— Олег, ты совсем с ума сошёл? Ты вещи мои зачем в прихожую вынес? Ты что устроил вообще?
Алёна стояла на пороге так, будто не домой пришла после рабочего дня, а на чужую территорию зашла без разрешения — и сейчас её оттуда будут выдавливать молчанием и чужими тапками.
В прихожей торчал красный чемодан. Не её, не сестры, не «на дачу». Чемодан выглядел как человек, которого уже собрали, но ещё не решились выпроводить. Плечистый, наглый, уверенный: «Я здесь главный».
Из кухни показался Олег — в вытянутой футболке, с полотенцем на плече, будто его застали не в семейной драме, а в бане после второго захода. Лицо у него было такое, как у школьника, которого поймали на списывании: одновременно и виноватое, и обиженное.
И за его спиной мелькнула тень — быстрым, аккуратным движением, как мышь под холодильником.
Ольга.
Алёна даже не успела нормально вдохнуть, а в горле уже стало тесно. Имя Ольги не надо было произносить. Оно само поднималось в воздух, как запах дешёвого парфюма в лифте: никуда не денешься, хочешь — не хочешь, а задохнёшься.
— Ты чего кричишь сразу? — Олег сделал шаг вперёд, будто хотел закрыть собой кухонный проход, как щитом. — Давай нормально поговорим.
— Нормально? — Алёна медленно сняла пальто, аккуратно повесила на крючок. Очень спокойно. Это была та самая спокойная манера, которую люди включают перед тем, как их начинает трясти. — Нормально мы уже говорили. Месяц назад. Помнишь?
Олег моргнул, как будто её слова были не словами, а ярким светом.
— Алён… ну ты же знаешь…
— Я знаю. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я знаю, что ты каждый раз говоришь: «Алён, это ненадолго». А потом она живёт у нас так, будто это её квартира, а мы с тобой — временные жильцы по акции «две недели бесплатно».
Из кухни донеслось демонстративное покашливание. Такое, как будто кто-то театрально напоминает: «Эй, я тут вообще-то тоже существую».
Ольга вышла. В руке у неё была кружка. И самое обидное — кружка была Алёнина. Не потому что «дорогая», а потому что своя: с маленьким сколом на ручке, знакомым до раздражения.
И на Ольге был халат.
Алёнин халат.
Тот самый, домашний, мягкий, с вышитой буквой «А» на груди. Подарок от подруги, с подтекстом: «Вот тебе, хозяйка дома». Символ. Трофей.
Ольга улыбнулась.
Улыбка у неё всегда была, как сахарная глазурь: блестящая, липкая и с ощущением, что под ней что-то несвежее.
— Ой, привет, — протянула она. — А ты поздно… Мы уже думали, ты там на работе ночевать начнёшь.
— Мы? — переспросила Алёна так тихо, что слово стало холодным.
Олег торопливо влез между ними голосом:
— Алён, ну у неё ситуация… хозяйка выгнала. Ей правда некуда. Пару дней всего. Пока она не найдёт вариант.
Алёна даже не улыбнулась. Только подняла бровь.
— Пару дней?
Ольга громко отхлебнула из кружки и, не стесняясь, вставила:
— Ну не пару, а недельку. Чего ты сразу в истерику? Я же не навсегда.
Алёна повернула голову к мужу.
— Олег. Мне очень интересно. Ты сейчас кому веришь? Мне или ей?
— Да я… — он замялся, почесал шею, как человек, которого внезапно укусили. — Ты чего начинаешь? Она же моя сестра.
— А я кто? — спросила Алёна, и голос её был не громкий. Даже не злой. Просто какой-то взрослый. Уставший.
На секунду зависла пауза, тяжёлая, как полка в советском шкафу, которую давно пора поменять, но всё руки не доходят — и вот она трещит.
— Ты моя жена, — сказал Олег, но сказал так, будто вспоминал.
Алёна кивнула, будто поставила галочку.
— Тогда ответь: почему каждый раз, когда появляется твоя сестра, я становлюсь здесь лишней?
Ольга хмыкнула и повернулась к кухне, будто Алёна — это радиопомехи:
— Олежек, налей мне чаю. И сахар не забудь. Я без сахара вообще не могу.
Алёна не выдержала.
Она шагнула к кухне и резко, одним движением сняла с Ольги свой халат.
Не срывая, не дергая — как снимают чужую куртку со спинки стула: уверенно и с брезгливостью.
Ольга осталась в своей футболке, недовольно хлопнула глазами.
— Ты нормальная? — возмутилась она. — Ты чего трогаешь меня?
Алёна сложила халат в руках и сказала спокойно:
— Я трогаю свою вещь. А тебя — не трогаю. И не собираюсь.
Олег стоял, как между двумя стульями, которые уже начали разъезжаться.
