— Раз ты теперь в браке, значит, твоя зарплата — семейная. Давай доступ к приложению, я посмотрю, куда у вас деньги утекают, — сказала Людмила Николаевна так буднично, будто просила соль.
Екатерина даже не сразу поняла, что это не шутка. Чашка с остывающим кофе зависла у губ, пальцы неприятно свело. На кухне было тихо: только старый холодильник гудел, да батарея постукивала, как будто тоже возмущалась.
— Вы сейчас… что попросили? — переспросила она медленно, чтобы не сорваться.
Свекровь сложила руки на столе, ногти аккуратно подкрашены, взгляд плотный, уверенный. Она пришла, как всегда, без предупреждения. Дверь щёлкнула ключом, и Екатерина даже не успела дотянуться до халата.
— Доступ. К счету. Чтобы я видела расходы. Молодые тратят на ерунду, потом удивляются, что на коммуналку не хватает.
— Это мой счет, — Екатерина поставила чашку. Звук получился резкий. — И моя зарплата.
— Было “моё”, пока ты одна жила, — отрезала Людмила Николаевна. — Сейчас вы семья. Значит, всё общее.
Екатерина подняла глаза на Дмитрия. Он стоял в коридоре, в футболке, с телефоном в руке, делал вид, что очень занят экраном. И это “делал вид” било сильнее, чем слова свекрови.
— Дима, — сказала она. — Ты это слышишь?
Дмитрий кашлянул, почесал шею. Жест, знакомый до тошноты: так он всегда тянул время, когда надо было выбрать сторону.
— Кать, ну… мама просто переживает, — выдавил он.
— Переживает? — Екатерина повернулась обратно к Людмиле Николаевне. — Переживания — это “как вы там устроились”, “не голодаете ли”. А вы требуете доступ к моим деньгам.
— Я не требую, я предлагаю. Для порядка, — свекровь чуть наклонилась вперед. — Дима мне вчера сказал, что ему на обед не хватило. Нормально? Мужик занимает у коллеги, а у жены на карте лежит.
Екатерина посмотрела на Дмитрия снова. Тот будто стал меньше ростом.
— Ты занимал? — спросила она.
— Ну… там задержка была… — пробормотал он. — Я не хотел тебя дергать.
— Дергать? — она усмехнулась без радости. — То есть у коллеги занять — нормально, а у жены спросить — “дергать”.
— Мужчина не должен клянчить, — вставила Людмила Николаевна и победно кивнула. — Вот. Я же говорю: общий бюджет решает всё.
Екатерина вдохнула, стараясь удержать голос ровным. Ей вдруг стало жарко, будто кто-то включил плиту прямо под ребрами.
— У нас уже есть договоренность, — сказала она. — Мы скидываемся на общие расходы поровну. Остальное — личное. И это работает.
— Работает? — свекровь подняла брови. — У вас в квартире коробки до сих пор не разобраны, на кухне бардак, а ты мне про “работает”. Ты, Катя, слишком вольно себя чувствуешь.
Эта фраза ударила в самое слабое место — туда, где Екатерина еще недавно пыталась быть вежливой, терпеливой, “не портить отношения”. И вспомнилось, как всё начиналось.
Переезд в бабушкину квартиру Дмитрия должен был быть их стартом — маленьким, но своим. Обычный девятиэтажный дом на окраине: двор с облезлой каруселью, на лавочках вечные бабушки, у подъезда запах сырости и кошек. Зато метро рядом, работа недалеко, и не надо платить за съем.
В первый день Дмитрий носился по комнате с шурупами и радостно напевал, как мальчишка, которому подарили конструктор.
— Кать, где у нас эта… крестовая штука? — спросил он, ковыряясь в коробке с инструментами.
— Вон в той, с надписью “кухня”, — ответила Екатерина, стараясь не наступить на пленку и не навернуться.
Комната была завалена картоном, пакетами, сумками. Пахло свежей краской и чем-то новым, даже если вокруг стояли старые бабушкины шкафы. Екатерина тогда улыбалась часто и легко: казалось, что они правда вдвоем — команда. Слово “вдвоем” было почти физическим, теплым.
Вечером они сидели на полу, прислонившись к еще не поставленному дивану, пили чай из разных кружек — какие первые попались. Разговаривали о мелочах: где повесить зеркало, какой коврик купить, кого позвать на новоселье.
— У нас всё получится, — уверенно сказал Дмитрий. — Мы же вместе.
Екатерина тогда поверила так просто, как верят в хорошую погоду, когда утром светит солнце.
