— Ты мне деньги не перевела. Ты вообще нормальная, Полина? — голос Марины Николаевны в трубке резанул так, будто она не звонила, а ломилась ногой в дверь. — Пятое число прошло. Я что, у тебя милостыню прошу?
Полина стояла у окна в офисной кухоньке, смотрела на серый январский двор: сугробы с чёрными боками, песок, реагент, хруст под ботинками у проходной. После праздников город был особенно злой и уставший — как будто никто не отдыхал, а просто сидел и ждал, когда можно снова ругаться.
— Марина Николаевна, я вам не «вообще». Я просто… — Полина втянула воздух, чтобы не сорваться. — Я не буду пока переводить.
— «Пока»?! — свекровь аж захлебнулась. — Ты слышишь себя? Я на что жить должна? На пенсию? На эти копейки?
— У меня сейчас запуск. Мы со Светой помещение берём, ремонт, оборудование… Мне нужны все деньги в оборот. Это временно.
— Временно — это когда лампочка перегорела. А ты мне тут бизнес свой! Ты про семью думала? Про мужа? Про его мать?
Полина прижала телефон к уху сильнее, будто так можно удержать слова, чтобы они не вышли наружу и не врезались в собеседницу.
— Я думала. И про семью, и про мужа. И два года переводила вам пятнадцать тысяч. Регулярно. Без напоминаний.
— Ну и что? — Марина Николаевна резко выдохнула. — Ты считаешь, что раз два года дала — можешь теперь бросить? Ты мне должна, Полина. Ты в семью пришла. В мою. Я Пашу одна подняла, ты знаешь?
— Знаю.
— А теперь ты его в свою жизнь затаскиваешь и думаешь, что я там лишняя! — свекровь понизила голос, и от этого стало ещё хуже. — Ты ж его под себя подмяла. Он слова против не скажет.
Полина глянула на часы: обед кончался. За дверью кто-то хлопнул холодильником, запах растворимого кофе и мандариновой кожуры тянулся по коридору.
— Марина Николаевна, я не спорю. Я сообщаю. Переводов не будет какое-то время.
— А лекарства? А коммуналка? Ты хочешь, чтоб я по соседям бегала?
— Паша может помочь, — сказала Полина и сама услышала, как холодно это прозвучало. — Это его мама.
— Ой, вот не надо! — взвизгнула свекровь. — Он что заработает? Там завод, там копейки! Это ты у нас вся такая… менеджерша. На каблуках. С зарплатой.
Полина закрыла глаза. Внутри уже поднималась та знакомая злость — не громкая, а вязкая, как грязный снег у бордюра.
— Мне пора, — сказала она. — Я на работе.
— Конечно. Тебе же важнее. — Марина Николаевна перешла на шёпот, но шёпот этот был как плевок. — Запомни: не помогаешь матери мужа — значит, ты чужая.
Полина молча нажала «сброс». Телефон погас, а руки ещё минуту держали его, будто он был горячий.
Через час она вышла из офиса — январь уже темнел в четыре. На остановке ветер продувал насквозь, люди стояли молча, уткнувшись в экраны. Полина ехала в маршрутке, слушала, как у водителя дребезжит зеркало, и думала: «Вот оно. Теперь начнётся».
Дома было тепло и пахло жареным луком. Павел возился у плиты, в футболке и домашних штанах, на которых давно жили пятна, как у всех нормальных мужиков.
— Привет, — Полина сняла ботинки и, не раздеваясь, прошла на кухню. — Твоя мама звонила.
Павел даже не обернулся, только плечи напряглись.
— Опять?
— Да. И давай сразу: я ей сказала, что переводы ставлю на паузу.
— Полин… — он наконец повернулся. — Я же просил… аккуратно.
— Я аккуратно и сказала. Она меня — не аккуратно.
Павел вздохнул, как человек, который заранее знает финал, но всё равно вынужден смотреть.
— Чего она?
— «Ты чужая». «Ты меня бросила». «Ты подмяла Пашу». Полный набор.