— Алён, ну хватит, — тихо попросил он. — Давай без цирка.
Алёна посмотрела на него, как на человека, которого раньше считала взрослым, а он вдруг оказался подростком.
— Цирк? — переспросила она. — Олег, цирк — это когда ты мне годами рассказываешь, что «она бедная, ей некуда», а потом она тут живёт, ест, берёт мои вещи, влезает в наши разговоры и делает лицо, будто это я пришла к ней без спроса.
Ольга уселась на табурет, закинула ногу на ногу и издевательски протянула:
— Ну так уйди, если так тяжело. Мы как-нибудь справимся.
Алёна даже не повернула к ней головы. Смотрела только на мужа.
— Ты слышишь? — спросила она тихо. — Ты это слышишь?
Олег молчал.
И это молчание было хуже любого ответа.
В спальне Алёна закрыла дверь и набрала Марину. Подругу она любила за две вещи: за чувство юмора и за отсутствие сантиментальности.
Марина ответила сразу, как будто сидела и ждала.
— Только не говори мне, что она снова у вас.
Алёна засмеялась — коротко, сухо, без радости.
— Она не просто у нас. Она у нас в моём халате. Можно уже официально оформлять её как мебель?
— А ты чего хотела? — Марина вздохнула так, будто из неё выходили чужие проблемы. — Ты же сама знаешь: если человек один раз нагло зашёл, он потом уже не уходит. Ему там понравилось.
— Он говорит, «пару дней».
— Конечно. Они у них всегда «пару дней». Это такая семейная единица измерения. У них «пару дней» — это пока у тебя терпение не отвалится.
Алёна прошлась по комнате, как зверь в клетке.
— Это моя квартира. Бабушкина. Я тут всё оплачиваю. Я работаю, как лошадь. А он… он позволяет…
— Он позволяет, потому что ему удобно, — спокойно сказала Марина. — Он живёт в твоей квартире, ест твои продукты, спит на твоём белье и при этом считает, что главное — никого не обидеть. Особенно сестру.
Алёна замолчала, выдохнула.
— Марин… я не хочу развода. Я вообще-то хотела семью. Дом. Чтобы нормально.
— Алён. Ты семью и сделала. Просто не с теми людьми. — Марина помолчала. — Слушай, мы с Виктором в пятницу хотели к вам заехать. На ужин. Но если там эта…
Алёна резко сказала:
— Заезжайте. Очень прошу.
— Зачем?
— Пусть увидят, как выглядит «ненадолго». Я хочу, чтобы кто-то кроме меня видел этот цирк. Мне надоело быть единственной сумасшедшей.
В пятницу Ольга не просто не уехала. Она обжилась.
Алёна замечала это в мелочах — и эти мелочи были хуже скандалов.
Чужая зарядка воткнута в розетку возле кровати.
Чужая косметичка на полке в ванной.
Чужая чашка на кухонном столе — нет, не чашка, а её присутствие.
Ольга ходила по квартире в носках, как хозяйка. Как будто «здесь всё своё». Трескалась на диване с ноутбуком, громко разговаривала по телефону, обсуждая каких-то людей, которых Алёна не знала и знать не хотела.
— Алёна-а, — протянула она утром, когда Алёна собиралась на работу. — Я постирала твою блузку. Классная. На мне сидит лучше, чем на тебе. Может, отдашь?
Алёна посмотрела на неё, как на рекламу микрозаймов: наглая, липкая, уверенная, что сейчас тебе станет стыдно отказать.
— Нет, не отдам. И руки убери от моих вещей.
Ольга сделала лицо оскорблённой аристократки.
— Господи, какая ты… мелочная. Олежек всегда говорил, что ты не умеешь делиться.
Алёна застегнула пальто и спокойно сказала:
— Пусть Олежек и делится. Но своим.
И хлопнула дверью так, что в коридоре у соседей, наверное, дрогнули тарелки в серванте.
На работе было проще. Там хотя бы никто не надевал её халат.
В тот день начальник подвёл к Алёне нового сотрудника.
— Алёна, это Сергей. Он из Петербурга, теперь будет у нас по проекту. Помоги влиться.
Сергей был нормальный. Не герой романа, не спаситель, не «ах, какие глаза». Просто человек без театра. Собранный, спокойный.
— Привет, — сказал он и улыбнулся коротко, чуть устало. — Я буду задавать глупые вопросы, сразу предупреждаю.
Алёна вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется улыбнуться.
— Глупых не бывает, — ответила она. — Бывают вопросы, которые вовремя.
И впервые за долгое время ей не хотелось обратно домой.
Когда пришли Марина с Виктором, Олег изо всех сил изображал «всё хорошо».
Накрыл стол, подогрел еду, бегал с тарелками. Даже купил цветы — словно букет мог замазать ситуацию.