Первые недели брака были похожи на нормальную, живую жизнь. Утренние сборы, обеды на работе, вечерние разговоры. Иногда они ругались из-за бытового — кто забыл купить пакет для мусора, кто не вынес ведро, — но это были короткие искры, которые быстро гасли. Екатерина работала бухгалтером в небольшой фирме, зарплата была достойная. Она привыкла держать себя на плаву сама и гордилась этим. Дмитрий получал примерно столько же, менеджерил в строительной компании. Они спокойно договорились: общие расходы — вместе, личные — каждый сам. Это казалось взрослым и честным.
А на третий день после переезда в дверь вошла Людмила Николаевна.
Не позвонила. Не написала. Просто щёлкнула ключом и появилась в коридоре, как хозяйка.
— Доброе утро, — сказала она, снимая сапоги. В руках пакеты, из пакетов пахло выпечкой и чем-то мясным. — Я подумала: вы тут голодные сидите, пока обустраиваетесь.
Екатерина растерялась, как человек, которого застали в его же ванной комнате.
— Здравствуйте… спасибо. Проходите.
Свекровь прошла на кухню, разложила контейнеры, банки, пакетики. Движения уверенные, без лишней суеты — так раскладывают вещи у себя дома.
— Ну что, показывайте, что вы тут устроили, — сказала она и окинула кухню взглядом ревизора. — Посуда с вечера стоит? Жена должна следить.
Екатерина дернулась было объяснить, что они устали, что коробки, что работы, но остановилась на полуслове. Она вдруг почувствовала: оправдываться — значит сразу признать право Людмилы Николаевны оценивать.
Дмитрий вышел из комнаты сонный, почесывая волосы.
— Мам? Ты чего так рано?
— У меня ключ, Димочка. Это же семейная квартира. Я сюда всегда могла прийти.
“Семейная” — слово прозвучало как печать. Екатерина посмотрела на Дмитрия, ожидая хоть тени неловкости. Но он только кивнул, будто это действительно само собой.
С того дня свекровь стала приходить часто. Сначала два раза в неделю, потом чаще. Всегда “по делу”: то принести еды, то “помочь разобрать”, то “проверить, как вы тут”. Она открывала шкафчики, заглядывала в холодильник, переставляла кастрюли. Могла без предупреждения передвинуть табурет, потому что “так удобнее”.
— Катенька, ты рубашки Диме гладишь? — спрашивала она медовым голосом, который почему-то раздражал сильнее, чем прямой приказ.
— Глажу, — отвечала Екатерина, сжимая тряпку.
— Видимо, торопишься. У него воротник вчера был… ну, скажем так. Мужчина должен выглядеть достойно.
— У нас был сложный день.
— У жены не бывает “сложных дней”, — уверенно резала Людмила Николаевна. — Есть дом и есть обязанности.
Екатерина пыталась говорить с Дмитрием. Сначала мягко.
— Мне неприятно, что твоя мама приходит без предупреждения.
— Да ладно тебе, она же помогает, — отмахивался он. — Ей спокойнее, когда она видит, что у нас всё нормально.
Потом она говорила жестче.
— Дима, она переставила мои вещи. Она лазит по шкафам.
— Ну и что? — он раздражался. — Ты слишком остро реагируешь. Это же мама.
И каждый раз “это же мама” звучало как оправдание всему. Екатерина ловила себя на мысли, что в их квартире есть три человека. Причем третий — главный.
Уровень “помощи” рос. Свекровь комментировала, что Екатерина покупает “слишком много молочного”, что “не надо тратить на кофе, есть обычный в пакетиках”, что “коммуналку надо оплачивать в один день, так правильно”. Она могла прийти вечером и с порога заявить:
— Чем кормить будешь? Только не жареным. Диме такое нельзя, я знаю.
Екатерина однажды молча выключила плиту, просто чтобы прекратить спор. Потом закрылась в ванной, смотрела на свое отражение и думала: “Я что, реально это терплю? Я взрослая женщина. У меня работа, зарплата, мозги. Почему я здесь как ученица на практике?”
А потом было хуже.
Людмила Николаевна начала обсуждать деньги. Сначала намеками.
— Молодые сейчас вообще не умеют копить, — говорила она, листая какие-то акции в телефоне. — Всё на ерунду. Потом дети появляются — и начинается: “ой, денег нет”.
Потом прямее.
— А вы как бюджет ведете? У вас, надеюсь, не раздельно? Это же неправильно. В семье всё должно быть вместе.
Екатерина пыталась держать линию вежливо, но твердо:
— Мы договорились. Нам удобно так.
