— Продадим твою однушку и закроем мой кредит, — сказал Дима так буднично, будто предлагал вынести мусор.
Дарья даже не сразу поняла смысл. Вилка зависла над тарелкой, макаронина соскользнула обратно, шлёпнулась — и это «шлёп» почему-то прозвучало громче его голоса.
— Повтори, — попросила она очень спокойно. Слишком спокойно, как разговаривают с человеком, который только что перепутал лифт с входной дверью.
Дима вздохнул, не поднимая глаз.
— Ну… чтобы не тянуть это пять лет. Ты же сама видишь: платёж душит. А однушка — она стоит, сдаётся… Продадим. Разом расплатимся. И всё. Живём дальше.
Дарья медленно положила вилку. Она вдруг почувствовала, как у неё внутри расправляется что-то горячее, вроде пружины.
— Ты предлагаешь продать квартиру, которую я купила до нашего брака. Ту, на которую я четыре года откладывала, пока ты выбирал, какая гитара «вибрирует по-настоящему». Я правильно слышу?
— Даша, ну что ты начинаешь… — Дима поднял глаза, в них была усталость, оправдание и ещё какая-то детская надежда: сейчас она поворчит и согласится. — Мы же семья.
Слово «семья» он произнёс как пароль от банковского приложения: вводишь — и сразу открывается доступ.
Дарья усмехнулась.
— Семья — это когда ты со мной советуешься, а не когда ты приносишь домой кредит на три миллиона и бумажку без печати, как билет на карусель.
Дима дернулся.
— Опять ты про бумажку. Там всё нормально будет оформлено! Просто задержали документы.
— Документы задержали, оборудование задержали, выплаты задержали… — Дарья откинулась на спинку стула. — Скажи честно: ты хоть раз за эти месяцы произнёс вслух слово «мошенники»?
— Не начинай, — упрямо сказал Дима. — Ты всегда думаешь хуже всех.
— Нет, Дим. Я думаю не хуже. Я думаю трезво. Это разные вещи.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. И от этого молчания у Дарьи внутри всё и взорвалось: не криком — холодным, резким пониманием.
Она посмотрела на кухню, в которой они когда-то смеялись, жарили картошку по ночам, спорили, кто моет посуду. И увидела вместо кухни — пункт выдачи претензий. Мужчина напротив уже не был её «мы». Он был человеком, который пришёл оформлять возврат за её счёт.
— Дима, — сказала она, — давай по порядку. Ты предлагаешь продать мою квартиру, потому что ты влез в кредит, потому что твоя мама привела к тебе «друга студенческой молодости». Так?
— Мама ни при чём, — мгновенно вспыхнул он. — Она хотела помочь!
— Конечно. Помогла. Очень. Мы теперь живём как монахи, только без просветления. И знаешь, что самое смешное? — Дарья наклонилась вперёд. — Ты даже не говоришь: «Даша, я виноват». Ты говоришь: «Продадим твою однушку». Как будто вина — общая, а имущество — моё.
Дима сжал челюсть.
— Я работаю не меньше твоего.
— Да. И при этом ты умудрился подписаться на кредиты, не прочитав, что подписываешь. Великое искусство.
Он встал и прошёлся по кухне, задел плечом табуретку. Табуретка жалобно скрипнула, как будто тоже была против продажи однушки.
— Ты язвишь, потому что тебе легко, — сказал он. — У тебя есть подушка.
— Подушка? — Дарья рассмеялась коротко. — Ты называешь мою квартиру «подушкой»? Мою единственную страховку на случай, если муж решит ещё раз «поверить людям»?
— Ты меня сейчас унижаешь.
— А ты меня сейчас пытаешься ограбить. У нас разные жанры.
Дима остановился.
— Нормально. Значит, я для тебя — вор.
— Ты для меня сейчас человек, который нашёл самый простой способ не отвечать за свои решения: переложить их на меня.
Она поднялась, подошла к окну. На дворе светились окна соседнего дома, в каждом — своя маленькая жизнь: кто-то ругался, кто-то смотрел сериал, кто-то делал уроки. Дарья подумала: «Вон там, в третьем подъезде, наверняка тоже кто-то сейчас говорит “мы семья” и тянет ручку к чужому».
