— Содержать сестру — это твой выбор. Но почему я должна содержать тебя? И ещё и оправдываться за каждую копейку?
Алексей даже не сразу моргнул. Стоял в коридоре, в мокрой куртке, с ключами в руке, будто его прислали сюда не мужем, а свидетелем по делу. В прихожей пахло дождём, сырым линолеумом и теми самыми «мелочами», из которых потом складывается жизнь: хлеб в пакете, молоко, две упаковки кошачьего корма, губки для посуды — как будто Лариса специально принесла доказательства того, что она вообще-то не транжира.
На коврике лежал маленький пакетик из книжного. Отдельно. Почти демонстративно. Не потому что она хотела показать, а потому что у неё руки были заняты, и пакетик сам выбрал себе место — как наивный ребёнок, который думает, что его никто не заметит.
Алексей заметил.
— Ты это серьёзно сейчас? — голос у него был низкий, спокойный, и от этого спокойствия хотелось отступить к стене. — Ты мне предъявляешь? Из-за… вот этого?
Он кивнул на пакетик, как будто там лежал не роман, а граната.
Лариса медленно стянула мокрые ботинки. Шнурки вязались криво, пальцы не слушались — то ли от холода, то ли от того, что она слишком долго молчала в себе, и теперь внутренний голос наконец-то прорвался наружу, как вода из старого крана.
— Я тебе предъявляю не из-за книги, Лёша. Ты сам прекрасно знаешь, из-за чего.
— Да? — он сделал шаг ближе. — Тогда давай, раз уж у нас вечер откровений. Скажи, из-за чего.
Лариса подняла глаза. И удивилась не тому, что он злится, — этому уже удивляться было поздно, — а тому, как быстро у неё внутри всё стало ясным. Раньше она объясняла себе: «он устал», «у него работа нервная», «он переживает за сестру». И каждое это «он» было как мягкая подушка, которую она подсовывала под чужую грубость. Подушки закончились.
— Из-за того, что ты два месяца переводишь деньги Рите и прячешь это. — Она произнесла спокойно, без театра. — И делаешь вид, что у нас «общий бюджет», когда тебе удобно, и «твои дела», когда неудобно.
Его взгляд дёрнулся — будто поймал удар в солнечное сплетение.
— Ты копалась в моём телефоне? — выдохнул он. — Ты… следила?
— Не прикидывайся. Пароль у нас один на всё, потому что «мы семья». Или это тоже уже неактуально? Я просто увидела уведомление банка. И потом — да, открыла историю. Потому что мне надоело чувствовать себя дурой.
Алексей снял куртку слишком резко, вешал её на крючок так, будто крючок был виноват. Потом обернулся и вдруг заговорил быстро — как всегда, когда понимал, что почва под ногами уходит.
— Лара, это Рита. Она вляпалась. Я должен был ей помочь. Не разводить же нам тут комиссию по семейным преступлениям.
— «Вляпалась» — это как? — Лариса усмехнулась. — Это то самое «вляпалась», когда у неё третий раз за год новый телефон, а у нас — разговоры про «надо экономить»? Или то «вляпалась», когда она опять не заплатила за съём, и ты, конечно, «на пару недель» подкинул, а потом «как-нибудь»?
Он махнул рукой.
— Не передёргивай.
— Лёша, я уже устала передёргивать. — Она взяла пакет с продуктами, поставила на тумбочку, будто укладывала кирпич на кирпич. — Я хочу один раз назвать вещи своими именами. Ты не «помогаешь». Ты содержишь взрослого человека. И делаешь это так, чтобы я не знала. То есть ты ещё и врёшь.
— Я не вру! — почти выкрикнул он, и тут же осёкся, вспомнив, что у него новая тактика: не орать, а давить. Он сделал голос тише. — Я… просто не хотел, чтобы ты опять начала свои сцены.
— Мои сцены? — Лариса наклонила голову. — «Сцена» — это когда тебя ловят на лжи? Забавно.
Алексей попытался улыбнуться, но улыбка вышла как трещина на стекле.
— Ты не понимаешь. Она моя сестра. У неё… ну, там всё сложно.