— Удобно — не значит правильно, — отрезала свекровь.
И вот теперь она сидела напротив и требовала доступ к банковскому приложению, как будто это мелочь, как пароль от вайфая.
— Нет, — сказала Екатерина уже в настоящем, глядя прямо. — Я не дам вам доступ. Ни к приложению, ни к счету. Ни к чему.
Свекровь будто не услышала. Даже улыбнулась — коротко и холодно.
— Ты сейчас характер показываешь? Думаешь, так и должно быть? Муж — отдельно, жена — отдельно?
— Я думаю, что мои деньги — не ваш инструмент, — ответила Екатерина. — И не способ меня строить.
— Ты мне ещё про воспитание расскажи, — Людмила Николаевна встала, и стул скрипнул. — Дима! Иди сюда. Пусть при тебе повторит.
Дмитрий шагнул на кухню неохотно. Лицо у него стало напряженным, как перед разговором с начальником.
— Кать, ну что ты опять… — начал он.
— “Опять” — это когда я прошу тебя не отдавать ключи от нашей квартиры твоей маме? Или когда прошу тебя сказать ей, что она не должна лезть в наши покупки? — Екатерина почти не повышала голос, но внутри уже шло по нарастающей, как поезд, который не остановить. — Сейчас она хочет доступ к моим деньгам. Ты согласен?
Дмитрий посмотрел на мать. Та смотрела на него как на ученика: “ну, скажи правильно”.
— Я… думаю, мама в чем-то права, — выдавил он. — Мы же семья. Может, действительно проще всё объединить.
Екатерина моргнула. Слова, казалось, встали стеной между ними.
— Объединить — это между нами. Не между мной и твоей мамой, — произнесла она медленно. — Ты понимаешь разницу?
— Да не будет она тебя контролировать, — раздраженно сказал Дмитрий. — Ты всё драматизируешь. Мама просто порядок любит.
— Порядок? — Екатерина усмехнулась. — Порядок — это когда человек спрашивает: “можно я зайду?” Порядок — это когда не открывают дверь ключом без звонка. Порядок — это когда не распоряжаются чужой зарплатой.
Людмила Николаевна хлопнула ладонью по столу.
— Чужой? — переспросила она. — Ты уже и сына моего называешь чужим?
— Я называю чужой мою карту в ваших руках, — спокойно сказала Екатерина. И удивилась сама себе: в голосе не было истерики. Была только усталость, густая, как поздний вечер.
— Катя, хватит, — Дмитрий повысил тон. — Не унижай маму.
— Унижаю? — Екатерина повернулась к нему. — Дима, она на моей кухне требует доступ к моим деньгам. А ты говоришь мне “не унижай”.
Дмитрий сжал губы.
— Ты эгоистка. Ты всё время думаешь про “моё”.
Екатерина медленно кивнула, будто записывала для себя.
— Отлично. Значит, так. Я не дам доступ. И обсуждать это больше не буду.
Она вышла из кухни в спальню и закрыла за собой дверь. Сердце стучало глухо, как по батарее. За стеной свекровь что-то быстро говорила Дмитрию — слова не разбирались, но тон был узнаваем: “я же говорила”, “так нельзя”, “поставь на место”.
Екатерина села на край кровати и впервые за долгое время поймала мысль, от которой стало страшно: “А если это не временно? Если так будет всегда?”
Дверь скрипнула. Дмитрий вошел без стука — привычка семьи.
— Кать, ну что ты устроила? — начал он устало. — Мама обиделась.
— А я? — спросила Екатерина тихо.
— Ну… ты тоже… но ты же понимаешь, она… — он запнулся.
— Нет, Дима. Я уже ничего не понимаю. Я понимаю только одно: ты выбираешь ее. Каждый раз.
— Не выбираю! — вспыхнул он. — Просто ты всегда конфликт создаешь. Зачем?
Екатерина посмотрела на мужа и вдруг ясно увидела: он искренне считает, что конфликт — это она. Не вторжение матери, не требования, не ключи, не проверки холодильника. Она — “источник проблем”. И от этого стало пусто.
— Выйди, — сказала она.
— Что?
— Выйди. Мне нужно побыть одной.
Он постоял, будто хотел что-то сказать, но махнул рукой и ушел. Через минуту хлопнула входная дверь — Людмила Николаевна, видимо, ушла демонстративно.
Тишина стала звенящей. Екатерина открыла шкаф и достала сумку. Не потому что уже решила. Скорее потому что руки должны были что-то делать, иначе она бы разнесла эту квартиру — “семейную”, как сказали.
