: Антон ходил по квартире, шуршал пакетами, что-то гуглил на телефоне, шептал себе под нос. Марина лежала и смотрела в потолок. В голове крутилось одно: как она докатилась до такого мужа — доброго, смешного, любимого — но без позвоночника, зато с азартом.
Утром она сидела на кухне. Чай остыл. Крошки на столе — чужие, вчерашние. Как будто и они были свидетелями.
Телефон завибрировал.
«Валентина Николаевна».
Марина взяла трубку — чисто из спортивного интереса.
— Да?
— Ты довольна? — голос свекрови был ледяной. — Довела моего сына. С утра он мне звонил, чуть не плакал.
Марина зевнула. Длинно. Демонстративно.
— Валентина Николаевна, ваш сын плачет не потому, что я плохая. А потому что он взрослый мужчина, который внезапно понял, что мама не может закрыть собой всё.
— Должна! — выкрикнула свекровь. — Ты должна быть рядом! Ты жена!
— Я рядом, — Марина посмотрела в окно, где сосед в шортах выносил мусор, будто в октябре лето. — Я рядом. Только я не банкомат.
— Ты бессердечная! — почти визгнула Валентина Николаевна.
Марина помолчала.
— Нет. Я сердечная. Просто у меня сердце не резиновое. Оно не растягивается на всё подряд — на ваши планы, на Антонову детскую веру в «само получится» и на мои бессонные ночи.
И нажала «отбой».
Через пару часов Антон вошёл на кухню осторожно, как кот, который точно знает: сейчас будет тапком.
— Марин… Я думал… может, взять ещё один кредит? Небольшой. Чтобы перекрыть проценты.
Марина медленно повернула голову. Посмотрела на него так, как смотрят на человека, который предложил тушить пожар бензином и ещё обиделся, что его не похвалили за инициативу.
— Антон… Ты себя слышишь?
— Ну а что делать? — он сел напротив. — Они же не ждут.
Марина резко закрыла папку с квитанциями.
— Делать? Идти работать. Вторую работу. Подработку. Продать то, что можно продать. Но не мою квартиру.
Антон попытался улыбнуться:
— Ты так говоришь, будто я специально…
Марина перебила:
— А как будто ты случайно.
Он потёр лицо.
— Мне страшно.
— Мне тоже, — сказала Марина. — Только разница в том, что я не бегу к твоей маме и не прошу продать твои вещи.
Антон замолчал. Потом вдруг тихо спросил:
— Ты… ты уйдёшь?
Марина посмотрела на него долго. Слишком долго для нормального разговора.
— Я пока не знаю, Антон. Но я точно знаю, что так дальше нельзя.
Вечером Валентина Николаевна снова явилась. Уже без размаха, но с тем же выражением лица — «я пришла за своим». Как будто Марина ей задолжала не деньги, а право распоряжаться чужой жизнью.
— Я говорила с юристом, — с порога начала она. — Можно оформить всё быстро. И не надо кричать. Я сегодня спокойная.
— Прекрасно, — Марина сняла куртку. — Тогда давайте спокойно обсудим, как вы выйдете из моей квартиры.
Свекровь моргнула.
— Марина, ты хамка.
— А вы — навязчивая, — Марина улыбнулась. — Давайте не будем тратить время на характеристики. Что вы хотите?
— Я хочу спасти Антона, — сказала Валентина Николаевна, и голос её вдруг стал почти жалобным. — Ты его губишь.
Марина вздохнула.
— Он губит себя сам. А вы ему помогаете — тем, что делаете вид, будто он всё ещё мальчик.
— Он мой сын!
— Он мой муж, — отрезала Марина. — И я не собираюсь жить в браке, где кроме нас двоих есть ещё третий взрослый человек с папкой.
Антон сидел на диване, как всегда. Молчал. И Марина вдруг увидела его со стороны: мужчина за тридцать, в домашних штанах, с уставшим лицом… и взглядом человека, который ждёт, чтобы за него решили.
Свекровь повернулась к Антону.
— Скажи ей! Скажи, что это единственный выход!
Антон поднял голову. И вдруг встал.
Марина даже не сразу поняла, что происходит.
— Мам… — сказал он тихо, но очень твёрдо. — Хватит.
Валентина Николаевна замерла, как статуя в парке.
— Что ты сказал?
Антон сглотнул.
— Я сказал: хватит. Квартира Маринина. Я сам влез в долги — я сам буду вылезать. Без продажи. Без давления. Без твоих юристов.
Марина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не радость даже, а удивление. Как будто шкаф, который всегда стоял криво, вдруг выпрямился.
— Ты против меня? — голос Валентины Николаевны стал низким.
Антон выдохнул.
— Я не против. Я… я просто впервые за долгое время за себя.
Свекровь побледнела.
— Значит, так. Вы оба… — она даже слова не сразу нашла. — Вы оба неблагодарные. Я всю жизнь для тебя, Антон!
— Мам, — Антон устало сказал, — ты всю жизнь за меня. А мне пора самому.
Она развернулась и ушла. Дверь хлопнула уже не так театрально, но всё равно громко.
Марина стояла молча. Потом медленно подошла к Антону.
— Ты это сейчас серьёзно сказал?
Он кивнул. И в глазах его было что-то новое: не жалость к себе, не детская обида, а… взрослая тревога.
— Я не хочу тебя потерять, Марин.
Она усмехнулась — нервно, но уже без злости.
— Антон… меня можно потерять не только из-за долгов. Меня можно потерять из-за того, что я перестаю уважать человека, который рядом.
Он опустил голову.
— Я понимаю.
Марина кивнула.
— Тогда слушай. Завтра ты идёшь в банк. Не «когда-нибудь», не «если получится». Завтра. Договоришься о реструктуризации. Потом ищешь работу — хоть курьером, хоть на складе, хоть в колл-центр. Я помогу с резюме, но бегать за тебя — больше не буду.
Антон кивнул, как школьник, которому дали последний шанс не вылететь.
— Хорошо.
Марина посмотрела на него внимательно.
— И ещё одно. Если я узнаю, что ты снова взял кредит — даже «маленький», даже «на два дня», даже «оно само вышло» — ты вылетишь. Без драм. Без разговоров. Просто соберёшь вещи и уйдёшь.
Он сглотнул.
— Понял.
Марина выдохнула. Она вдруг почувствовала, что впервые за долгое время ей не хочется биться головой о стену. Ей хочется просто… жить. По-человечески. Без театра.
Она пошла на кухню, включила свет, посмотрела на чайник, как будто он мог ответить за всё это семейное безумие.
И вдруг, пока вода начинала шуметь, Марина подумала:
«Возможно, это не финал. Возможно, это только начало. Только теперь — честное.»
А в комнате Антон сидел тихо, как человек, которому стало страшно не из-за банковских звонков.
Страшно стало из-за другого.
Из-за того, что Марина больше не боится остаться одна.
Полуживой пес стойко охранял коробку: прохожие и подумать не могли кто в ней находится