И вдруг ей стало смешно. Не весело — смешно, как от абсурдного анекдота, который внезапно оказался твоей биографией.
— Ладно, — сказала она, не оборачиваясь. — Давай вспомним, как мы сюда пришли. Для ясности.
В тот день Дарью отпустили пораньше. В офисе вырубило свет, начальник сделал вид, что это стратегическое решение, и велел всем «идти думать дома». Дарья пошла. Она даже порадовалась: можно успеть в магазин, приготовить ужин по-человечески, не на скорую руку.
Ключ повернулся в замке — и сразу стало ясно: дома гости. Из кухни слышались голоса. Димин — приглушённый, осторожный. И второй — звонкий, командный, с привычкой ставить точки вместо запятых. Татьяна Петровна.
Свекровь появлялась редко, но всегда эффектно: как внезапная проверка из налоговой. Улыбка у неё была такая, будто она уже всё знает и сейчас просто уточнит детали.
Дарья сняла обувь, прошла на кухню.
Татьяна Петровна сидела за столом, перед ней стояла чашка чая и блюдце с печеньем. Печенье выглядело так, будто его принесли специально для того, чтобы подсластить разговор, который сам по себе был кислый.
— О, Дашенька! — воскликнула свекровь. — Как вовремя! Садись. Мы тут с Димой обсуждаем одну возможность… просто подарок судьбы!
Дима улыбнулся, но улыбка была нервная — как у человека, который уже подписал договор, но ещё надеется, что его не спросят.
— Что за возможность? — спросила Дарья и села.
— Виктор Степанович! — торжественно произнесла Татьяна Петровна, будто объявляла выход артиста. — Мой старый товарищ. С ним мы ещё… ну, не важно. Человек умнейший. Он запускает производство. Всё современное, экологичное, перспективное. Упаковка! Понимаешь? Пакеты, коробки, всё вот это. Сейчас же все кофейни, доставки… рынок огромный!
Она говорила быстро, с удовольствием. Это был её любимый жанр — «я знаю, как надо жить».
— Ему нужны инвесторы, — продолжила она. — Вкладываешь три миллиона — получаешь долю и доход каждый месяц. Представляете? Доходность фантастическая. И не какая-то там игра в воздух. Реальное производство.
Дарья сразу насторожилась.
— Доходность сколько?
Татьяна Петровна радостно подняла два пальца.
— Двадцать процентов.
— В год?
— В месяц, — гордо сказала свекровь.
Дарья молча посмотрела на Диму. У Димы в глазах уже стояли моря, машины и слово «пассивный».
— Татьяна Петровна, — тихо сказала Дарья, — а документы? Расчёты? Договор?
Свекровь махнула рукой так, как отмахиваются от мух и от женской «лишней тревожности».
— Да какие документы, когда человек свой! Виктор Степанович порядочный. Я его знаю сто лет. И Дима уже всё понял.
— Я хочу увидеть цифры, — спокойно сказала Дарья. — Откуда такая прибыль. В производстве маржа так не растёт сама по себе.
Татьяна Петровна прищурилась.
— Дашенька, ты слишком… бухгалтерски мыслишь. В бизнесе важно хватать момент.
Дима, до этого молчавший, сказал:
— Даша, мы можем взять кредит. Я всё посчитал. Даже если платить банку, мы всё равно в плюсе.
Дарья почувствовала, как у неё внутри холодеет.
— Ты уже всё посчитал, но не видел договора?
— Договор будет, — поспешно сказала Татьяна Петровна. — Там просто сейчас оформление компании… ты же понимаешь.
— Нет, — ответила Дарья. — Я как раз не понимаю. Если у человека всё серьёзно, документы у него есть в первую очередь.
Татьяна Петровна вдруг изменилась в лице — из радушной тёти превратилась в строгого преподавателя.
— Ты боишься. Боишься риска. С такими установками можно всю жизнь жить от зарплаты до зарплаты.
Дарья сжала ладони под столом.
— Я не боюсь. Я не хочу, чтобы нас обманули.
— Нас? — переспросила свекровь, и в этом «нас» уже звучало «вы». — Это Дима мужчина. Ему решать.