Она складывала вещи аккуратно, как бухгалтер складывает документы: футболки, джинсы, зарядку, косметичку. И с каждой вещью в голове всплывали фразы Дмитрия: “мама переживает”, “ты драматизируешь”, “не унижай”. Словно он годами учился говорить именно так — чтобы не брать ответственность.
Дмитрий вернулся в спальню, увидел сумку и застыл.
— Ты что делаешь?
— Собираюсь, — ответила Екатерина. Голос был ровный, почти чужой.
— Куда?
— К родителям. Потом разберусь.
— Из-за какой-то глупости? — он шагнул ближе. — Кать, ты серьёзно?
Екатерина медленно застегнула молнию.
— Глупость — это когда спорят, какую штору повесить. А это — когда меня пытаются сделать удобной. И ты этому помогаешь.
— Я не помогаю!
— Тогда скажи: “мама, перестань”. Скажи сейчас. При мне. И забери у нее ключ.
Дмитрий отвел взгляд. И этого взгляда хватило.
— Понятно, — сказала Екатерина. — Спасибо.
— Если тебе так плохо, уходи, — вырвалось у него резче, чем он хотел. Но слова уже упали.
Екатерина кивнула.
— Вот теперь ты сказал честно.
Она позвонила отцу. Пальцы дрожали, но номер набрался с первого раза. Отец не задавал лишних вопросов, только коротко сказал:
— Жди у подъезда. Сейчас подъеду.
Пока она обувалась в коридоре, Дмитрий стоял, прислонившись к стене, и молчал. Екатерина ждала, что он скажет хоть что-то другое: “останься”, “давай поговорим”, “я разберусь”. Он не сказал. Только посмотрел на сумку, как на чемодан с чужими проблемами.
Лифт ехал долго, дрожал, как старик. На первом этаже пахло мокрыми куртками и кошачьим кормом. Во дворе под фонарём блестела лужа, кто-то ругался у мусорных баков, где-то лаяла собака. Современная Россия, обыденная, без красивых декораций — зато настоящая.
Отец уже ждал на машине. Екатерина села на пассажирское, прижала сумку к ногам и только тогда позволила себе выдохнуть.
— Ты как? — спросил отец, не глядя пристально, чтобы не давить.
— Нормально, — ответила она автоматически. И тут же поняла: “нормально” — это ложь, но сейчас другого слова не было.
Машина тронулась. Екатерина смотрела в окно на знакомый двор, на темные окна их квартиры — и вдруг телефон завибрировал. Сообщение от Дмитрия пришло почти сразу, как будто он ждал, пока она отъедет.
Экран подсветил салон холодным светом.
Екатерина не открыла сообщение. Пока. Ей казалось, если она прочитает — обратно засосет. А если не прочитает — у неё останется хотя бы несколько минут тишины, в которой можно понять, что делать дальше.
Машина вырулила на проспект, в поток фар, и Екатерина, глядя на телефон, наконец решилась: дальше будет по-настоящему. И легче уже не станет — станет только жестче.
Она все-таки открыла сообщение.
«Катя, ты перегнула. Мама в шоке. Возвращайся домой. Завтра заедем к твоим, поговорим как взрослые».
Слово «заедем» прозвучало так, будто она — не человек, а забытая коробка с вещами, которую можно забрать по пути.
Екатерина медленно заблокировала экран.
— Он пишет? — спросил отец спокойно, не поворачивая головы. Он держал руль уверенно, как держат то, что в жизни не подводит.
— Пишет, — ответила она. И тут же, сама себе удивляясь, добавила: — «Завтра заедем».
Отец хмыкнул.
— Пусть сначала научится спрашивать.
Екатерина смотрела в окно на мокрый асфальт, на рекламу «деньги за 15 минут» на остановке, на людей, которые спешили в свои дела и даже не подозревали, что в чьей-то жизни прямо сейчас все сдвинулось, как мебель после чужой перестановки. И подумала: а ведь она годами считала, что страшно — остаться одной. Оказалось, страшно — жить с человеком, который подписывает тебя под чужой волей.
У родителей пахло стиральным порошком и чем-то знакомым, домашним, но без липкой сладости. Мама встретила на пороге в халате, с заколотыми волосами, и сначала просто молча обняла. Потом отстранилась, посмотрела на сумку и на лицо дочери — и сжала губы.
— Опять эта его мама? — спросила она так, будто уточняла погоду.
Екатерина кивнула.
— И он тоже, — добавила она. — Он… как будто меня там нет.