— У всех сложно. — Лариса пошла на кухню, и он пошёл следом, как человек, который боится отпустить разговор — вдруг он убежит. — У нас тоже сложно. У нас ипотека. Коммуналка растёт, как на дрожжах. Машина опять просит ремонта. И ты, который на прошлой неделе говорил: «Давай пока без лишнего, ладно?» — это ты говорил мне. А сам в это время переводил ей по двадцать тысяч.
— Не двадцать!
— Семнадцать. — Лариса кивнула. — Принципиальная разница.
Он сел на табурет у стола, уткнулся локтями в колени, будто устал от собственной роли. На столе лежал её список покупок — с подчеркнутым «средство для ванны» и «порошок». Такая прозаическая поэзия.
— Лара… — Он поднял на неё глаза. — Ты правда считаешь, что я ворую?
Она выдохнула.
— А как это называется? Ты берёшь из наших денег — из тех, на которые мы живём — и тайно отдаёшь их третьему человеку. Без обсуждения, без согласия. Это что?
— Это помощь семье!
— Семья — это кто, Лёша? — Она посмотрела прямо. — Я? Или Рита?
Он помолчал. И в этом молчании было всё: как он привык, что Лариса отступает; как он привык, что Рита требует; как он привык, что между двумя женщинами можно протиснуться и жить, не выбирая.
— Ты опять делаешь меня монстром, — наконец сказал он.
— Нет. — Лариса улыбнулась коротко. — Монстром ты себя делаешь сам. Я просто перестала подрисовывать тебе нимб.
И тут зазвонил домофон. Резко, как пощёчина. Лариса вздрогнула — чисто телом, потому что внутри она уже была в этом разговоре по горло.
Алексей поднял голову так быстро, словно услышал не звонок, а приговор.
— Не открывай, — сказал он хрипло.
Лариса посмотрела на него внимательно.
— Почему?
Он не ответил. А это был ответ.
Она нажала кнопку.
— Кто?
— Это я, — донеслось снизу, бодро и чуть нагло. — Открывай, Ларис. Я к брату.
Слово «брату» прозвучало так, будто квартира была оформлена на Риту, а Алексей просто присматривает.
Лариса медленно нажала «открыть». И сама удивилась: у неё не дрогнула рука.
Рита вошла в квартиру так, как входят в чужую жизнь люди, которые уверены, что им должны. Высокая, яркая — пальто цвета «меня видно из космоса», сумка с огромной золотой пряжкой, каблуки, которые цокали по полу, как выстрелы по нервам.
Она остановилась в прихожей, быстро оценила Ларису с ног до головы, и улыбнулась.
— Ну здравствуй, хозяйка, — сказала она таким тоном, будто «хозяйка» — это кличка.
— Привет, — ответила Лариса. — Проходи. Раз уж пришла.
Рита кивнула, прошла, не снимая пальто, как будто задерживаться не собиралась, просто забрать своё. И тут заметила книжный пакетик.
— О-о, — протянула она. — У нас культурная жизнь. Лёша, смотри, она опять себе покупает… как это… бумагу.
Алексей стоял у стены и выглядел так, будто мечтал стать обоями.
— Рита, — начал он, — давай не сейчас.
— А когда? — Рита мгновенно повернулась к нему. — Когда ты опять скажешь: «потерпи, я потом»? Я, между прочим, не просто так приехала.
Лариса скрестила руки.
— И зачем же?
Рита перевела взгляд на Ларису, и улыбка стала острее.
— А ты, Ларис, не делай вид, что ты тут главный бухгалтер. Я к брату. И у нас свои дела.
— Отлично, — кивнула Лариса. — Тогда обсуждай свои дела с братом. Только учти: деньги, которые ты у него просишь, — это не из воздуха. Это из нашей жизни.
— Из вашей? — Рита фыркнула. — Лёша работал ещё когда ты… — она махнула рукой, — неизвестно где была. Он тебе квартиру обустроил, технику купил…
— Рита, — Лариса перебила спокойно, — ты так уверенно говоришь, будто у тебя есть чеки. А у меня, представь, есть выписка из банка.
Алексей дёрнулся.
— Лара…
— Не «Лара». — Она посмотрела на него. — Мы же теперь честные.
Рита на секунду замолчала, потом выпрямилась.
— Выписка… То есть ты полезла в его телефон. Ну всё ясно. Контроль, надзор, воспитательная работа.
— У тебя удивительный талант — называть враньё «помощью», а правду — «надзором», — сказала Лариса. — Ты где этому училась?