Дарья повернулась к мужу.
— Дима, если ты серьёзно — давай встретимся с этим Виктором Степановичем, поговорим, покажет документы, подпишем нормальный договор.
— Времени нет, — резко сказала Татьяна Петровна. — Там очередь! Кто первый, тот и в доле.
Дарья подумала: «Очередь. Конечно. И почему-то в эту очередь зовут инженера с кредитной историей и женой с квартирой».
Она сказала вслух:
— Если очередь такая, зачем ему мы?
Свекровь улыбнулась натянуто.
— Потому что Дима — надёжный. И потому что мы… семья.
Слово «семья» в её исполнении было как клещ: цепляется и не отпускает.
Через неделю Дима пришёл из банка с договором кредита и лицом победителя.
— Всё, — сказал он. — Я сделал шаг. Или мы так и будем всю жизнь копить на шторы, или начнём жить.
Дарья тогда не закричала. Она просто посмотрела на бумаги и поняла: вот оно — то самое «начнём жить». Только жить будут банк и Виктор Степанович.
Потом были «задержки». Сначала «оборудование не приехало». Потом «оформление». Потом «партнёры». Потом Виктор Степанович стал отвечать раз в неделю, голосом человека, который очень занят и очень уверен, что ему ничего не будет.
А потом он просто исчез из их жизни. Вместе с тремя миллионами.
И началась новая жизнь: без кино, без поездок, без лишних покупок. Дарья взяла подработку — переводы и тексты. Дима ходил мрачный, как будто его наказали за доверчивость. Татьяна Петровна сначала ахала, потом резко перестала быть причастной.
— Димочка, ну ты же взрослый… — сказала она однажды по телефону. — Я ж тебя за руку не тянула.
Дарья стояла рядом и слушала, как у Димы внутри ломается что-то детское: представление о том, что мама всегда на его стороне. Мама была на стороне того, что ей удобно.
И вот теперь, когда они выживали на строгой экономии, Дима принёс своё «решение».
— Продадим твою однушку.
Дарья повернулась от окна.
— Значит так, — сказала она. — Я отвечу. Но сначала ты мне скажешь одну вещь. Ты уже говорил об этом с твоей мамой?
Дима моргнул.
— Ну… да. В общем, мы обсуждали варианты.
Дарья кивнула, будто получила подтверждение очевидного.
— Поняла. И ещё. Ты говорил об этом с Леной?
Лена — его сестра, золовка Дарьи — была отдельным персонажем. Внешне милая, с голосом «я вообще никого не трогаю», но с удивительной способностью оказываться рядом, когда где-то делят имущество.
Дима отвёл взгляд.
— Лена… просто сказала, что так было бы разумно.
Дарья даже улыбнулась.
— Конечно. Лена у нас специалист по разумности. Особенно когда речь о чужом.
— Даша, не начинай на Лену, — устало сказал Дима. — Она переживает.
— Переживает? — Дарья подошла ближе. — Она переживает, что ты с мамой не успеете распорядиться моей квартирой, пока я не очнулась?
Дима хлопнул ладонью по столу.
— Да что ты такое говоришь?! Мы хотим выбраться! Мы задыхаемся!
— Мы? — Дарья подняла брови. — Дим, задыхаешься ты — от своего кредита. Я задыхаюсь от того, что живу рядом с человеком, который в кризис думает не «как исправить», а «что бы у неё забрать».
Он побледнел.
— Ты жестокая.
— Нет. Я уставшая. Это разные вещи.
Дима сел обратно и вдруг заговорил быстро, как будто репетировал этот монолог заранее:
— Слушай. Я понимаю, ты обижена. Но если мы закроем кредит, всё станет легче. Я смогу снова нормально дышать, мы сможем… ну… жить. Я устроюсь на вторую работу, верну тебе всё потом. Клянусь.
Дарья услышала в этом «потом» то же, что слышала в «выплаты со следующего месяца». Слова, которые стоят дешево.
— Ты вернёшь? — медленно переспросила она. — Как ты вернёшь три миллиона, которых уже нет? Ты их не вернул даже себе. Ты хочешь, чтобы я поверила тебе так же, как ты поверил маминому Виктору Степановичу?