Мама выдохнула носом и пошла на кухню, уже на ходу набирая воздух для того самого «я же говорила», которое так любят родители. Но вместо этого она поставила чайник и сказала коротко:
— Садись. Сейчас поешь. Потом поговорим.
Это «поешь» было не про еду. Это было про «ты живая, значит справимся».
Ночью Екатерина почти не спала. Лежала в своей старой комнате, где на стене все еще висел календарь, который она не сняла десять лет назад, и слушала, как в соседней комнате храпит отец. Смешно: в квартире было теснее, чем у них с Дмитрием, но дышалось легче. Никто не входил без стука. Никто не открывал шкафы. Никто не смотрел, что у нее в телефоне.
Телефон вибрировал каждые полчаса. То Дмитрий, то незнакомый номер. Она не брала. Под утро пришло голосовое от Людмилы Николаевны. Екатерина нажала — из чистого любопытства, чтобы наконец перестать строить догадки.
— Катя, я не понимаю, что ты себе позволяешь… — голос свекрови был медовый и ядовитый одновременно. — Ты ушла, устроила цирк. Ты разрушила семью. Ты думаешь, будешь жить, как тебе удобно? Нет, девочка. Так не бывает. Ты жена. Ты обязана. Мы завтра приедем. И ты вернешься домой, как положено.
Екатерина выключила на середине. Руки были холодные, как после улицы.
Утром она вышла на работу, как обычно. Метро, давка, чужие лица. На работе все было привычно: счета, платежки, звонки. И в этом привычном вдруг появилось ощущение, что ее внутренний бардак наконец можно разложить по папкам. Она поймала себя на том, что в голове возникает не «почему он так», а «что я делаю дальше». Это было новое и неожиданно приятное.
В обеденный перерыв она увидела пропущенный звонок с неизвестного номера и короткое смс: «Банк. Срочно. Свяжитесь с нами».
Екатерина поморщилась. Она не любила «срочно» в сообщениях. В таких словах всегда пахло манипуляцией.
Перезвонила.
— Екатерина Сергеевна? — вежливый голос. — Вас беспокоит служба безопасности. По вашему паспорту оформлена заявка на потребительский кредит. Вы подтверждаете?
У Екатерины внутри будто что-то щелкнуло и пошло вниз, как лифт без тормозов.
— Что? Какой кредит? — она старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул.
— Заявка подана онлайн сегодня в 09:12. Сумма… — девушка назвала цифру, и от этой цифры у Екатерины пересохло во рту. — Для подтверждения необходим код. Наш оператор фиксирует попытки ввода. Вы осуществляете оформление?
Екатерина медленно опустилась на стул в коридоре, где обычно стояли кулер и коробка с бумажными стаканчиками.
— Нет. Я ничего не оформляю. Я вообще… я на работе. Я не понимаю, как…
— Поняла. Тогда мы блокируем процесс. Вам нужно подойти в отделение с паспортом и написать заявление о мошеннических действиях. Также рекомендую проверить, не было ли утечки данных.
«Утечки данных». Смешно. В ее жизни утечка данных сидела сейчас в бабушкиной квартире, пила чай и рассказывала, как правильно жить.
Екатерина поблагодарила, сбросила и несколько секунд просто смотрела в стену. Потом достала телефон и набрала Дмитрия. Не думая, не выбирая слова. Просто чтобы услышать, как он будет выкручиваться.
Он взял не сразу.
— Да? — голос сонный, будто его оторвали от чего-то важного.
— По моему паспорту пытались оформить кредит, — сказала Екатерина. — Сегодня утром. Это ты?
Пауза. Длинная, неестественная. Как в плохом спектакле, где актер забыл реплику.
— Кать… ты чего? — наконец произнес Дмитрий. — Какой кредит?
— Не делай вид, — она почти шептала, чтобы не разреветься прямо в коридоре. — Кто, кроме тебя, мог иметь мои данные? Паспорт у меня дома… у родителей. Но копии… копии были у тебя. Ты фоткал, когда мы регистрацию делали, помнишь? У тебя в телефоне все было.
— Я… да, было… — он заговорил быстрее. — Но я же не…
— А кто тогда? Твоя мать?
Снова пауза. И в этой паузе было больше правды, чем в любых словах.
— Кать, давай не по телефону, — выдавил Дмитрий. — Давай встретимся, поговорим. Ты сейчас накрутила…
— Я накрутила? — Екатерина резко выдохнула. — Это не я в девять утра оформляю кредит на чужой паспорт. Слышишь меня? Я еду в банк и пишу заявление. И если выяснится, что это вы… вы у меня не «поговорим». У меня будет совсем другой разговор.