— Ну она… — Павел махнул рукой, не договорил. — Она привыкла.
— Паш, «привыкла» — это когда чай без сахара. А это — когда на тебя кричат, как будто ты ей что-то украла.
Павел сел напротив, поставил тарелки, попытался улыбнуться.
— Я поговорю.
— Нет, — Полина подняла ладонь. — Ты не будешь говорить «мам, ну не нервничай». Ты либо ставишь её на место, либо… либо я сама буду ставить. И тебе не понравится.
Он посмотрел внимательно, без обиды, скорее с усталостью.
— Полин, я на твоей стороне. Просто… она одна. Ей тяжело.
— А мне легко? — Полина сама удивилась, как быстро сорвалась. — Я работаю, вкалываю, ещё салон этот тяну. И вместо поддержки я получаю истерику.
— Ты же сама решила, — тихо сказал Павел.
— Я решила, да. Но это не значит, что меня можно жрать.
Он замолчал. В кухне тикали часы. За окном кто-то скреб лопатой снег по асфальту — скрежет, как по нервам.
— Света звонила? — спросил Павел, чтобы сменить тему.
— Да. Мы завтра едем смотреть помещение.
— Ну… молодцы, — Павел улыбнулся и тут же отвёл глаза.
Полина это заметила.
— Что?
— Ничего.
— Паш, не начинай. У тебя на лице написано «ничего» так, что его с лестницы видно.
Павел взял вилку, поковырял еду.
— Я просто думаю… вдруг не выгорит?
— Вдруг не выгорит — мы переживём. Но если я сейчас не сделаю — я себя не прощу. Я и так два года терплю «вдруг» от всех: вдруг мама обидится, вдруг ты расстроишься, вдруг что скажут. Хватит.
Павел кивнул, но по глазам было видно — не только про «вдруг» он думает.
На третий день, в субботу, когда Полина вернулась с просмотра помещения — мёрзлая, с пакетом документации и раскрасневшимися щеками — в домофон позвонили.
— Открой, — сказал женский голос, знакомый до оскомины. — Это я.
Полина замерла. Павел был в душе. Полина посмотрела на дверь, на домофон, на свою сумку. И нажала кнопку.
Через минуту Марина Николаевна уже стояла на пороге, в пуховике, с мокрым подолом и таким лицом, будто приехала не к сыну и невестке, а на разборку.
— Ну здравствуй, — сказала она и, не спрашивая, прошла внутрь. — Поговорим.
— Поговорим, — спокойно ответила Полина, хотя сердце уже колотилось. — Только без театра.
— Театр у тебя будет, — свекровь сняла сапоги и швырнула их так, что песок посыпался на коврик. — Ты думаешь, я не понимаю? Ты нас отрезаешь. Ты хочешь, чтоб Паша был только твой.
Полина опёрлась на косяк, скрестила руки.
— Марина Николаевна, вы пришли зачем? Убедить меня, что я плохая?
— Я пришла сказать прямо, — свекровь подошла ближе. — Ты не имеешь права прекращать помощь. Ты теперь семья. Ты обязана.
— Обязана? — Полина усмехнулась. — А вы мне кто, чтобы «обязана»?
— Я мать твоего мужа!
— А я жена вашего сына. И это не значит, что мой кошелёк — ваш.
Марина Николаевна вспыхнула.
— Вот! Вот оно! Деньги, деньги! Ты всё меряешь деньгами. А я всю жизнь…
— Я всё меряю поступками, — перебила Полина. — И ваш поступок сейчас — прийти и давить.
— Давить?! — свекровь повысила голос. — Я прошу по-человечески! Мне тяжело!
— По-человечески — это поговорить спокойно. А вы с порога: «обязана». У вас есть пенсия, у вас есть квартира, вы можете подработать хотя бы пару часов — вы бодрее меня ходите.
— Ах ты… — Марина Николаевна сделала шаг. — Ты мне ещё расскажешь, как жить?