— Это другое!
— Чем? — Дарья наклонилась к нему. — Тем, что теперь ставки выше? Теперь на кону не просто деньги, а моё право не быть твоим кошельком.
Дима открыл рот, но тут раздался звонок в дверь.
Они оба замерли. Дарья пошла открывать — и даже не удивилась, увидев на пороге Татьяну Петровну. Свекровь стояла в пальто, с выражением лица «я пришла спасать эту семью от дурной женщины».
А рядом, чуть за её плечом, маячила Лена. В капюшоне, с телефонами, с видом «я тут вообще случайно, просто шла мимо вашего подъезда и решила зайти на семейный суд».
— Здравствуй, Дарья, — сказала Татьяна Петровна так, будто «здравствуй» было предварительным выговором. — Мы на минутку.
— На минутку вы обычно не приходите вдвоём, — ответила Дарья. — Проходите. Раз уж пришли.
Татьяна Петровна вошла уверенно, как хозяйка. Лена проскользнула следом, оглядела прихожую: что где стоит, что можно оценить. Дарье показалось — она сейчас спросит, сколько стоят новые ботинки.
Дима вышел из кухни, увидел их и вздохнул с облегчением: подкрепление прибыло.
— Димочка, — сказала мать, — мы поговорим. Все вместе. Потому что я не могу смотреть, как ты мучаешься из-за… — она бросила взгляд на Дарью, — из-за принципов.
Дарья скрестила руки.
— Мучается он из-за кредита. А кредит появился из-за вашей «возможности».
— Опять ты! — вспыхнула Татьяна Петровна. — Всё бы тебе упрекать! Ты женщина, должна сглаживать!
Лена, стоявшая у стены, наконец подала голос — тонкий, как сквозняк:
— Даш, ну ты же понимаешь, однушка — это актив. Он должен работать на семью.
Дарья повернулась к ней.
— Лена, скажи честно: ты уже придумала, на что вы потратите «семейный актив»? Или вы с мамой сначала хотите закрыть кредит, а потом — «раз уж продали» — купить тебе что-нибудь поближе к центру?
Лена вспыхнула.
— Ты… ты сейчас меня обвиняешь?
— Я сейчас уточняю бизнес-план, — спокойно ответила Дарья. — У вас же это семейная традиция: без документов, но с фантазией.
Татьяна Петровна сделала шаг вперёд.
— Дарья, хватит дерзить. Дима — муж. Он имеет право принимать решения.
— В отношении своей зарплаты — да. В отношении моего имущества — нет.
— Какое «твоё»? — свекровь подняла руки. — Ты замужем! Ты не одна!
Дарья улыбнулась — уже совсем без тепла.
— Вот это самое интересное. Когда Дима брал кредит — я тоже была «не одна»? Мне тоже дали право принимать решения? Или «семья» работает только в сторону моей квартиры?
Дима вмешался:
— Даша, ты опять переводишь всё в конфликт. Я хочу выйти из ямы. Я не могу больше.
— А я не могу больше жить в доме, где на меня смотрят как на банкомат, — ответила Дарья.
Татьяна Петровна резко развернулась к сыну.
— Видишь? Она тебя не поддерживает. Она думает только о себе.
— Я семь месяцев поддерживаю, — сказала Дарья. — Работаю на двух работах. Режу расходы. И всё это — чтобы ваш сын платил за свою доверчивость. Но квартиру я не отдам. И точка.
Лена вздохнула театрально.
— Даша, ну это же не «отдать». Это… перераспределить.
Дарья рассмеялась.
— Перераспределить? Слушай, у тебя в словаре все глаголы такие? «Забрать» — это «оптимизировать», «обмануть» — «переиграть», «влезть в кредит» — «инвестировать»?
— Ты хамка, — сказала Татьяна Петровна. — И всегда такой была. Я ещё тогда, на свадьбе, всё поняла.
Дарья подняла ладонь.
— Стоп. Давайте без экскурсии в прошлое. У нас конкретный вопрос. Вы хотите, чтобы я продала свою квартиру, чтобы закрыть кредит, который Дима взял, поверив вашему знакомому.