Она сбросила, не дожидаясь ответа. Сердце колотилось так, что хотелось прижать ладонь к груди, чтобы не выпрыгнуло.
На работе она написала заявление на отгул, объяснила начальнику коротко: «семейная ситуация, документы». Начальник только кивнул — в бухгалтерии знают: если человек говорит «документы», значит правда плохо.
В банке было душно, люди ругались в очереди, кто-то спорил с охранником. Екатерина стояла у стойки и заполняла бумагу, стараясь писать разборчиво. «Прошу считать оформление кредита мошенническим». Рука дрожала, буквы плясали, но она упрямо выводила каждую строку.
Потом была поездка домой к Дмитрию — точнее, к его бабушкиной квартире, которая вдруг стала «его» и «их семейной», но никак не «их общей». Екатерина поехала не одна — отец настоял.
— Одна ты туда не пойдешь, — сказал он спокойно. — Не потому что ты слабая. Потому что там двое, и оба наглые.
Подъезд встретил тем же запахом сырости. Екатерина поймала себя на мысли: как быстро место становится чужим. Еще недавно это был «наш дом», а теперь — просто точка на карте, где у нее остались документы и часть вещей.
Дверь открыл Дмитрий. Он выглядел помятым, будто не спал всю ночь. За его спиной маячила Людмила Николаевна — в домашнем халате, но с таким лицом, будто пришла на собрание жильцов.
— О-о, приехали, — протянула она. — С папой. Ну конечно. Сама не справляется.
— Я пришла за документами и вещами, — сказала Екатерина. — И за объяснениями. Почему по моему паспорту оформляли кредит?
— Никакого кредита никто не оформлял, — мгновенно отрезала Людмила Николаевна. — Это банки сейчас всем звонят, пугают. Ты опять драму делаешь.
— Банки не «пугают» конкретной суммой и временем заявки, — Екатерина сделала шаг в квартиру. — Дима, ты мне скажешь правду или нет?
Дмитрий мялся, как школьник у доски.
— Кать, ну… мама хотела… — начал он и запнулся.
— Я хотела закрыть одну проблему, — резко вмешалась Людмила Николаевна. — И не надо тут делать из меня преступницу. У нас в семье всегда помогали друг другу.
— Помогали? — Екатерина даже не повысила голос, но в нем появилась такая холодная четкость, что отец рядом чуть приподнял бровь. — Вы решили «помочь», оформив кредит на меня?
— Не оформив! — свекровь всплеснула руками. — Мы только посмотрели варианты. Просто посмотреть. А ты сразу в банк, заявление… Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты на мужа своего кляузу пишешь!
— Я защищаю себя, — Екатерина посмотрела на Дмитрия. — Скажи. Это ты дал ей мои данные?
Дмитрий опустил глаза.
— Она попросила… — выдавил он. — Сказала, что надо просто проверить. У нее… там… долг был. Срочно. Ей бы проценты… — он говорил бессвязно, запинаясь, будто надеялся, что слова сами как-нибудь сложатся в оправдание.
Екатерина почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, но уже не истеричное, а тяжелое, взрослое. Это было не «обидно». Это было «всё».
— То есть вы решили, что мой паспорт — ваша подушка безопасности, — сказала она медленно. — Хорошо. Тогда слушайте меня внимательно. Я забираю вещи. Я подаю на развод. И если хоть одна попытка повторится — я пойду дальше, не остановлюсь.
— Да кто ты такая, чтобы так со мной разговаривать?! — взвилась Людмила Николаевна. — Я мать! Я семью спасаю!
— Вы семью не спасаете, — тихо сказала Екатерина. — Вы ее жрете.
Свекровь открыла рот, но отец шагнул вперед — не угрожающе, просто так, чтобы стало ясно: дальше без спектаклей.
— Людмила Николаевна, — сказал он ровно. — Вы сейчас отойдете. Катя заберет свои документы и вещи. И мы уйдем. Без крика. Вам это тоже выгоднее.
Свекровь дернулась, но, как ни странно, отступила. Наверное, потому что в голосе отца не было ни злости, ни просьбы. Там была констатация.
Екатерина прошла в спальню, открыла шкаф. Вещей было меньше, чем она думала. Ее как будто и правда было в этой квартире «немного». На тумбочке лежали ее папка с документами и… распечатка.
Она взяла лист. На нем был список расходов и доходов, аккуратно составленный — как бухгалтерская таблица, только с чужим смыслом. «Доход Екатерины». «Рекомендовано: сократить личные траты». «Внести в резерв».