— Жизни! — отрезала Рита. — Мне никто ничего просто так не давал.
— Да ладно? — Лариса прищурилась. — А эти переводы — это что тогда было? Благотворительный фонд «Рита и её непростая судьба»?
Алексей поднял руки, как миротворец в зоне семейных боёв.
— Девочки, остановитесь. Рита, ты пришла за деньгами, да? Давай спокойно.
— Конечно, за деньгами! — Рита даже не смутилась. — Мне срочно надо закрыть один вопрос. Иначе будут проблемы.
Лариса усмехнулась.
— «Проблемы» — это когда ты опять расписалась где-нибудь за кого-нибудь? Или снова взяла кредит «на развитие», а развилась только в сторону новых сапог?
— Ты меня не знаешь! — вспыхнула Рита. — Ты вообще кто такая, чтобы со мной разговаривать?
— Я та, кто с тобой разговаривает вместо твоего брата, потому что он трусит, — сказала Лариса ровно. — И та, кто каждый месяц считает, на что хватит, а на что — нет.
Рита резко повернулась к Алексею.
— Лёша, ты слышишь? Она меня оскорбляет! Скажи ей!
Алексей сглотнул, посмотрел на Ларису — и в этом взгляде было что-то жалкое, почти детское: «спаси меня от обеих».
Лариса вдруг почувствовала злость — настоящую, горячую, не ту усталую, которая годами жила в ней тихо. Злость на то, что он взрослый мужчина, а стоит, как школьник между мамой и учительницей.
— Лёша, — сказала она, — давай так. Ты сейчас прямо при ней скажешь, сколько ты ей переводил и почему. А потом скажешь, что будет дальше.
Рита открыла рот, чтобы возразить, но Лариса подняла ладонь.
— Нет, Рита. Сейчас — он. А ты послушаешь. Ты же «семья», да? Значит, и правда тоже семейная.
Алексей побледнел.
— Я… — начал он, и тут же оборвал себя. — Лара, ну зачем так…
— Затем, что мне надоело жить в тумане, — сказала Лариса. — Давай. Скажи.
Он выдохнул, словно нырнул.
— Я переводил. Да. Потому что у Риты… долги. Она… подписалась на один проект, думала, быстро пойдёт, а там всё сорвалось. И теперь ей звонят.
Рита вскинулась:
— Не «звонят»! Это вообще не твоё дело!
Лариса посмотрела на неё холодно.
— Уже моё. Раз это оплачивается из моей жизни.
Рита шагнула к Ларисе ближе, и в её улыбке не осталось ничего человеческого.
— Послушай, ты умная, да? Книжки читаешь. Только умные женщины обычно понимают: если муж помогает сестре, значит, он нормальный. А если жена против — значит, она эгоистка.
Лариса рассмеялась — коротко, сухо.
— Какая прелесть. То есть нормальность — это тайком выносить деньги из дома? Тогда у нас, получается, вся страна нормальная.
Алексей попытался вставить:
— Лар…
— Подожди. — Лариса повернулась к Рите. — Ты сколько хочешь?
Рита подняла подбородок.
— Пятьдесят.
Алексей вздрогнул.
— Рита, ты что? Мы же…
— Не начинай, Лёша! — Она резко. — Ты обещал. И вообще, я к тебе приехала не слушать лекции.
Лариса кивнула.
— Хорошо. Тогда я тоже скажу прямо. Пятьдесят ты не получишь. И семнадцать раз в месяц ты тоже больше не получишь. И если ты хочешь разговаривать — разговаривай со мной. Потому что я теперь буду знать всё.
Рита заулыбалась — медленно, опасно.
— А ты уверена, что ты тут решаешь? Квартира-то… — она бросила взгляд вокруг, — не на тебе одной держится.
— А знаешь, что держится на мне? — Лариса спокойно подошла к столу, взяла папку, где у них лежали счета. — Коммуналка. Продукты. Вся мелочь, которую вы оба не замечаете, пока она есть. И ещё — моя способность терпеть. Она закончилась.
Рита резко выдохнула, и тут же раздался новый звук — кап-кап-кап, настойчивый, раздражающий. Где-то рядом, будто в подкладке квартиры, начала течь вода. Лариса замерла, прислушалась.
— Что это?
Алексей побледнел ещё сильнее.