— Да! — твёрдо сказала свекровь. — Потому что иначе вы разрушите семью. Ты хочешь, чтобы он всю жизнь платил?
Дарья посмотрела на Диму. Он молчал, но в его молчании было согласие. И это согласие было самым обидным: он уже внутренне решил, что её «нет» — временное, что сейчас мама нажмёт, Лена поддакнет, и всё случится.
Дарья вдруг почувствовала ясность. Не злость — именно ясность.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда вот моё решение.
Татьяна Петровна напряглась, Лена даже чуть подалась вперёд.
— Я не продаю однушку. — Дарья произнесла это медленно, чтобы всем хватило времени услышать. — И более того: я не собираюсь жить с человеком, который вместе с мамой и сестрой приходит ко мне домой и устраивает коллективное выбивание имущества.
— Даша… — начал Дима.
— Нет, Дим. Дослушай. — Она посмотрела на него очень прямо. — Мы живём в квартире, которая оформлена на меня. Её мне передали по семейным документам ещё до нашего брака — да, в семье это называют «наследная», потому что так принято. И вот что: я прошу тебя собрать вещи и переехать к маме. Сегодня.
Татьяна Петровна ахнула.
— Ты… ты выгоняешь мужа?!
— Я предлагаю ему жить с людьми, которые считают нормальным продавать чужое, — спокойно сказала Дарья. — Вам вместе будет уютнее. У вас одинаковые ценности.
Лена возмущённо фыркнула:
— Да ты что себе позволяешь!
Дарья повернулась к ней.
— Лена, ты тут вообще лишняя. Ты пришла зачем? Поддержать брата? Или убедиться, что сделка состоится?
— Мы пришли спасать семью! — выкрикнула Татьяна Петровна.
— Семью спасают иначе, — ответила Дарья. — Сначала признают ошибки. Потом ищут честные выходы. А не приходят втроём давить на одну женщину.
Дима сделал шаг к Дарье, лицо у него было растерянное.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — сказала Дарья. — И чтобы не было спектакля: завтра я иду к юристу. Раздела моей однушки не будет — она куплена до брака. По вашему кредиту я не отвечаю — он оформлен на тебя. Я готова помогать тебе по-человечески, пока ты собираешься, но я не готова платить за вашу семейную самоуверенность квартирой.
Татьяна Петровна побледнела.
— Димочка, скажи ей!
Дима стоял как человек, у которого вынули из рук пульт управления — и вдруг выяснилось, что пульта никогда и не было.
— Даша… — тихо сказал он. — Но мы же… мы же хотели…
— Ты хотел, — поправила она. — Ты хотел. И мама хотела. И Лена хотела. А я — нет.
Она подошла к двери и открыла её настежь.
— Выход там. Дима, вещи соберёшь. Маме и Лене — спасибо за визит. С меня достаточно.
Татьяна Петровна задохнулась от возмущения, Лена что-то забормотала про неблагодарность и «в наше время». Дима медлил секунду, потом словно сдулся и пошёл в комнату.
Дарья осталась в прихожей. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала лестницу до девятого этажа. Но в голове было светло и тихо.
Ирония была в том, что жить легче стало не после закрытия кредита, а после того, как она наконец отказалась закрывать собой чужую дыру.
Дима собирал вещи долго. Молчал. Иногда пытался начать разговор — и каждый раз упирался в её взгляд, в котором больше не было привычной мягкости.
Когда он вышел с сумкой, Татьяна Петровна уже ждала его на лестничной площадке, шептала что-то раздражённо-утешительное. Лена стояла рядом, листала телефон, будто заказывала доставку нового счастья.
Дарья закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. И впервые за много месяцев ощутила, что у неё внутри не сжимается узел при мысли о завтрашнем дне.
Она прошла на кухню. Макароны остыли окончательно. Дарья посмотрела на них и усмехнулась:
— Вот и всё, Даша. Не продала квартиру — и не умерла. Какая неожиданность.
Она поставила чайник. В доме было тихо. Не пусто — тихо. И эта тишина звучала как начало другой, более честной жизни.
— Хватит, Саш! Если твоя родня хочет шведский стол на Новый Год, то пусть идут в ресторан! Я в этом не участвую!