Ольга сидела рядом, улыбалась, делала вид, что она вообще тут случайно проходила.
Марина смотрела на Алёну так, будто мысленно держала её за руку.
Виктор был внимательный, молчаливый, в очках, с привычкой рассматривать людей без лишних слов.
В какой-то момент он посмотрел на Ольгу и вдруг спросил спокойно:
— А вы случайно не работали в «ТрансЛогистике»?
Ольга напряглась на полсекунды — едва заметно. Но Алёна это уловила. Алёна уже научилась ловить такие микродвижения.
— Нет, — слишком быстро сказала Ольга. — Первый раз слышу.
Виктор кивнул. Но взгляд у него был такой, как у взрослого мужчины, который увидел ложь и решил пока не устраивать представление за столом.
После ужина Марина вышла с Алёной на балкон и сказала тихо:
— Завтра в кафе. Срочно. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Алёна не спросила, что именно. Уже знала — что-то нехорошее.
В кафе Марина сразу не стала тянуть.
— Виктор узнал её. Она правда работала в «ТрансЛогистике». Её оттуда… мягко говоря, попросили. За махинации.
— Какие махинации? — Алёна сжала чашку так, что пальцы побелели.
Марина наклонилась ближе, голос стал тише:
— Она оформляла липовые расходы. Вытаскивала технику. Списывала. Там не одна история. И самое главное — она просила не говорить Олегу.
Алёна засмеялась. Не потому что смешно. Потому что иначе хотелось бы ударить стену.
— Конечно. Олег же у нас как младенец. Нельзя его расстраивать. Он от правды плачет.
— Алёна, — Марина посмотрела прямо. — Проверь свои вещи. Серьёзно. Прямо сегодня.
Вечером Алёна открыла шкатулку в комоде.
И сразу всё поняла.
Шкатулка была… слишком лёгкой.
Бирюзовые серьги, бабушкины, старые, тёплые, с маленькими потёртостями — их не стало.
Алёна села на кровать и несколько секунд просто смотрела перед собой. Внутри не было ни слёз, ни истерики. Только пустое место, как выдранный зуб.
Это было даже не про серьги.
Это было про то, что её можно обокрасть — и никто не встанет рядом.
Олег спал.
Алёна лежала рядом, смотрела в потолок и думала одну мысль:
Если я сейчас промолчу — я больше никогда себя не уважу.
Через два дня ей объявили командировку в Новосибирск. Две недели. С Сергеем.
Алёна сказала об этом дома спокойно. Олег даже не поднял глаз от телефона.
— Езжай, — буркнул он. — Мы с Ольгой справимся.
Мы с Ольгой.
Эти три слова прозвучали так, будто она уже не в семье. Будто её уже вычеркнули, а она всё ещё стоит в коридоре и не понимает, почему дверь закрылась.
Алёна улыбнулась криво.
— Ну вот и отлично. Только надеюсь, когда я вернусь, у вас будет… другое место для вашего «мы».
Новосибирск был холодный, деловой и честный. Там никто не притворялся.
Сергей оказался удивительно простым. Он не лез с вопросами, не строил «психологию», не пытался спасать. Просто был рядом и работал.
Однажды вечером, когда они сидели в кафе и Алёна впервые за много месяцев чувствовала себя не загнанной, Сергей сказал:
— Ты какая-то… другая здесь. Живая.
Алёна посмотрела на него и сама удивилась:
— Потому что я здесь не в обороне.
Он кивнул, будто понял.
И в этот момент ей стало особенно страшно возвращаться домой.
На седьмой день позвонила соседка.
— Алёнушка, извини, но у вас вчера такой грохот был… музыка, люди. Я сначала думала, ремонт.
Алёна сжала телефон.
— Спасибо, — выдавила она. — Я поняла.
Олег не взял трубку. Потом написал:
«Не накручивай. Просто посидели».
Алёна перечитала сообщение три раза.
И вдруг поняла: она больше не хочет быть человеком, которому говорят «не накручивай» в её же доме.
Она купила билет на ближайший рейс.
Ключ повернулся в замке.
И квартира встретила её запахом: табак, перегар, чужие духи.
На диване спал Олег. Рядом валялась чья-то куртка. На столе стояли бутылки. Посуда с засохшей едой.
Ольга была на кухне — бодрая, свежая, как будто она тут хозяйка и просто переживает за порядок.
— О. Ты рано, — сказала она без удивления. — Мы думали, ты ещё неделю.
Алёна сняла обувь медленно. Спокойно.
— Это мой дом. Я прихожу, когда хочу. Кто здесь был?
Ольга пожала плечами.
— Друзья. Ничего такого.
Алёна прошла в ванную.
На полке стояла чужая расчёска. Длинные светлые волосы на ней были не Ольгины — у Ольги волосы были крашеные, жёсткие, «как у модели», по её словам.