— Ванна… — пробормотал он. — Я же вчера кран не докрутил.
И как будто по команде — стук в дверь. Не домофон, а уже прямой, человеческий.
Лариса открыла. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, аккуратный, с пакетом инструментов и выражением лица человека, которому не до ваших драм — у него потолок мокрый.
— Добрый вечер, — сказал он спокойно. — Я Семён Петрович, снизу. У меня на кухне капает. Вы там… воду, кажется, решили пустить по новому маршруту.
Это было так нелепо вовремя, что Лариса почти улыбнулась.
— Проходите, Семён Петрович. Сейчас разберёмся.
Рита закатила глаза.
— Ну отлично. Ещё и зрители.
Семён Петрович прошёл в ванную, прислушался, буркнул:
— Сифон, скорее всего. Или шланг. Надо перекрыть. Кто у вас хозяин по трубам?
Алексей дернулся, как школьник к доске.
— Я… сейчас.
Лариса посмотрела на него — и вдруг почувствовала странное: не жалость даже, а ясность. Вот он, Лёша, который не докрутил кран, не докрутил честность, не докрутил взрослость. И всё это течёт вниз, к чужим людям.
— Давай, — сказала она. — Покажи, на что ты способен. Хотя бы тут.
Семён Петрович, не задавая лишних вопросов, деловито помог перекрыть воду, что-то подтянул, сказал:
— Завтра прокладку поменять надо. Иначе снова потечёт. — Потом посмотрел на Ларису, на Риту, на Алексея и добавил с лёгкой иронией: — А у вас тут, я смотрю, тоже… коммуникации требуют ремонта.
Рита фыркнула, а Лариса неожиданно рассмеялась — уже настоящим смехом, потому что точнее сказать было невозможно.
Семён Петрович кивнул.
— Ладно, я пошёл. Только, пожалуйста, сегодня без водопадов. Я человек нервный, мне потом потолок снится.
Когда дверь за ним закрылась, в квартире стало тише, но напряжение не ушло — оно просто сменило форму, стало плотным, как мокрая вата.
Рита повернулась к брату.
— Всё. Хватит цирка. Дай мне деньги, и я поехала.
Алексей молчал. Потом вдруг поднял голову. И сказал тихо, но отчётливо:
— Нет.
Рита моргнула.
— Что?
— Я сказал — нет. — Он посмотрел на неё прямо. — Я больше не буду.
Лариса даже не шевельнулась. Она боялась — не того, что Рита закричит, а того, что Алексей сейчас сдаст назад. Но он стоял.
Рита рассмеялась, резко, неприятно.
— Ой, да ладно. Это она тебе подсказала? Ты теперь у нас… правильный?
— Нет, — сказал Алексей. — Это я сам.
Рита сделала шаг к нему вплотную.
— Ты понимаешь, что ты мне сейчас устраиваешь? Ты меня подставляешь.
— Ты сама себя подставляешь, — сказал он. И в его голосе впервые за вечер было что-то твёрдое. — А я больше не буду прикрывать.
Рита резко развернулась к Ларисе.
— Ты довольна? Ты его сломала! Ты его против меня настроила!
— Я ничего не ломала, — ответила Лариса. — Я просто перестала быть удобной.
Рита вдруг схватила со стола чашку — просто ближайший предмет — и швырнула в стену. Керамика разлетелась осколками, чай брызнул на обои.
Лариса даже не вздрогнула. Она посмотрела на осколки, как на итог разговора: вот так и разлетается то, что казалось «семейным».
— Уходи, — сказала она спокойно. — Сейчас же.
— Да пошли вы, — прошипела Рита. — Оба. Ты, Лариса, со своими книжками и своей правильностью. И ты, Лёша… — она ткнула пальцем в брата, — всегда был никакой. Просто раньше хотя бы полезный был.
Она развернулась и ушла, громко хлопнув дверью так, что дрогнула вешалка.
Ночь прошла странно — без слов, но не без мыслей. Алексей устроился на диване, одетый, будто боялся, что его выгонят прямо во сне. Лариса сидела на кухне, смотрела на мокрый след на обоях и думала, что смешнее всего: они столько лет пытались делать вид «всё нормально», а настоящая ясность пришла от обычного протекающего сифона и от сестры в ярком пальто.
Под утро Алексей вышел на кухню. Лариса как раз ставила чайник.