Екатерина смотрела на бумагу и ощущала странное: не злость, не боль, а почти брезгливость. Чужая рука лазила в ее цифрах, в ее жизни, и делала вид, что это забота.
Она вышла с папкой и пакетом вещей в коридор.
— Дима, — сказала она, уже у двери. — Ты понял, что ты сделал?
Он поднял глаза. В них было что-то похожее на жалость — к себе, не к ней.
— Я хотел как лучше, — выдавил он. — Мама бы потом все вернула… Мы бы закрыли, и всё…
— Ты хотел как проще, — Екатерина поправила. — Чтобы мама перестала давить — ты подставил меня. Это не «лучше». Это трусость.
— Ты так говоришь, будто я враг, — он попытался возмутиться.
— Ты не враг, Дима, — Екатерина на секунду остановилась. — Враг — это когда человек осознанно хочет тебе зла. А ты… ты просто пустое место. Тебя можно двигать, как табурет. Сегодня мама, завтра кто угодно. И жить рядом с табуретом невозможно.
Людмила Николаевна снова выскочила из кухни:
— Вот! Слышишь, как она тебя унижает! А ты молчишь! Мужик называется!
Дмитрий дернулся, будто его ударили, но опять промолчал.
Екатерина закрыла дверь и, спускаясь по лестнице, почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Не от страха — от того, что напряжение наконец отпустило, как ремень, который долго был затянут до боли.
В машине отец не спрашивал. Просто завел и поехал.
Через неделю Екатерина подала на развод. Без истерик, без «давай попробуем». В МФЦ было людно, кто-то ругался из-за талонов, кто-то заполнял заявления дрожащей рукой. Екатерина поймала себя на мысли: столько людей вокруг тоже рушат и строят свои жизни — и никто не умирает на месте. Жизнь, оказывается, не заканчивается из-за чужих «как положено».
Дмитрий звонил. Сначала злой.
— Ты понимаешь, что ты меня подставляешь? — кричал он в трубку. — Мама теперь переживает, ей плохо!
Потом жалкий.
— Кать, ну давай всё назад… Я поговорю с ней…
Потом даже пытался быть мягким:
— Я скучаю. Мне плохо одному. Ты же знаешь, я без тебя… — и он замолкал, словно ждал, что она сама допишет ему спасительную фразу.
Екатерина не дописывала. Она уже видела: его «без тебя» — это не про любовь. Это про удобство. Про то, что дома должно быть тепло и кто-то должен принимать удары за него.
Параллельно она закрывала вопрос с попыткой кредита: написала заявления, поставила запрет на дистанционное оформление, прошлась по бюро кредитных историй, как по больницам — неприятно, но нужно. Это была новая бытовая взрослая реальность: защищать себя так же привычно, как платить за свет.
Через месяц она сняла студию на окраине. Дом новый, лифт пахнет пластиком, в подъезде камеры и объявления про «соблюдайте тишину». Смешно, но именно здесь, в маленькой комнате с голыми стенами, Екатерина впервые за долгое время выдохнула полностью. Никто не войдет с ключом. Никто не скажет, что «так принято». Никто не будет делать вид, что ее жизнь — приложение, к которому можно попросить пароль.
Первые вечера были тихими и странными. Тишина иногда пугала. Она ловила себя на том, что прислушивается: не щелкнет ли замок, не зазвучит ли чужой голос. Потом смеялась сама над собой, ставила чайник, включала сериал и пыталась заново привыкнуть к мысли, что её дом — это место, где можно не оправдываться.
Работа неожиданно пошла вверх. Начальник предложил повышение: «Ты тянешь сложные проекты, ты спокойная, ты надежная». Екатерина слушала и думала: вот что странно — дома ее называли «эгоисткой», а на работе ценили за ответственность. Значит, дело было не в ней. Дело было в тех, кто привык жить за чужой счет — не только денежный, но и эмоциональный.
Однажды вечером она вышла из офиса позже обычного. Город был мокрый, темный, машины блестели, как рыба на рынке. Телефон снова зазвонил — Дмитрий.
Екатерина уже хотела сбросить, но что-то внутри подсказало: пора закрыть. Не «переждать», не «потом». Закрыть как документ: подпись, печать, архив.
— Да, — сказала она.
— Кать… — голос у Дмитрия был усталый. — Давай встретимся. Пожалуйста. Я… я хочу нормально поговорить.