Полина почувствовала, как у неё в груди всё поднимается к горлу.
— Расскажу, если вы пришли командовать в моей квартире.
— В твоей? — свекровь усмехнулась с презрением. — У вас семья. Всё общее.
— Нет. Эта квартира была куплена до брака. На мои деньги. И сейчас вы либо говорите нормально, либо уходите.
Марина Николаевна замолчала, тяжело дыша. Потом вдруг спокойно, почти ласково:
— Полина… ты умная. Ты красивая. Ты же понимаешь, что мужчину надо беречь. Паша у меня мягкий. Его легко сломать. И если ты сейчас встанешь поперёк… он уйдёт. Ко мне.
— Он взрослый человек, — сказала Полина, чувствуя, как руки холодеют. — И это звучит как угроза.
— Это не угроза. Это правда, — Марина Николаевна наклонилась вперёд. — Не хочешь помогать матери мужа — значит, ты чужая. И сыну моему ты тогда тоже… чужая.
Полина медленно подошла к двери и распахнула её.
— Выходите.
— Ты чего? — свекровь растерялась на секунду.
— Выходите, Марина Николаевна. Сейчас.
— Я сына жду!
— Выходите. Сына ждите у себя. Или в подъезде.
Марина Николаевна покраснела, схватила сумку, накинула пуховик, бормоча что-то про неблагодарность. Полина не отвечала. Она просто держала дверь открытой, пока свекровь не ушла.
Когда Павел вышел из ванной, волосы мокрые, на лице — удивление:
— Кто звонил? Я слышал…
Полина повернулась к нему. Глаза у неё были сухие, но голос дрожал.
— Твоя мама приходила. Устроила сцену. И знаешь что? Она сказала, что ты уйдёшь от меня. Что я тебе чужая.
Павел опустился на стул.
— Господи…
— Паш. Я больше так не могу. Либо ты ставишь точку, либо это сделаю я. Но тогда у нас будет не разговор, а война.
Он молчал, и в этом молчании было что-то странное — не только страх перед матерью, а ещё какой-то скрытый стыд.
— Полин… — тихо сказал он. — Я… хотел тебе сказать кое-что.
— Что? — Полина напряглась.
Павел сглотнул.
— Только ты не ори. Ладно?
— Паш, не тяни.
Он поднял глаза и выдохнул, будто прыгал в ледяную воду:
— Я… я ей помогал. Не только тем, что ты переводила. Я ещё… с нашей карты переводил иногда. По чуть-чуть. Чтобы она не психовала. И… — он замялся, — и один раз взял рассрочку на лекарства. Потому что она сказала, что ей плохо, что у неё давление, что ей срочно надо.
Полина медленно села.
— Подожди. С нашей карты? То есть ты… без разговора со мной?
— Я боялся, что ты разозлишься. — Павел говорил быстро, как человек, который хочет, чтобы его быстрее наказали и отпустили. — Ты же и так устаёшь. Я думал, что это мелочь. Ну, пять тысяч, ну, семь… потом десять… Я хотел закрыть, честно. Но там процент… и я… — он опустил глаза. — Я влез.
Полина смотрела на него и не понимала, что сильнее: обида или холодный ужас.
— Сколько? — спросила она очень тихо.
— Полин…
— Сколько, Паша?
Он поднял ладони, будто защищался.
— Семьдесят восемь. Сейчас уже меньше, я плачу. Но… — он сглотнул, — сегодня мне пришло сообщение: просрочка по одному платежу. Я думал, успею до зарплаты.
Полина встала, подошла к столу, взяла его телефон, открыла банковское приложение. Пальцы были деревянные. Там действительно висели переводы: «М.Н.», «Аптека», «Пополнение». И рассрочка. И ещё одна — непонятная — на бытовую технику, оформленная на него.
— А это что? — Полина ткнула пальцем.
Павел побледнел.
— Это… маме… холодильник. У неё старый умер.
— Ты серьёзно? — Полина медленно повернулась к нему. — Ты взял рассрочку на холодильник, когда мы готовим деньги на запуск?