— Я не спал, — сказал он, будто оправдывался.
— Я тоже, — ответила она.
Он сел напротив, помолчал, потом заговорил — длинно, впервые без привычных «ну ты же понимаешь».
— Я всё время думал, что я хороший. Что я не как отец, который всем обещал и потом исчезал в своих делах. Я хотел быть надёжным. И поэтому… — он запнулся, — поэтому позволял Рите сесть мне на шею. Мне казалось, если я ей откажу — я плохой брат. А если тебе не скажу — ты просто не будешь нервничать. Удобно, да?
Лариса смотрела на него и ловила себя на том, что внутри нет желания добить. Есть желание понять — не ради него даже, а ради себя: как она умудрилась столько времени жить рядом и не видеть.
— Ты правда думаешь, что меня берег? — спросила она. — Или себя?
Алексей опустил глаза.
— Себя.
Лариса кивнула.
— Вот. Это уже хоть честно.
Он вздохнул и продолжил:
— Я сегодня позвоню ей. И скажу, что больше не будет переводов. И что если у неё проблемы — пусть решает сама. Никаких «закрою вопрос». И ещё… — он поднял глаза, — я хочу вернуть то, что переводил. Своими. Я подработку возьму. Хоть по вечерам, хоть на выходных.
Лариса усмехнулась.
— Смотри, какая активность. А вчера ты говорил: «денег нет».
— Деньги есть, — сказал он. — Только я их неправильно направлял.
Она поставила перед ним чашку чая.
— Лёша, — сказала она медленно, — ты понимаешь, что дело не только в деньгах?
— В доверии, — тихо ответил он.
— Да. — Лариса кивнула. — И доверие не чинится, как сифон. Там прокладку не поменяешь — и всё, готово.
Он помолчал. Потом сказал:
— Я знаю. Но я хочу хотя бы перестать делать вид, что ничего не случилось.
И тут снова постучали — уже привычно. Семён Петрович стоял с пакетом яблок и рулоном какой-то прокладки, будто он в этой истории теперь назначен ответственным за коммунальную и человеческую часть.
— Доброе утро, соседи, — сказал он. — Я вам тут принёс, что нашёл. И яблоки — у меня на балконе деваться некуда. А вы… — он посмотрел на их лица, — вы, похоже, тоже ночь «чинили».
Лариса улыбнулась — впервые за сутки нормально.
— Семён Петрович, вы как всегда вовремя. Проходите.
Алексей поднялся.
— Я сам сегодня всё сделаю, — сказал он. И добавил, глядя на Ларису: — Не потому что меня заставили. А потому что я правда хочу.
Семён Петрович хмыкнул.
— Вот это правильные слова. Только словами не ограничивайтесь.
Когда сосед ушёл, оставив на столе яблоки и ощущение, что в мире всё-таки есть взрослые люди, Лариса посмотрела на мужа.
— И что дальше?
Алексей выдохнул.
— Дальше я звоню Рите. При тебе. — Он достал телефон. — И потом мы садимся и составляем бюджет. Нормально. С цифрами. И без «ты не поймёшь».
Лариса кивнула.
— А ещё, Лёша… — она прищурилась, — я больше не буду оправдываться за каждую свою покупку. Даже за книжки. Ты понял?
— Понял, — сказал он. — Я вообще многое понял. Поздно, конечно. Но понял.
Телефон у него в руке дрогнул — не от страха, от того, что теперь придётся отвечать. Не Ларисе даже — самому себе.
И Лариса вдруг поймала себя на мысли: вот сейчас, в этот момент, её злит уже не Рита и не деньги. Её злит то, что Алексей мог быть взрослым раньше — просто выбирал не быть.
Она встала, открыла окно. В воздухе пахло мокрым асфальтом и чужими завтраками.
— Звони, — сказала она. — И, Лёша… не вздумай снова спрятаться в тишину. Тишина — это ваш с Ритой любимый способ. А мне он больше не подходит.
Он кивнул.
И набрал номер.
А Лариса стояла у окна и вдруг поняла: страшно будет ещё не раз. Но теперь это будет честный страх — без липкой лжи сверху. И если уж чинить, то всё сразу: трубы, слова, привычки. Потому что иначе опять потечёт. И опять к соседям. И опять в чужие потолки — и в свою собственную жизнь.
Четыре лапы верности