Они встретились в обычном кафе возле метро. Пластиковые стулья, шум, люди с подносами. Дмитрий пришел раньше, сидел у окна, мял салфетку. Он похудел, под глазами синяки. Когда-то она бы пожалела. Сейчас — просто отметила факт.
— Привет, — сказала она.
— Привет… — он поднялся, будто хотел обнять, но остановился на полпути. — Как ты?
— Нормально, — ответила Екатерина. — У меня всё стабильно.
— Я рад… — он кивнул и тут же добавил: — Слушай, я… я понимаю, что был неправ. Я реально был неправ.
Екатерина молча ждала.
— Мама… — Дмитрий сглотнул. — У нее долги. Она влезла… давно. Я не знал сначала. Потом узнал. Она сказала: «Если ты мужик, решай». И я… я начал крутиться. Я думал, что мы перекроем, потом вернем. Я не хотел тебя подставлять.
— Но подставил, — спокойно сказала Екатерина.
— Да. Я идиот, — он резко потер лицо ладонью. — Я знаю. Я думал, ты поймешь. Ты же… ты всегда разумная.
Екатерина тихо усмехнулась.
— Ты сейчас говоришь так, будто «разумная» — это та, кто терпит.
— Нет! — он вспыхнул. — Я просто… я привык, что мама решает. Она всегда решала. Я не умею ей перечить.
— Это видно, — Екатерина отпила воды. — И знаешь, в чем проблема? Ты не учишься. Ты просто ищешь женщину, которая будет молча тащить. Сначала мама тащит тебя, потом жена, потом… кто-нибудь еще.
— Катя, я люблю тебя, — сказал Дмитрий вдруг, слишком быстро, как выстрел.
Она посмотрела на него внимательно. Не зло. Почти профессионально — как бухгалтер смотрит на цифры, проверяя, не врёт ли отчет.
— Любишь? — переспросила она. — Тогда почему ты выбрал рискнуть мной, а не поссориться с мамой?
Дмитрий опустил глаза.
— Я боялся, — выдавил он.
— Я тоже боялась, — сказала Екатерина. — Только я боялась потерять себя. И знаешь что? Я наконец перестала бояться.
Он дернулся, как будто хотел схватить ее за руку, но остановился.
— Дай шанс, — попросил он глухо. — Я съеду от мамы. Я… я заберу ключ. Я всё сделаю.
Екатерина покачала головой.
— Ты говоришь «сделаю», когда уже прижало. Когда у тебя не осталось удобного варианта. А мне не нужен мужчина, который становится взрослым по расписанию чужих угроз.
— Ты жесткая, — прошептал Дмитрий. — Ты стала жесткой.
— Я стала нормальной, — ответила Екатерина. — Просто рядом с вами это казалось жесткостью.
Он молчал долго. Потом тихо спросил:
— Значит, всё?
— Да, — сказала она. — Я не вернусь. И развод доведу до конца.
Дмитрий кивнул, будто ему дали диагноз.
— Мама будет… — начал он.
— Меня не интересует, что будет мама, — перебила Екатерина. И в этом «не интересует» было больше свободы, чем во всех ее прежних попытках быть хорошей.
Они разошлись у выхода: он — к метро, она — в сторону остановки. Екатерина шла и чувствовала странную легкость, как после долгого тяжелого ремонта, когда наконец вынесли строительный мусор. Да, грязно. Да, устало. Но можно жить.
Через несколько недель пришло письмо: заявление о разводе принято, дата назначена. В тот же день позвонили из банка: попытка оформления кредита официально признана мошеннической, процесс закрыт, отметка снята.
Екатерина положила трубку и долго сидела на кухне своей маленькой студии. За окном кто-то ругался на парковке, в соседней квартире играла музыка, на подоконнике остывал чай. Обычная жизнь — без красивых слов, зато честная.
Телефон вибрировал: сообщение от коллеги.
«Завтра отмечаем сдачу проекта. Пойдешь?»
Екатерина посмотрела на экран и вдруг поняла, что улыбается без усилия — не «надо улыбаться», не «показать, что всё хорошо», а просто потому что внутри правда стало спокойнее.
«Пойду», — ответила она.
Потом встала, открыла шкаф — там висели ее вещи, аккуратно, как ей удобно. На полке лежали документы, ее папка, ее порядок. Без чужих таблиц, без чужих «как правильно».
И в этой простой бытовой картинке — шкаф, тишина, чай — была самая важная победа: она снова принадлежала себе. Только себе.
— Твоя новая квартира теперь наше семейное общежитие! Мы уже заселили туда Мишу с женой и ребёнком.