— Я думал… ну что такого… — Павел запнулся. — Она же… она же мать.
Полина посмотрела на него так, будто впервые увидела: мягкий, хороший, привычный — и в то же время способный врать в глаза, потому что «так проще».
— Паш, — сказала она спокойно, но в голосе уже был металл. — Мы сейчас идём и разговариваем как взрослые. Без «я думал». Без «она же». Потому что это не про холодильник. Это про то, что ты выбрал: тихо сливать деньги, лишь бы не быть плохим сыном. А меня выставить крайней.
Павел шепнул:
— Я не хотел…
— Хотел. Просто без слов, — Полина взяла куртку. — Одевайся. Едем к твоей маме. Прямо сейчас.
И пока Павел дрожащими руками искал ключи, Полина уже знала: сейчас всё сорвётся с места, и назад никто не вернётся — и эта мысль, странно, не пугала, а держала, как холодная ясность перед дракой…
…Павел натянул куртку молча, как мальчишка, которого ведут к директору. Полина шла впереди по лестнице, не вызывая лифт — хотелось, чтобы сердце выработало злость в шаги, иначе она просто разнесёт всё словами уже в подъезде.
На улице январь пах сыростью и дымом. Снег был не белый, а серый, как мокрая вата. Машины шуршали по каше, фонари расплывались в лужах. Полина села за руль, Павел рядом, ссутулившись.
— Ты ей сказал, что я прекращаю переводы? — спросила Полина, не глядя на него.
— Я… намекал.
— Намекал. — Полина усмехнулась без радости. — То есть ты позволил ей думать, что это я жадная, а ты — бедный между двух огней.
— Полин, не…
— Не оправдывайся. Лучше вспомни: кто тебе написал «ты уйдёшь ко мне»? Она. Потому что уверена: ты всегда выберешь её истерику, а не нашу жизнь.
— Она не всегда такая, — выдавил Павел.
— Она такая, когда ей отказывают. А ты ей не отказываешь никогда. Даже когда деньги не твои.
Он вздрогнул.
— Они… наши.
— Вот именно. А ты распоряжался один. Это и есть обман, Паш. Нормальный, бытовой, тихий. Самый противный.
Они подъехали к панельной пятиэтажке. Подъезд пах кошками, влажной тряпкой и чужими котлетами. Полина нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу — будто Марина Николаевна стояла с ухом у глазка.
— О! — свекровь сделала вид, что удивилась. — Сынок пришёл. А ты… тоже? — она посмотрела на Полину так, будто у неё в ботинке прилипла грязь.
Полина зашла первой.
— Добрый вечер. Давайте без спектакля. Сядем и поговорим.
— Конечно поговорим, — Марина Николаевна улыбнулась слишком широко. — Я как раз Паше хотела объяснить… кое-что. Воспитание, понимаешь.
Павел остался у двери, не раздеваясь.
— Мам, — сказал он тихо, — хватит.
— Что «хватит»? — свекровь тут же подняла голос. — Я правду сказала! Ты посмотри на неё! Она деньги на себя, на свои мечты! А мать твоя — что? Пусть выживает?
Полина села на табурет, сняла перчатки, положила на стол телефон Павла — как улику.
— Марина Николаевна. Во-первых, мечты — это не преступление. Во-вторых, я знаю, что Паша вам переводил с нашей карты. И взял рассрочки. На лекарства, на технику. Без моего ведома.
Марина Николаевна моргнула — ровно на секунду. А потом лицо снова стало уверенным.
— И что? Он сын. Он должен.
— Должен — пусть. Но я тогда тоже имею право знать, куда уходят деньги семьи.
— Семьи? — свекровь фыркнула. — Ты только про «семью» вспоминаешь, когда тебе удобно.
Полина наклонилась вперёд.
— Мне удобно было два года просто переводить вам деньги и не слушать ваше недовольство? Удобно было терпеть, как вы мне в трубку говорите «чужая»?