Алёна вернулась, подошла к дивану и резко разбудила Олега.
— Вставай. Немедленно.
Олег открыл глаза, моргнул.
— Алён… ты чего…
— Чья расчёска в ванной? — голос у неё был ледяной.
Олег сел, потёр лицо.
— Да… подруга Ольги. Ночевала.
Алёна посмотрела на него так, будто он только что признался, что не знает, как её зовут.
— Подруга. Отлично. Теперь слушай внимательно, Олег.
Ольга подняла брови, приготовилась к спектаклю.
Алёна сказала ровно:
— Ты сейчас берёшь свою сестру. И вы оба собираете вещи. И уходите.
Ольга вскочила.
— Ты вообще кто такая, чтобы…
Алёна резко повернулась к ней.
— Я — хозяйка этой квартиры. А ты — человек, который украл мои серьги и сдал их.
Ольга замолчала на секунду, потом заорала:
— Ты ненормальная! Ты придумываешь!
Алёна кивнула.
— Хорошо. Тогда скажи: куда делись бирюзовые серьги?
Ольга открыла рот, но не нашла слова.
Олег переводил взгляд то на Алёну, то на сестру. И в этом метании было всё: его трусость, его удобство, его вечное желание «чтобы никто не ругался», кроме Алёны.
Алёна сказала мужу уже тихо:
— Ты выбрал. Даже не словами. Делами. Так что теперь — живи с этим.
И вышла.
Не хлопнула дверью. Просто закрыла за собой. Как ставят точку.
Три дня она жила у Марины. Спала плохо. Ела кое-как.
Марина по утрам ставила ей кружку кофе и говорила, как медсестра при выписке:
— Ну что. Выздоровела?
Алёна усмехалась.
— Я не болела. Я просто долго терпела.
— И что теперь? — Марина смотрела внимательно.
Алёна сказала коротко:
— Развод.
Марина кивнула так, будто наконец-то услышала нормальный ответ.
— Умница.
Серьги Алёна нашла быстро. Не потому что это было легко. Потому что злость — отличный навигатор.
В одном месте сказали «не было», в другом «не видели». В пятом ломбарде мужчина лениво ответил:
— Бирюза? Да. Блондинка приносила. Недели две назад.
Алёна пришла лично. Ей показали копию паспорта.
Ольга.
Фамилия.
Никаких сомнений.
Алёна молча оплатила сумму и забрала серьги. Не для мести. Для себя. Как возвращают себе часть собственной жизни.
Через неделю Алёна вернулась домой. Уже не как жена, а как человек, которому надо расставить точки.
Олег открыл дверь — небритый, растерянный, с видом «я всё понял, но поздно».
— Алён… ты где была?
— Там, где меня не предают, — спокойно сказала она и прошла внутрь. — Я подала на развод.
Олег побледнел.
— Подожди… давай поговорим…
Из комнаты вылетела Ольга — в Алёниной футболке, конечно же. Как печать на документе: «тут всё моё».
— Ну надо же! — протянула она. — Какая трагедия. Из-за меня?
Алёна посмотрела на неё внимательно и даже с лёгкой усмешкой.
— Из-за тебя тоже. Но главное — из-за него. Потому что он всю жизнь будет выбирать того, кто громче орёт.
Олег попытался взять Алёну за руку.
— Я исправлюсь…
Алёна отдёрнула руку.
— Поздно. Мы уже разговаривали два года. Ты просто делал вид, что слушаешь.
Она собрала документы, забрала свои вещи — не истерично, без демонстрации. Просто спокойно, как человек, который наконец-то перестал просить разрешения.
На пороге Ольга бросила вслед:
— Да кому ты нужна со своим характером!
Алёна обернулась, улыбнулась.
— Мне. Себе.
И вышла.
Развод оформили быстро. Без театра.
Олег звонил, писал, пытался давить на жалость.
Алёна не отвечала.
Она сняла небольшую квартиру — светлую, без лишнего пафоса, но свою. Купила фикус, поставила у окна. Смешно, но именно фикус стал символом: растёт себе и не спрашивает разрешения.
С Сергеем они начали общаться по-другому — спокойно, без громких слов. Иногда просто кофе, иногда прогулки. Он не обещал «навсегда». И это почему-то было самым честным, что Алёна слышала за последние годы.
Однажды она листала старые фото и наткнулась на снимок: она, Олег и Ольга на даче. Все улыбаются.
Алёна посмотрела и вдруг поняла — ничего не болит.
Не потому что забыла.
А потому что вернула себе право быть хозяйкой своей жизни.
Она закрыла телефон, подошла к окну и сказала вслух, сама себе:
— Ну что, Алёна. Вот теперь — нормально.
— Ещё хоть раз, Alкаш ты nе-dо-dе-ланный, руку на меня pоdnимешь — очень сильно об этом пожалеешь