— А ты кто? — Марина Николаевна резко хлопнула ладонью по столу. — Ты пришлая! Ты сегодня есть, завтра нет. А я мать! Я — навсегда!
Павел шевельнулся, будто хотел что-то сказать, но не смог.
Полина повернулась к нему.
— Паш. Скажи ей сам. Прямо. Что ты сделал. И что больше так не будет.
Павел сглотнул.
— Мам… я… я правда влез. Я хотел, чтобы ты не нервничала. Я думал, что справлюсь. Но… я соврал Полине. Это неправильно.
Марина Николаевна уставилась на него, как на предателя.
— Ты сейчас… ты сейчас выбираешь её?
— Я выбираю… — Павел запнулся. — Я выбираю… честно.
— Честно?! — свекровь почти закричала. — Честно было бы сказать жене: «у моей матери проблемы, давай решать». А не ставить меня перед фактом, что я должна молчать, пока она свои салоны открывает!
Полина холодно улыбнулась:
— Вот. Вы наконец-то сказали главное: вы не про деньги. Вы про власть. Вам надо, чтобы я знала своё место.
— Да какое место! — Марина Николаевна металась по кухне. — Я просто хочу, чтобы сын был человеком! Чтобы не бросал! Чтобы не забывал!
— Он не забывал, — Полина подняла телефон, пролистала. — Вот переводы. Вот рассрочки. Вы не забыты. Вы — избалованы.
Свекровь резко остановилась.
— Это ты меня сейчас оскорбила?
— Я назвала вещи своими именами.
Марина Николаевна повернулась к Павлу, голос стал сладкий, вязкий:
— Пашенька… ты же видишь? Она тебя унижает. Она тебя учит. Ты мужчина или кто? Ты позволишь ей так со мной разговаривать?
Павел посмотрел на Полину — и на секунду в его глазах мелькнуло то, что Полина уже видела дома: привычка отступить, сгладить, сделать вид, что ничего страшного. Полина даже не сказала ни слова — просто ждала.
И тут Марина Николаевна сделала ход, который, видимо, держала на случай «крайней меры».
— Ладно, — сказала она. — Тогда слушайте. Раз такие умные. — Она подошла к шкафу, выдвинула ящик, достала конверт. — Тут у меня договор. Паша мне обещал, что вы… что Полина… подпишет поручительство, чтобы мне кредит дали на лечение. Он сказал: «Мы всё решим». И я ему поверила.
Полина медленно поднялась.
— Поручительство? Какое лечение? Какой кредит?
Павел побледнел так, что кожа стала серой.
— Мам… ты что делаешь?
— Я делаю то, что должна, — свекровь трясла конвертом. — Раз жена у тебя такая — пусть докажет, что она не чужая.
Полина протянула руку.
— Дайте сюда.
Марина Николаевна отдёрнула.
— Не дам. Ты всё равно не поймёшь. Там всё…
Полина шагнула ближе, и голос её стал низким, опасно спокойным:
— Марина Николаевна, если там мой паспортные данные или моя подпись — это уже не «семейный разговор». Это уголовка. Понимаете?
Свекровь на секунду застыла. И этого хватило Полине, чтобы выхватить конверт.
Павел шепнул:
— Полин, не…
Полина раскрыла бумаги. Договор с банком, анкета, распечатка. И на последней странице — подпись, очень похожая на её, но чуть кривее, будто старательно выводили чужой почерк.
Полина подняла глаза на мужа.
— Это ты?
Павел открыл рот, но не смог произнести ни слова. Марина Николаевна тут же пошла в наступление:
— Это не «он». Это потому что времени не было! Потому что ты бы начала свои принципы! А мне надо было срочно! Мне врач сказал…
— Какой врач? — Полина резко перебила. — Название поликлиники. Фамилия. Дата. Что за «срочно»?
— Ты ещё допрос устроишь! — свекровь повысила голос. — Вот она! Вот истинное лицо! Ей мать мужа умирает, а она…
— Не надо «умирает», — Полина повернулась к Павлу. — Паш. Отвечай. Ты подделал мою подпись?
Павел смотрел в пол.
— Я… — он выдохнул. — Я хотел потом сказать. Я думал, ты подпишешь, когда узнаешь. Мам давила. Она плакала. Я… я не выдержал.
Полина стояла, как будто её ударили не рукой — чем-то тяжёлым, беззвучным.
— То есть ты решил: проще сделать за меня. — Она проглотила ком в горле. — Паш… ты понимаешь, что это конец доверия?
— Полин, — он шагнул к ней, — давай дома…
— Нет, — Полина подняла ладонь. — Тут и закончится. Тут всё и стало понятно.
Марина Николаевна вдруг заговорила быстро, нервно:
— Да что ты раздула! Подпись! Доверие! Ты думаешь, в жизни всё по бумажкам? Семья — это когда друг за друга! А ты… ты как чужая!
Полина медленно сложила бумаги обратно, сунула в конверт, положила на стол.
— Слушайте внимательно. — Голос её был ровный, но от этого свекрови стало не по себе. — Никаких моих подписей. Никаких моих поручительств. Никаких «мы решим». Ваши проблемы — это ваша ответственность и ответственность вашего сына. Но не моя через обман.
Павел прошептал:
— Полина… я исправлю. Я всё закрою. Я…
— Ты уже «исправлял», — сказала она. — Тихо. За моей спиной. И знаешь, что самое гадкое? Не сумма. Не рассрочка. А то, что вы двое — мама и сын — решили, что со мной можно как с мебелью: передвинуть, если мешает.
Марина Николаевна вскрикнула:
— Да как ты смеешь?!
Полина посмотрела на неё внимательно — не с ненавистью, а с усталой ясностью.
— Смею, потому что это моя жизнь. И потому что я больше не хочу жить рядом с обманом, который у вас называется «семья».
Павел сделал шаг, руки протянул — как будто хотел удержать её за рукав.
— Полин, давай поговорим… я виноват…
— Поздно. — Полина надела перчатки. — Я уеду к Свете на пару дней. Мне надо думать. Ты не звони мне с оправданиями. Если хочешь что-то исправить — исправляй делом: закрывай долги, отменяй заявки, и матери скажи, чтобы она больше не лезла в мои деньги.
Марина Николаевна выплюнула:
— Так и знала! Убежишь! Бросишь! Вот вы какие!
Полина уже стояла в прихожей.
— Нет, Марина Николаевна. Я не «убегаю». Я выхожу из вашей игры. И спасибо вам — вы так старались удержать сына, что показали мне, кто рядом со мной на самом деле.
Она повернулась к Павлу.
— Паш. Я любила тебя за то, что ты тихий и добрый. А оказалось — ты просто удобный. И для меня, и для неё. Но жить с человеком, который подделывает мою подпись, я не буду. Всё.
Павел шепнул, уже почти плача:
— Полин…
— Не надо, — сказала она и открыла дверь. — У тебя есть мама. Вот и живи «по-человечески».
На улице было темно и мокро. Полина шла к машине и чувствовала странное облегчение — будто из горла вынули железный крюк. Телефон в кармане завибрировал: сообщение от Светы.
«Ну что? Завтра на объект? Я договорилась с бригадой. И ещё: я нашла поставщика по креслам, цены норм».
Полина остановилась, вдохнула холодный воздух, который пах снегом и выхлопом. И вдруг поняла: её страшило не то, что она одна, а то, что она слишком долго была «удобной» для чужих ожиданий.
Она набрала Свету и сказала ровно, без дрожи:
— Свет, я завтра приеду. И давай так: всё оформляем только на нас. Без «семейных» историй. У меня тут… урок на всю жизнь.
И, выключив звонок, Полина завела двигатель — впервые за долгое время не оправдываясь ни перед кем и не оглядываясь назад.
Долго не мог устранить биение руля при торможении, менял тормозные диски, колодки и не помогло, причину в итоге нашел случайно